Рецепт блинов

— Кто это готовил?! Все в полупустой столовой тут же повскакивали со своих мест, когда в нее с грохотом ввалился генерал Барков. На улице жаркий полдень, душновато даже несмотря на открытые окна, и некоторым показалось, что визит главного сюда — галлюцинация. Он из-за работы нечасто сюда являлся, а сейчас не просто пришел, а чуть ли не прибежал. Весь хмурый и злой. — Я, товарищ генерал! — рядовой по фамилии Осокин наспех вытер руки об фартук и выскочил к Баркову. Тот тут же вручил ему миску с кашей. От резкого движения металлическая ложка вывалилась из остывшей субстанции и рухнула на пол с таким оглушительным звоном, что его наверняка услышали остатки урзыкстанского сопротивления на другом конце города. — Как у тебя наглости хватает все еще стоять здесь, а не драить туалеты?! Осокин едва перехватил тарелку. Он прижал ее к себе так, что размазал кашу по фартуку, но в данный момент это волновало его меньше всего. Генерал орал на него на всю базу, и это видело человек двадцать минимум. — Я- — Попробуй! — он на миг успокоился. — Попробуй свою стряпню. Осокин испуганно глянул в сторону замерших сослуживцев. Те уставились на него точно так же, как и он на них, и ему ничего не осталось сделать кроме как послушаться. Он взял чистую ложку с ближайшего стола, зачерпнул немного каши и съел. Каша как каша. — Ну… — Ну?! — Товарищ генерал, а что не т- — Что не так? Она пересолена! Ты куда вообще смотрел, растыка, когда варил эту х- Барков вдруг запнулся. Он нахмурил широкие темные брови, широко открыв глаза, оттолкнул Осокина и подошел к плите. — Это что? — Блины… — Блины, — Барков кивнул пару раз, улыбаясь. — Блины… а у нас что, каким-то чудом на базе появилась мука? Ты как блины без муки сделал, долбоящер?! — Товарищ генерал, я… ну… как с мукой, так и без… — попытался оправдаться Осокин. — Блины без муки это ебучие омлеты! Научись сначала одну ложку соли в кашу закидывать, а не сто одну, а потом уже за блины берись! — Барков смел поднос с блинами на пол, и те тут же разлетелись по светлой чистой (уже нет) плитке. — Ну так блины без муки это тоже блин- — Рядовой Осокин! — гаркнул Барков так, что солдаты, находившиеся в этот момент в столовой, замолчали еще усерднее. Он хотел свалить на пол еще один поднос, но тупой укол дискомфорта в районе ниже поясницы заставил его просто шлепнуть рукой по столу. Перед тем, как прийти сюда, генерал пообедал. До этого он был хорошенько выебан. — Во-первых, для блинов замешивается тесто, — начал Барков. — В отличие от твоих сраных омлетов… Ж-12 хватало всего, чтобы накрыть собой Баркова. Тот в его руках казался совсем крошечным, и ему это нравилось. Нет, его это заводило, даже в его возрасте. Он любил это непонятное, но очень приятное ощущение нахождения в чужих сильных, мускулистых лапищах, крепких и способных двумя пальцами согнуть половник. Этими же пальцами Ж-12 Баркова разрабатывал, в какие-то моменты медленно, словно выдерживал на медленном огне, намеренно не ускоряясь (даже если был приказ быть быстрее): неспеша кружил по карамельного цвета коже, поглаживал, надавливал по центру входа и проникал почти без особых усилий. Сегодня, буквально полтора часа назад, он делал так же. Пришел к генералу, поскольку тот его вызвал, перекинулся с ним парой слов о происходящем на базе… и уложил на кровать. Раздел. Разделся сам. Даже носки стянул и с него, и с себя. А потом… — Берется, блять, мука… …когда одежда оказалась на полу, Ж-12 снова навалился на Баркова, да так, что хрен скинешь, и тот из серьезного строгого генерала превратился в лужу: пыхтел, сопел в подушку, вжимаясь в нее лицом — Ж-12 же в это время шарил руками по его телу. Огибал шершавыми гигантскими ладонями кожу всюду, поглаживал плечи, ключицы и грудь, проходился по черным волоскам вниз, к мягкому — возраст ведь — животу, парой мимолетных касаний ласкал уже совсем твердый член и накрывал яйца. Он осторожно, даже слишком, на грани издевки, сжимал их и перекатывал в пальцах. — Три-четыре яйца минимум. Разбиваешь их и перемешиваешь… Этим Ж-12 порой вызывал маты в подушку и бессвязные бормотания. При таких ласках Баркову почему-то становилось невероятно стыдно, когда его огромный солдат трогал его именно там, да еще так умело и нагло. Бывало, он перехватывал член у основания, чтобы раззадорить, но яйцам уделял больше внимания. — Просеиваешь муку, вливаешь масло и молоко… После ужасно долгой прелюдии Барков протягивал дрожащую руку и выдвигал ящик из тумбочки около койки. Он не глядя шарился в нем и доставал оттуда тюбик жидкого (от жары поплавился) крема или, что случалось реже, нормальной смазки, а затем передавал Ж-12. Боец, как правило, выдавливал больше половины, чтобы все прошло гладко. Во всех смыслах: и ему, и Баркову нравилось, когда смазки много, пускай она сильнее пачкала простыни и хлюпала так, что наверняка в соседнем здании солдаты это слышали. — Перемешиваешь… Крем красиво смотрелся на чуть смуглой коже. Ж-12 почти любовно собирал его пальцами, проталкивал внутрь, чтобы смазать горячие стенки кишки там; зачерпывал, если что-то вытекало, и отправлял обратно. Он мог с громким «хлюп» вставить сначала большой палец и вытащить его, потом — указательный, после него — средний, и так далее. По итогу Барков пыхтел пуще прежнего и сжимался вокруг ничего, желая — и требуя — большего. Он мог кончить даже от пальцев, да хотя бы от одного, но Ж-12 просто игрался и останавливался, когда растягивал того и чувствовал, что оргазм вот-вот подступит. — Солишь, блять! После пальцев, наконец, появлялся член. Каждый раз Баркову казалось, что он не выдержит, но он неизменно послушно принимал в себя все до основания. Каждый миллиметр большого, длинного ствола, который доставал ему, по ощущениям, до души ну или хотя бы до желудка. В моменты, когда Ж-12 откровенно втрахивал генерала в кровать, тот прижимал дрожащую ладонь к низу живота, втягивая его, и чувствовал под ней, как внутри влажная головка раздвигала податливые горячие мышцы, глубоко толкаясь. Это было волшебно. Настолько хорошо, что даже плохо, но Баркова это не волновало. Все, о чем он мог думать в такие моменты, это об огромном члене не менее огромного солдата, в чьих руках он чувствовал себя ма-аленьким, даже будучи генералом армии — если бы кто-то заглянул в комнату, то подумал, что Ж-12 там один, до того вояка большой. — И сахаришь… Барков иногда касался себя сзади. Он нащупывал анус, скользкий и блестящий от смазки, подготовленный и податливый, касался проникающего внутрь члена, закатывал от удовольствия глаза и хныкал, когда Ж-12 убирал его руку и прижимался сверху, вынуждая просто лежать под горой мышц и принимать в себя разгоряченную плоть. Барков так и делал. Он млел от частого хриплого дыхания над макушкой, жмурился, когда солдат влажными губами проходился по уху, за ним и по виску, по мокрым черным волосам; без конца стонал и охал да ахал в унисон со скрипами кровати. Бедная койка едва выдерживала мощные толчки и грозилась сломаться при очередном глубоком, когда Ж-12 выскальзывал, а затем резко вгонял член обратно. — И жаришь на масле! Все! Весь… процесс… с учетом лобзаний в начале мог занимать около часа, ведь генерал не резиновый и его в любом случае нужно было подготавливать. Но оно того стоило, и уже после, кончив (зачастую без рук), Барков обессиленно обмякал под Ж-12. Он, весь мокрый как мышь, блаженно закрывал глаза, пока тот аккуратно выскальзывал из него, и даже не грозился отправить красить в траву в зеленый, если тот раздвигал его ягодицы, чтобы полюбоваться работой: спермы много, она вытекала и белыми каплями, цепляясь за волоски, застывала. — Все! Вот блины! А не вот эта твоя постная хуйня без муки! Так произошло сегодня, только Барков, вместо того, чтобы еще минут сорок валяться в объятиях своего солдата-великана, вскоре подмылся, привел себя в порядок и решил пообедать. Вот только каша на вкус оказалась не очень. — Усек, Осокин? — спросил Барков и едва заметно поморщился. Его зад сразу после секса чувствовал себя не очень хорошо. — Д-да, товарищ генерал. Возможно, Ж-12 стоит сменить рядового Осокина на посту повара. Уж тесто для блинов-то он месить умеет.