Несс для тебя особенный?

***

POV: Кайзер

Поле содрогалось от волны восторженных криков. Товарищи по команде из блю лока все разом набросились на Исаги, обнимая и празднуя вместе с ним долгожданную победу. Эта атмосфера была наполнена счастьем. Но не для всех. Мир вокруг размывался, постепенно теряя краски. Гул голосов сливался в единую стену звука, но Кайзер будто ничего не слышал. Всё, на чем сейчас было заострено его внимание, — мяч, в сетке ворот. Но не после его удара. И это осознание тяжёлым грузом давило на него, сковывая дыхание в лёгких, словно огромный камень. Он проиграл? Проиграл Исаги. В их личной борьбе за финальный гол, за право быть лучшим на поле. Он потерпел поражение. Ноги подкосились. Он тяжело опустился на колени прямо на газон. В висках стучало, мысли метались, но ни одна не приносила облегчения. Он ведь делал всё правильно? Отбросил слабости. Изменился. Стал сильнее. Почему же этого оказалось недостаточно для его личной победы? Начались поиски ответа. – «В момент, когда мяч попал к Нессу, мои ноги замерли, но Йоичи мгновенно сделал свой следующий шаг. Используя меня и Шидо как преграду, он оторвался от Рина. Затем, увидев, что Несс достигнет нового уровня воображения и сделает решающий пас, побежал на позицию, откуда и забил» – думал Кайзер, осмысляя произошедшее. К горлу начало подступать знакомое чувство, мешающее дышать. Он мимолётно бросил взгляд на Несса, который стоял неподалеку. – «Я ведь мог сделать то же самое. Мог просчитать. Мог увидеть этот момент и воспользоваться им так же, как Исаги. Но не сделал» – он опустил взгляд и беспомощно уставился на свои руки, бессильно свисающие сейчас перед ним; перед глазами отчётливо стояла сцена, развернувшаяся на доли секунды перед финальным ассистом; пальцы раздражённо подрагивали, как если бы они пытались что-то исправить, но уже было поздно, – «Несс. Он, верно, пасовал не старому мне, а новому. Тому, кем я становлюсь. Но, я застопорился. Я не подумал, что он тоже может измениться. В этом причина моего поражения?» Кайзер от досады поджал губы. – «Нет. Не только. Прежде всего я проиграл, потому что отпустил свою злобу к Йоичи. Я... расслабился, играя с ним. Это МОЯ вина!!» – Кайзер злобно стиснул зубы, а руки начали дрожать – «НИКЧЁМНЫЙ КУСОК ДЕРЬМА... Я должен был вернуться истокам моего эго... и...» Волну мыслей вдруг прервала фраза, заставшая врасплох. — Кайзер, — Исаги остановился рядом, тяжело дыша после матча, но его голос звучал уверенно — Несс особенный для тебя? – Что, – Михаэль растерянно моргнул, уставившись на Йоичи. – Для меня он – лишь очередной игрок со скрытым потенциалом, – холодно пояснял парень – А твоя игра долгое время строилась на его верности тебе, я прав? – Исаги говорил спокойно, но в его словах читалось понимание — В решающий момент ты замешкался, подумав о ваших отношениях. Ты попытался его отбросить, посчитав его никчёмным, но тем самым сделал его для себя особенным. Кайзер молчал, тяжело дыша, пытаясь осмыслить каждое слово Исаги. Голова наполнялась всем тем, что он до сей поры не мог понять, и что начинал осознавать только сейчас. Особенный, потому что никчёмный? – Ты пошёл на поводу у своих чувств вместо того, чтобы полностью стать машиной для достижения своей цели. Этот момент решил исход нашей дуэли – сказал Исаги, протягивая к нему руку. – Что ты хочешь? – недоуменно спросил Кайзер, наблюдая за его действиями. – На этом наш контракт на один гол завершён. Спасибо за упорную работу, мой лучший... клоун – с долей презрения обронил Йоичи. Ярость внутри мгновенно вскипела, собираясь вырваться на поверхность. Эти слова задели за живое. Больно. Снова больно. – ПОШЁЛ НАХЕР!! – раздражённо вскрикнул Кайзер, с силой отмахиваясь от его руки. Исаги, не ожидавший такой резкой реакции, слегка отшатнулся, но его взгляд оставался спокойным и даже немного усталым. Он словно был готов к тому, что Кайзер именно так воспримет его слова. Ему больше нечего сказать. Было очевидно, что тот грозился взорваться от переполняющих его эмоций, если ещё хоть слово прилетит в его сторону. Потому Исаги решил просто оставить его наедине с этим. И ушёл.

***

POV: Несс

Несс всё это время продолжал стоять неподалёку, молча наблюдая за происходящим. Он не особо вслушивался в их слова. Просто стоял рядом, как всегда. Взгляд его теперь был полон чего-то большего, чем просто наивное восхищение своим идеалом. В его глазах читалась боль и понимание, как тяжело сейчас его Кайзеру. Он вовсе не разочарован в нём, нет. Это лишь был взгляд человека, который обеспокоенно наблюдал за тем, как его близкий друг рушится под тяжестью собственных амбиций и болью от разочарования в самом себе после поражения в чём-то важном для него. Он давно уже понял, как это важно для Кайзера, быть лучшим во всем и всегда. Быть символом невероятной победы. Он никому не собирался уступать это место. И для Алексиса это со временем стало неоспоримой истиной. Он искренне верил, что тот действительно лучший и достоин им быть. Раз за разом Михаэль поражал его своей силой, творя на поле нечто магическое. И главным желанием Несса теперь являлось – во что бы то ни стало продолжать видеть эту магию, а если повезёт, создавать её вместе с ним. Всё это время сам Несс просто хотел быть рядом. Быть непосредственно очевидцем и участником того, как Михаэль Кайзер достигает всё больших высот, поражая мир своей поистине невероятной игрой. Быть может, он должен был разочароваться в нем, после всего что произошло в этом матче и не только, но Алексис не мог. Не мог поставить на нем крест, списав со счетов, как это сделал Михаэль. Не мог перестать верить в него, потому что это – Михаэль, который когда-то принял его и научил яро отстаивать то, во что веришь. Несс помнил. Помнил первый раз, когда встретил Кайзера — холодного и самоуверенного. Того, кто сразу же завоевал поле, и чей стиль игры был поистине удивительным. Это было честью стать в ряды лучших вместе с таким как он. Кайзер тогда смотрел на него иначе. Не как на слабого, безнадёжного глупца, который слепо следует за тем, чего невозможно достичь. Он понял и принял его таким, какой он есть. Помог раскрыть свои таланты. Научил не сдаваться перед трудностями. С тех пор Несс неотступно шёл за ним. Он видел, как тот пробивал себе путь к вершине, оставляя позади соперников. Видел, как Кайзер стремился подниматься всё выше, не давая себе расслабиться ни на секунду. Как раз за разом доказывал, что он не просто игрок, а настоящий император, умеющий брать ситуацию на поле под свой контроль, заставляя других восхищаться его достижениями и признавать его силу. Несс восхищался этим и хотел быть частью этого пути. Все эти годы, что они играли вместе, Алексис учился у Михаэля. Запоминал каждое его движение, исполнял каждый его приказ, впитывал его стиль и философию. Он становился неотъемлемой частью его игры, делал всё, чтобы Кайзер мог блистать ещё ярче. Это было правильно. Это было естественно. Но теперь, глядя на его опущенные плечи, сжатые кулаки и боль в глазах, Алексис вдруг понял, что в их совместном пути будут не только восхождения. Будут и падения. И это было одно из них. Михаэль Кайзер, которого он знал, сейчас был сломлен. Он проиграл. И не просто кому-то, а Йоичи Исаги. Тому, кто поначалу казался лишь букашкой, пылью, которую не составит труда стереть с пути. Тому, кому он не желал оставлять права на победу, веря до конца в то, что точно сможет её одержать. Несс знал, как тяжело Михаэлю принять это. Как тяжело даже осознать, что несмотря на все усилия, что тот прикладывал, он всё равно не достиг того, чего хотел. Он не смог его обойти и доказать свою силу. И Алексис не собирался оставлять его сейчас, как когда-то Кайзер не оставил его. Как тогда, когда юный Алексис, чуть не потерял веру в собственные силы, а Михаэль помог ему вновь подняться. Как когда-то показал, что вместе они способны творить невозможное. И Несс всё также продолжал верить в это, даже когда сам Кайзер сказал забыть и бросить играть ради него, ведь увидел в этом слабость. Сам Несс понимал, что его чувства в тот момент были для него вовсе не слабостью, как считал Михаэль, а силой. Силой, что движила им. Силой, которую он хотел, но не мог долгое время проявить в полной мере. Силой, которая всегда горела в его сердце ярким огнём, теплом которого ему всегда хотелось поделиться с тем, кто разжёг его. Эта самая сила давала ему ту решимость, благодаря которой он хотел играть в футбол, благодаря которой мог действовать и меняться ради достижения своей цели: «Сделать Михаэля лучшим». Но Михаэль не позволял никому делиться с ним подобным теплом, которое хотел дать ему Алексис. Он отвергал его, словно боялся этого самого огня. Будто это что-то лишнее в его устройстве мира. Даже подпустив Несса к себе ближе, чем кого-либо другого, он продолжал держать безопасную дистанцию, не позволяя тому «подходить слишком близко». Несс это знал. Знал, что Кайзер, как всегда, не примет его поддержки и даже, наверное, снова оттолкнёт, но не мог уйти, как и не мог просто оставаться стоять в стороне. А потому Алексис просто присел рядом, не сказав ни слова. Он не мог помочь Кайзеру сейчас. Не мог его утешить или пытаться оправдать. Он хотел просто показать, что всегда рядом, чтобы в случае чего оказать ему помощь. Это было то, чего он хотел сам.

***

POV: Кайзер

Кайзер сидел на траве, понурив голову, стиснув пальцы в кулаки, глядя перед собой пустым задумчивым взглядом. Всё, что происходило вокруг, казалось теперь таким неважным, незначительным. В его голове гудела тишина, будто всё вокруг потеряло смысл. Внутри него всё сжалось, и единственное, что он чувствовал, – пустота. Даже не смотря на то, что их команда одержала победу во всех матчах, этот факт не доставлял ему радости. Но разве не этого он хотел? С одной стороны, он должен был бы почувствовать удовлетворение от достигнутого, ведь они с Исаги объединились именно ради победы, отбросив своё эгоистичное желание превзойти друг друга. Это было рационально: пойти на сотрудничество ради достижения этой цели. Превзойти своих соперников. И всё же... ощущалось не совсем так, как он ожидал. Хотел ли он всё это время победить лишь с помощью собственного гола? Возможно. Если не до конца отбросил свой эгоизм и гордость. Но тогда почему, несмотря на своё собственное желание, ему доставляло удовольствие просто играть с Исаги, ведя команду к победе вместе с ним? В какой-то момент оно даже пересилило желание завершить игру своим собственным голом, и он отдал ему пас, смирившись с тем, что не забьёт сам. Это было правильно. Рационально. Но… совершенно не эгоистично. Совсем не в духе того, кто считал себя лучшим нападающим. Он действительно пытался всё это время играть ради их общей победы, а не ради собственной. И в тот момент это сильно воодушевляло. Но воодушевляла вовсе не цель, а сам процесс. И вот это его сейчас тревожило. «Почему радость была в их игре? В их взаимодействии, в том, как они дополняли друг друга, двигались, словно части единого механизма? Почему стоило игре закончиться – это приятное ощущение исчезло, оставляя ему лишь воспоминания о себе? И что более странно, почему эти воспоминания были такими яркими, такими живыми, что, возвращаясь к ним, он всё ещё мог испытывать это ощущение, что переживал в тот момент?» Даже сейчас, сквозь пустоту, в его сердце вновь начали пробиваться чувства. Он ощущал ту связь, что возникла между ними в процессе игры, её тепло и силу. Смешавшись воедино они наполняли его чем-то приятным. Это чувство. Удовлетворение. Оно было сильным. Настолько, что даже сейчас заполняло его пустоту. Пусть даже теперь не так значительно. Мало, но всё равно ощущалось как что-то важное. Михаэль будто внезапно нашёл источник этого удовлетворения, который всегда искал. Нашёл то, что возможно когда-то сможет полностью заполнить пустоту в его душе. «От чего же оно пошло?» Он не сразу понял, что именно стало причиной этого удовлетворения. Он всегда искал его в победах, в личных достижениях, в том, чтобы быть лучшим. Он считал, что это для него важно. Но теперь, он, кажется, начал осознавать. Эта связь. Она... была чем-то важным. Чем-то ценным. Ценнее самой победы, ради которой, казалось бы, эта связь и была создана. В тот момент он ощущал себя живым. Гораздо сильнее, чем когда просто демонстрировал своё превосходство над другими, забивая голы в одиночку. Играть вместе с Исаги было по-настоящему... приятно. Когда они действовали как единое целое, работали как команда ради чего-то общего для них обоих, он чувствовал, что не одинок в своей борьбе против соперников. И возможно, это было именно тем, чего ему не хватало — ощущения, что его путь не так уж и одинок. Но сейчас... пустота наполнила его вновь. Чувство, которое ранее доставляло приятные ощущения, теперь окончательно ушло, оставив за собой резкую боль в груди. Внутри будто что-то оборвалось. Словно это была невидимая нить, что связывала его с тем, что он теперь осознавал как нечто важное. Связи больше не было, и он вновь остался наедине с пустотой, которая теперь болезненно ныла, отчаянно требуя, чтобы её заполнили. Погружённый теперь в болезненные размышления Михаэль пытался понять: А знал ли он теперь, как это сделать? Действительно ли та связь являлась тем, что ему нужно? Это – то, чего он всегда хотел? Внезапно важный вопрос стал ещё глубже: Его цель. Основа его эго. Стремление получить любовь. Оно правда состояло в этом? В связи с кем-то? До этого он всегда думал, что только если станет самым сильным и талантливым, если весь мир признает его лучшим, то вместе с этим к нему придёт ощущение любви. Что восхищение и признание его успеха когда-то в будущем заполнят пустоту внутри и принесут то самое удовлетворение, которого он всегда жаждал. Но видимо он ошибался. И вот здесь возникла трещина в его понимании: Он всегда верил, что настоящий успех можно обрести только в одиночку. Что если ты хочешь быть лучшим и добиваться своих целей – ты не можешь зависеть от кого-то. Он строил свою жизнь и свою игру вокруг этого принципа, считая доверие и привязанность окружающих – уязвимостью. А потому сам привязывал к себе других, пользуясь ими, пока это было выгодно. Потому всегда старался держаться в безопасной позиции, на расстоянии, не подпуская никого ближе, чем это было приемлимо для него в данный момент. Он желал всегда оставаться сильным и независимым. А потому ставил себя на позицию того, кто никогда не позволит кому-то управлять собой. Того, кто сам будет управлять чужими слабостями. Того, кто будет отталкивать, пользоваться и контролировать. Ведь пока ты держишь всё под контролем, никто не сделает тебе больно. И вот оно – осознание. Одиночество. Оно вовсе не делало его сильнее. Оно не давало ему того, чего он на самом деле хотел из-за страха. Страха перед близостью. Страха быть уязвимым. Страха вновь испытать боль, с которой пытался бороться. И этот страх всегда мешал ему на пути к достижению своей настоящей цели. Он не хотел быть один. Но очень боялся этого. Боялся так сильно, что даже прятал это желание от себя самого. Он боялся близости, ведь та неминуемо ассоциировалась для него с болью, от которой ему всегда хотелось избавиться. От которой хотелось сбежать. Этот страх жил в нём с самого детства, глубоко укореняясь в его сознании. Ведь тогда, в прошлом, чувство привязанности к кому-то не несло ни тепла, ни поддержки – лишь боль и беспомощность. Это была зависимость. Кандалы, которые связывали его с тем, кто не видел в нём человека. С тем от кого и хотелось сбежать, ведь он был причиной, что вызывала эти чувства. Его отец Тот, кто всегда внушал ему, что он – ничто для него. Что его ценность измеряется лишь его успехами, его послушанием, его способностью быть тем, кем отец хотел его видеть, тем, кем он мог пользоваться. А когда Михаэль не оправдывал его ожиданий... Боль. Крики. Удары. И ощущение собственной беспомощности – всего этого он не мог контролировать. Ему оставалось лишь терпеть, сжавшись в комок, и ждать, когда это закончится. В те моменты он переставал считать себя «человеком». Переставал считать себя «живым», становясь безвольным существом, у которого нет права на слабость, нет права на собственные желания, нет права даже на собственные эмоции. Он был чем-то, от чего всегда ждали лишь одного — беспрекословного подчинения и выполнения требований. Любая попытка отстоять право на самостоятельность – каралась, любое отклонение от ожиданий – наказывалось. Словно он пустое место. Ничтожество, не имеющее право на свою собственную жизнь. Не имеющее право владеть самим собой. Не имеющее право что-то выбирать в этой жизни. Михаэль не хотел жить так. Не хотел быть таким. Не хотел быть ничтожеством. Именно тогда он понял: зависимость – это слабость. Если ты от кого-то зависишь, то позволяешь управлять собой, теряя себя. Теряя возможность жить самостоятельно, а это... то, чего он больше никогда не хотел испытать. Поэтому он построил стены. Отказался от всего, что могло сделать его уязвимым. Решил, что если сам станет тем, кто контролирует – никто не сможет контролировать его. Если сам будет отталкивать – никто не сможет причинить ему боль. Если сам будет пользоваться – никто не сможет использовать его. Это было главным. Он сам хотел стать свободным от всего этого. Хотел почувствовать себя живым. И теперь… Когда он играл с Исаги. Когда тот предложил играть вместе, он впервые сделал шаг навстречу своему страху. Позволил себе довериться. Позволил себе стать уязвимым. Но... он вовсе не чувствовал себя слабым. Не чувствовал себя ничтожеством. Наоборот. Он чувствовал себя сильным. Впервые за долгое время он чувствовал себя не одиноким в своей борьбе за жизнь, и чувствовал, что вместе с Исаги становится сильным. Достаточно сильным для того, чтобы вместе с ним отстоять себя. Отстоять у соперника ту победу, которую они оба хотели. Он понял, что не силён в одиночку, но силён вместе с ним. Йоичи не был тем, кто пытался отнять у него свободу — наоборот давал её. Свободу действий, свободу проявить себя, возможность показать свою силу. Он не терял себя, находясь рядом с ним, а становился собой. Тем, кем хотел быть. И они были равны в этом. В этом желании. А потому помогали друг другу его достичь. И в этом была разница. Это было другое чувство. Другая близкая связь. Видимо, та самая, которую он искал, взамен той, что у него когда-то была. Его не пытались подавить и подчинить, заставляя делать что-то против своей воли. Его поддерживали в том, чего он и сам хотел. Его не пытались превратить в инструмент для своей личной победы. Нет. Эта победа, к которой они шли, действительно была для них общей. В тот момент для них обоих было не важно благодаря чьему голу они её одержат, было важно лишь не отдать эту победу в руки соперникам. Ведь тогда оба остались бы ни с чем. Оба бы проиграли. А они не хотели проигрывать. Поражение значило бы нечто большее, чем просто проигранный матч. Если бы они проиграли, это означало бы, что их воля — ничего не стоит. Что их выбор, их стремление к победе, их борьба — всё это было бы раздавлено чужой силой. Теми, кто смог бы в таком случае управлять их судьбой. Теми, кто взял бы над ними контроль, делая беспомощными перед собой. Он знал, что это значит — быть беспомощным перед тем, кто сильнее. Он знал, каково это — когда твои достижения обесценивают, когда твои усилия обращают в ничто. И он не мог позволить этому случиться вновь. И Йоичи… чувствовал то же самое. Он тоже не мог позволить себе проиграть. Потому что если они проиграют, то вся их воля и свобода, вся их сила в этот момент обесценится и исчезнет. Они снова оказались бы в положении тех, кем управляют. Нельзя было этого допустить. И они оба сошлись на этом, заключив перемирие. И эта связь, этот момент игры... оно действительно имело значение. Имело ценность. Однако... теперь эта связь утеряна. Он вновь остался один. А тот, кто был с ним близок, ушёл, став благодаря ему сильнее и оставив его позади, с ноющей болью где-то в области сердца, от образовавшейся в нем пустоты. И теперь Кайзера мучал вопрос: Как её заполнить сейчас? Как притупить эту боль хоть ненадолго? Он посмотрел на мяч, покоящийся теперь в сетке ворот, после финального гола, как будто пытаясь найти в нём ответы на вопросы, заполняющие его мысли. Вдруг в сознании всплыли воспоминания о том, что всегда было рядом, даже когда он переживал самые тяжёлые моменты в своей жизни. Том, что давало ему причины жить, даже когда его заставляли чувствовать себя ничтожным и беспомощным. Та вещь, что могла быть только под его контролем, ведь не могла по собственной воле уйти или сделать ему больно. Эта вещь всегда являлась самым ценным, что у него есть — его мяч. Он почувствовал, как то непривычно приятное чувство вновь нахлынуло на него, стремясь заглушить боль, и внезапно понял: это чувство, то странное приятное ощущение связи кем-то, что он недавно ощущал, не было для него новым. Это было то же самое чувство, которое он испытывал когда держал свой мяч в руках и когда боролся ради того, чтобы его сохранить. И та связь, когда они с Исаги играли вместе. Она ощущалась как то самое... То, что имело ценность... То, что естественным образом хотелось сохранить, и нести дальше. Однако, кое-что не сходилось между этими двумя ситуациями. Мяч... Он был с ним всегда. Он был всегда на его стороне, что бы Кайзер не делал. Это была единственная вещь, которая полностью принадлежала только ему. Единственное, что он мог назвать своим. Единственное, с чем он мог делать что угодно. Он был тем, что было только в его власти и ничьей больше. И он не мог сам уйти от него, разорвав их связь. И это и было то, что для Кайзера являлось самым ценным в тот момент. Мяч был всего лишь объектом, неживым, не имеющим собственной воли, но именно он был с Кайзером и принимал его абсолютно любым. Даже когда он пытался причинить ему боль, вымещая злобу на нём. И даже когда чувствовал себя одиноким, никчёмным, слабым и беспомощным. Словно был абсолютно таким же как он, и это их объединяло тогда. Эта связь была крепче. Кайзер тяжело вздохнул, продолжая сидеть, уставившись в пустоту перед собой, ощущая, как к горлу начинает подкатывать что-то неприятное. Связь, объединяющая его с кем-то. То, что он только что потерял. Он снова остался один. Как всегда. Как тогда, когда в детстве рядом был только мяч, который не мог его предать, отвергнуть, уйти, сделать больно, как это делали люди вокруг него. Этой связью он дорожил больше. И, кажется, это было тем, чего он всегда хотел. Что для него являлось любовью. Он хотел, чтобы кто-то когда-нибудь дал ему точно такую же связь. Однако он не верил, что такое возможно. Он никогда не ценил вещи вроде дружбы и связей с людьми. Ему это было чуждо. В них не было стабильности и безопасности. Они казались чем-то, что очень легко можно было разорвать. Люди. Они всегда уходили рано или поздно, оставляя его в одиночестве. Они уходили, потому что не могли справиться с его болью. Той, которая порой выливалась на них, заставляя их тоже страдать от этого. Они не хотели и не могли, принимать это. Не хотели чувствовать то же самое. Не хотели разделить его боль вместе с ним. Не хотели мириться с тем, из чего он всегда состоял. А потому всегда предпочитали обходить его стороной. И виноват в первую очередь был он сам. Его желание быть всегда сильным и независимым от связей, его страх перед болью, которую сулила для него близость, стали для него защитой, его неприступной крепостью, как густой кустарник, сплетающийся вокруг него подобно лозам. Они покрывали его с ног до головы и были усеяны острыми шипами, по виду напоминая ветви терновника. Эти лозы были как символом его защиты, так и его проклятием. Шипы этих лоз были холодными и беспощадными. Они росли из его внутреннего страха и неуверенности, и никогда не давали возможности прикоснуться к тому, что скрывалось за ними. Даже если кто-то пытался с любовью или заботой осторожно дотронуться до этих лоз, их касание неминуемо причиняло боль. А когда кто-то агрессивнее пытался пробиться сквозь эту защиту, шипы болезненно вонзались в него, отталкивая от себя хлестким ударом, словно лоза – это кнут, усеянный множеством шипов. Люди не могли войти в его мир, не поранившись. И это их всегда останавливало. И с каждым новым контактом эти шипы становились всё более острыми. Ведь он укреплял свою оборону, убеждая себя всё больше в том, что нуждается в ней. Он не знал, что сам чувствует боль из-за этих шипов, потому что давно привык к ним, но каждый раз, когда кто-то пытался пробиться к нему, он ощущал, как они становятся всё жёстче, всё острее, всё крепче впиваясь в него. Эти шипастые заросли не только отталкивали других, но и постепенно поглощали его, становясь частью его сущности. И хотя он просто защищался, он постепенно терял связь с тем, что могло бы наконец освободить его от этой боли — настоящей близостью. Он сам отталкивал тех, кто потенциально мог бы остаться рядом, и, возможно, даже принять его таким, какой он есть. Но ведь... этого не должно было случиться, верно? Никто из людей не мог быть рядом с ним по-настоящему. Потому что он не такой как они. Он... «не человек» и никогда не считал себя таким. По крайней мере, так убеждал его отец. «Ты – Ничтожество. Бесполезный. Никчёмный. Кусок дерьма» = «Не человек». Эти слова звучат в его голове, снова и снова, отдаются эхом даже сейчас. Они впитались в его сознание так глубоко, что стали для него истиной. Он не был человеком. Люди чувствуют, привязываются, любят. Люди могут быть слабыми, ошибаться, позволять себе доверять другим, и принимают друг друга такими, какие они есть. Но он не мог. Не мог любить. Не мог быть любимым. Не мог позволить себе привязываться. Потому что привязанность делает тебя уязвимым – это повод раздавить тебя, попытаться сломать, не оставив тебе ничего кроме боли. Но так ли это было на самом деле? Где-то в глубине души вдруг пробилось смутное сомнение. Что-то не сходилось. Было ли правдой то, что он не предназначен для любви? Он не знал. Внутри начало расти странное чувство. Ему будто отчётливо стало не хватать чего-то. Чего-то из его прошлого, что обычно успокаивало и помогало ему заглушать боль от одиночества. Чувствовать эту близость, которой ему всегда не хватало, и на которую он считал, что у него не было прав. Пустота от одиночества начала душить его, сжимая горло, словно удавка. Руки дёрнулись, инстинктивно пытаясь найти выход. Найти хоть что-то, что могло бы залатать ненадолго эту ноющую дыру в его сердце. Найти что-то привычное. Что-то, что давало ощущение контроля, но в то же время наполняло его чем-то. Ощущением чьей-то близости. Когда его руки дрогнули, он почувствовал, как мышцы на шее напряглись, вспомнив тот рефлекс, который засел в его теле с детства. Тяжёлые руки на его горле. Крики. Унижения. Сдавленное дыхание, переходящее в нехватку воздуха. Слёзы. Боль. Ужас. Но вместе с этим где-то глубоко внутри под всеми этими ощущениями, было ещё что-то. Что-то, что спустя годы стало для него успокоением. Чем-то привычным, что отвлекало от болезненных ощущений. Он не думал об этом. Никогда не задумывался, почему его руки сами тянулись к горлу в самые худшие моменты. Это просто было. Это помогало. Когда он оставался один, когда всё внутри разрывалось и ему было больно, он душил себя, потому что это приносило хоть какое-то облегчение. Помогало справиться с его болью и одиночеством. Он не осознавал, но тело запомнило. Запомнило, что прикосновения – это близость. Чувство противоположное одиночеству. Тело помнило, что это чувство всегда проявлялось для него через прикосновения. Однако единственным прикосновением, напоминавшим о ужасной, но всё же близости с «человеком», были удары или удушение. И потому, когда внутри его что-то терзало, тело невольно искало что-то знакомое. Искало, что может дать подобную близость с кем-то, и заглушит боль. Это было необходимостью. Ощущать что-то физически. Руки вновь дёрнулись вверх, но в этот раз движение было медленнее. Осознаннее. Как будто что-то внутри него колебалось, не решаясь повторить привычный жест. И тогда в памяти внезапно всплыл другой образ. Воспоминание, которое пронзило его, словно вспышка света сквозь темноту. Мяч. То, что всегда было рядом. То, что он мог бить и пинать, но не мог «душить». Ведь было не за что ухватиться, чтобы повторить это действие с ним. Его можно было только держать. Сжимать в ладонях. Прижимать к себе, обхватив его руками. Обнимать. Это было другое прикосновение. И оно тоже помогало справиться с болью. С болью в душе, не принося физической боли взамен. И это было его. Его выбор, его зона контроля. Его собственное проявление близости к чему-то. И он не боялся этого, потому что это было безопасно — мяч не мог его отвергнуть. Он никогда не думал об этом так, но сейчас разница стала очевидной. Удушение приносило облегчение, но лишь потому что он знал его с детства. Потому что это было единственное прикосновение, которое он получал от кого-то. Но мяч… Его собственное отношение к нему доказывало, что прикосновения могут быть другими. Отношение может быть другим. Что можно не только причинять боль, но и просто держать что-то рядом, сжимать в руках, обнимать. И это тоже принесёт облегчение. Руки замерли в воздухе. Глядя на них Михаэль вдруг осознал, что, возможно, он никогда не был по настоящему один. По крайней мере, всё это время с ним был его мяч. Он был символом его эго, его стремлений и желаний, но также и символом его комфорта и привязанности. То, что он считал своим контролем, своей независимостью, своей силой и властью над чем-то, что не может ему навредить, на самом деле было чем-то гораздо большим. Это была именно его неразрывная связь с чем-то, что всегда оставалось рядом, при этом не требуя ничего взамен. Это была его любовь. Мяч не ожидал от него совершенства. Не ожидал каких-то конкретных действий и результатов. Не пытался его сломить и подчинить своей воле. Он просто был, когда он был нужен. И это… это было самым важным. Это приносило истинное спокойствие и удовлетворение. Боль в груди всё ещё глухо отзывалась, такая же, как в детстве, когда вокруг не было никого, но если тогда он сжимал мяч, чтобы не чувствовать себя таким одиноким, то сейчас рядом был кто-то ещё. Внезапное движение сбоку вырвало Кайзера из потока мыслей. Краем глаза он взглянул в сторону. Несс сидел рядом. Тихо. Без слов. Не пытался лезть с утешением, не забрасывал пустыми фразами, которые обычно лишь раздражали. Он просто сейчас был рядом. И этого было почти достаточно, чтобы заполнить ту неприятную дыру, образовавшуюся где-то у него в груди. Стало чуть спокойнее. Кайзер задумался. Всё это время он смотрел на него с позиции превосходства. Как на кого-то, кто был ему полезен и кого он мог контролировать. Не более. Он так же думал, что в любой момент может от него легко избавиться. Что он вовсе не является для него чем-то особенным, а потому он мог им спокойно пользоваться, а затем бросить за ненадобностью. Но... Перед глазами вновь всплыл старый, потрёпанный футбольный мяч. Тот самый, который был с ним всегда. Михаэль сам выбрал его. Сам захотел. Сам забрал. Тогда это была единственная вещь, которая принадлежала только ему. Единственное, что он мог считать своим. Тем, что было ему близко. Он делал с ним, что хотел. Срывался на нем. Пинал его в стены, разъярённый на весь мир. Бил, топтал, швырял изо всех сил, но тот никогда не отвечал ему злобой. Просто молча катился обратно. Когда-то, в один из таких дней, он разозлился по-настоящему. Мяч укатился от него после его неаккуратного движения, и это вызвало внезапный гнев — Михаэль пнул его с такой яростью, что тот отлетел далеко, почти исчезнув из виду. Он хотел уйти. Хотел забыть про него, оставить его там, где он упал. Но не смог. Через минуту его ноги уже несли его туда, куда мяч полетел. Он не мог просто так уйти. Что-то не отпускало. Сердце в панике бешено колотилось, пока он вновь не отыскал его. Затем он сразу же схватил и обнял его, как если бы это была его единственная ценность в жизни. Это было то, от чего нельзя было избавляться. С тех пор этот мяч всегда был рядом с ним, молчаливо поддерживая в самые трудные моменты. Даря ощущение, что он не одинок. Что есть то, что всегда будет на его стороне, что бы ни случилось. Что-то безопасное. Что-то ценное и близкое для него. Что-то, что он всё это время любил и оно безвозмездно дарило любовь в ответ. Что-то, с чем он чувствовал связь. И это придавало ему силы и смысл жить. Сохранение этой связи было всегда первостепенной задачей... Сейчас, сидя на поле, он вдруг ощутил, как в груди зашевелилось что-то тягостное, не давая ему покоя. Это чувство становилось всё сильнее, неумолимо подталкивая его к чему-то. Фраза Исаги внезапно вспыхнула в голове, словно молния, и её слова, подобно грому, эхом раздавались теперь в его сознании. «Ты попытался его отбросить, посчитав его никчёмным, но тем самым сделал его для себя особенным» Кайзер напрягся, сжал пальцы в кулаки и невольно стиснул зубы. Поначалу эти слова вызвали лишь лёгкое раздражение. Он не хотел думать об этом, не хотел признавать, что слова Исаги могли быть правдой – «Нет, не может быть». Но чем больше Михаэль теперь пытался отмахнуться от этих мыслей, тем сильнее они его накрывали. Он не мог избавиться от этого. Будто его собственное сознание отказывалось его слушаться. И это начинало сильно злить. Эти слова были словно удар по его гордости, вынуждающий признать собственное бессилие. Собственную слабость. Будто кто-то вновь пытался подчинить его себе, сломать, навязать ему что-то чужое. Внутри что-то бурлило, злость поднималась, как и всегда, когда кто-то пытался воздействовать на него против его воли. Он не мог, не хотел позволить себе сломаться и подчиниться чужому влиянию. Он ненавидел подчиняться. Привык всегда огрызаться и отбиваться во что бы то ни стало, лишь бы отстоять себя. Это было основой его характера. Сущности, что привыкла защищать его. Он мог и дальше продолжать сопротивляться, мог отвергнуть эти мысли, как делал это всегда. Но тогда почему же внутри не возникало прежней уверенности в собственной правоте? Почему сопротивление ощущалось изматывающим, словно он боролся не столько с чужими убеждениями, сколько с чем-то внутри себя? С тем, что не казалось ему по-настоящему чуждым. С правдой, что уже существовала где-то глубоко, на самом дне его сознания, скрытая за слоями отрицания и страха. Борясь всё это время с собой он просто не хотел признавать её, потому что принятие означало бы – сломать собственные стены. Отказаться от защиты, которую возводил годами. Но, может, на этот раз — всё-таки стоило перестать защищаться? В нём неожиданно начало что-то постепенно меняться. Всё это время он пытался отгородиться от всех, и сам пытался выбросить то, что искал всю жизнь, но сейчас он начал осознавать, что Несс был тем, кто на самом деле мог дать ему то, что он хотел — ту самую связь, которую он когда-то ощущал со своим мячом, но теперь уже от человека. Человека, который мог быть рядом, не бросая и не причиняя боли. Который понимал и принимал его. Та связь, которую он всегда искал, но по собственной глупости хотел отбросить. Хм, как мячик когда-то... Внезапно внутри всё пошатнулось – стена, за которой он так долго скрывался, неожиданно рухнула. Лозы, обвивавшие его ранее, ослабли, и куда-то спрятались, перестав сжимать его душу. Края шипов больше не впивались в кожу, однако раны, оставшиеся после них, теперь болезненно ныли, напоминая о себе. Он чувствовал эти следы от своей проклятой защиты, и теперь она казалась ему тяжёлым грузом, что всегда давил на него. Однако он всё ещё метался между желанием вернуть всё как было, с острыми лозами и безопасной изоляцией, и желанием позволить ранам зажить, и освободиться наконец от тяжести, которую он сам на себя наложил. С каждой секундой боль от ран ощущалась всё острее, создавая сомнения в необходимости её убирать. Он ведь почти не чувствовал её, когда она была частью его защиты, это было привычно, но теперь, когда защита ослабела, он начал ощущать уязвимость. Колющая боль, которую ранее наносили шипы, казалась ему меньшим злом, потому что теперь он почувствовал, как легко кто-то может снова причинить её, если захочет, и в этот раз ощущения будут больнее. Болезненная ясность заставляла его вспомнить былое – те моменты, когда он был беспомощным перед отцом, не мог защитить себя от его слов и нападок. Та боль, которую ему причиняли, была слишком сильной, слишком невыносимой и мучительной. Потому он начал выращивать вокруг себя защиту, чтобы никогда больше не чувствовать себя таким уязвимым перед кем-то. Теперь же, когда защита ослабла, собственная уязвимость пугала Кайзера. Он вновь стал сомневаться: «Не стоит ли вернуть всё, как было — вернуть шипы, вернуться в собственное укрытие?». Ведь они хотя бы могли защитить от боли, исходящей от других. Даже если боль шла от него самого, она всё равно казалась терпимее, чем та, что могла бы настигнуть его дальше. Шипы были знакомыми, предсказуемыми. А теперь это был шаг в неизвестность. В что-то новое. Тем не менее Кайзер больше не мог игнорировать то, что происходило внутри него. Не мог сопротивляться невыносимому чувству, что рвалось наружу всё сильнее, пока его защита медленно слабла. Вместо привычного страха перед близостью, он почувствовал жгучую потребность в ней. Ощущение было, как тогда, когда он пнул мяч и понял, что может потерять его навсегда. Эта жажда близости вновь овладела им, и тело само стало двигаться, не обращая внимания на страхи и сомнения. Резко потянувшись к Нессу, Кайзер обхватил его руками и прижал к себе так, будто боялся, что тот может вот-вот исчезнуть, вновь оставив его в одиночестве. Всё происходило быстро, почти импульсивно, и, несмотря на короткое замешательство, он не отпускал. Несс вздрогнул от неожиданности. Его тело дёрнулось, а руки рефлекторно взметнулись вверх, но так и застыли в воздухе. Глаза широко распахнулись, полные шока и непонимания. Он явно не ожидал этого от Кайзера. И замер, не зная, что ему делать. Объятия на это лишь стали крепче, не давая ему пошевелиться. Хоть в груди было всё ещё тесно от страха и желания одновременно, Кайзер уже не мог от него отстраниться. Руки собственнически сжимались вокруг Несса, как если бы Михаэль боялся, что в любой момент кто-то мог прийти и забрать то, что теперь принадлежит ему. Как будто он мог потерять это вновь: то, что он считал ценным и важным, но едва бездумно не выбросил, полагая, что оно ему вовсе не нужно.

***

POV: Несс

Несс был совсем сбит с толку. Когда Кайзер резко потянулся к нему, Несс почувствовал, как его сердце пропускает удар. В первые мгновения его тело застыло, а в голове теперь царил полный хаос. Это был жест, которого он никак не мог ожидать от того Кайзера, которого знал. Что-то в этом казалось неправильным. Нет, не само объятие — Кайзер. Он. Что-то с ним было не так. – Кайз... – голос едва протиснулся сквозь сжимающие его объятия, тихий, смущённый. Алексис сам не знал, что вообще хочет сказать, но его перебили, не дав даже сформулировать мысль. – Молчи. Ничего не говори – проворчал Кайзер. И хотя в его голосе всё ещё звучали привычные нотки раздражения, на этот раз они казались натянутыми, словно скрывали что-то гораздо более уязвимое. Несс замер, не решаясь ослушаться. Только теперь в словах Кайзера, несмотря на привычную грубость, звучал не просто приказ, а едва заметная просьба, почти мольба. В эти короткие слова словно было вложено что-то большее, что-то, что Кайзер обычно всегда прятал за маской уверенности и высокомерия. Это было что-то хрупкое, уязвимое, как тонкая стеклянная нить, которая могла вот-вот оборваться. Несс чувствовал, как напряжённое тело Михаэля дрожит, как его хватка становится всё крепче, словно тот боится, что любое лишнее слово или движение могло бы разрушить этот хрупкий момент. Несс пока всё ещё не решался шевельнуться, ощущая, как сердце бешено колотится в груди. Он всегда чувствовал эту дистанцию между собой и Кайзером, словно между ними существовала невидимая стена, которую он никак не мог разрушить, как бы ни хотел. Эта стена не просто разделяла их — она словно отталкивала каждый его шаг, каждую попытку сблизиться. Будто это магический барьер, который не позволял ему пересечь границу, даже если его сердце кричало и молило о том, чтобы его впустили внутрь. Это было словно заклятие, наложенное на них обоих, чтобы защитить того, кто его создал — Кайзера. Стена охраняла его от всего, что могло бы пробудить слабость, уязвимость, то, что Кайзер так настойчиво скрывал. И Несс знал: даже если он пытался переломить эту преграду, она всегда возвращала его на место. Он не мог влезть в его мир сам, не мог разглядеть то, что скрыто за этим непробиваемым барьером. Но даже в этом молчаливом сопротивлении для него существовало что-то, что неумолимо тянуло его туда. Несмотря на то, что на первый взгляд, его присутствию были совсем не рады, он чувствовал, что его место здесь. Он нужен здесь. Он уже не пытался пробиться через эту стену, как раньше. Просто тихо сел рядом, демонстративно показывая, что никуда не исчезнет и не уйдёт, и стал дожидаться, пока его не впустят самостоятельно, надеясь и мечтая, что это когда-нибудь произойдет. Это было всё, что он мог дать ему – просто его присутствие, его терпение, в котором казалось и крылась вся сила, всё это время. И, как ни странно, это сработало. Несс всё ещё сидел неподвижно, ощущая, как его дыхание становится тяжёлым, а грудь сжимается от напряжения. Но вместо того, чтобы двигаться вперёд, ломая ненавистный барьер, он просто оставался рядом, неподалеку. Он знал, что не должен вмешиваться. Знал, что не может и не должен заставлять его открыться — это должно случиться только тогда, когда Кайзер будет готов. И вот спустя долгие минуты молчания, стена, как по волшебству, начала растворяться в воздухе. Это было настолько неочевидно, что Несс едва успел осознать, что что-то изменилось. Кайзер вдруг сам сделал шаг навстречу, и это было нечто совершенно иное, чем его привычные действия. Несс привык к другому — к хладнокровным приказам, к жёсткой уверенности в каждом его слове и действии, к властным прикосновениям, которые всегда подчёркивали его превосходство. Но этот жест был не таким. Он не был наполнен силой и властью, как всё, что он делал раньше. Это был новый жест — сдержанный, но глубокий, в котором скрывалось так много всего – признание, уязвимость, и странное, неожиданное доверие. На мгновение Несс растерялся, но потом, не раздумывая, аккуратно обнял его в ответ. Его движения были осторожными, мягкими, будто он касался чего-то хрупкого, готового рассыпаться от любого неверного прикосновения. Он не пытался перехватить инициативу, просто хотел дать понять, что Кайзер не один. Что рядом есть тот, кто не оттолкнёт. Стена исчезла, и вместо неё оставалась только эта хрупкая, почти неощутимая связь, как невидимая нить, которая наконец-то соединяла их. Для Несса это было невероятно. Он столько раз пытался прорваться сквозь стены Кайзера, но тот всегда отстранялся, отталкивал, не позволял ничего подобного. Казалось, что его невозможно коснуться по-настоящему. Но сейчас… Сейчас он сам приблизился, сам искал этой близости, и Несс чувствовал, насколько сильно он в ней нуждался. Кайзер сжимал его, словно пытался заполнить что-то в себе, заглушить что-то, что грызло его изнутри. Он не хотел объяснять, не хотел, чтобы кто-то спрашивал "что случилось?" или "что с тобой не так?". Всё это разрушило бы момент, лишило бы его смысла, не помогло. Ему не нужны были слова, не нужны были разъяснения — только это ощущение. Тепло. Физическое подтверждение того, что он не один. Чувствуя, как Кайзер держит его с какой-то странной силой, но одновременно с чем-то таким уязвимым и хрупким, Несс ощутил, как в груди что-то сжимается. Он не знал, что именно заставило его глаза наполняться слезами — то ли счастье, что наконец-то, спустя столько времени, он мог быть с ним так близко, то ли осознание, как больно сейчас Кайзеру внутри. Тонкая грань между этими чувствами заставила его не выдержать, и, несмотря на попытки сдержаться, несколько слёз скатились по щекам. Он не мог объяснить, почему это происходило, но в тот момент всё внутри него было слишком переполнено. Это не было только от счастья. Это было от признания того, насколько тяжело и сложно им обоим было прийти к этому, и насколько сильно они в этом нуждались.

***

POV: Кайзер

Между тем чувства внутри Кайзера становились всё более сложными. Раньше он не придавал значения таким вещам. Чувства были чем-то чуждым, ненужным. Они только мешали, отвлекали от цели, делали слабее... Он знал, что единственная привязанность, которую он мог себе позволить, — это его мяч. В моменты одиночества и боли он всегда мог на него положиться. Мяч не мог его осудить, не мог отвернуться или предать, не требовал ничего взамен. Он просто был рядом и тихо поддерживал его, без каких-либо условий, и это было всё, что нужно Кайзеру, чтобы почувствовать себя любимым и нужным. Именно по этой причине он мог доверить мячу свою уязвимость и показать свою любовь, даже если тот вовсе не мог ответить ему взаимностью. Не мог сжать его в ответ. Не мог дать то тепло, которое Михаэль, возможно, и искал всю жизнь. Искал, где и от кого его мог бы получить. И сейчас, впервые, он ощущал это тепло. Несс не просто был рядом — он ответил. И это было настолько новым и неожиданным, что Кайзер не знал, как с этим справиться. Тот момент, когда их тела соприкоснулись, и когда Несс обнял его в ответ, заполнил Кайзера чем-то живым и тёплым. Это чувство проникало в его душу, согревая её и заставляя сердце биться чаще. Это было для Кайзера чем-то совершенно чуждым, и в то же время очень нужным. Не просто присутствие как раньше. Взаимность. Любовь, которую он искал. Теперь он это осознал. Несс всегда был готов отдать ему свою поддержку, свою заботу, зная, что взамен вновь получит лишь новую порцию боли, унижений и отвержения. И несмотря на это, он не ушёл, когда была возможность. Он всё равно предпочёл остаться. Сам. Раньше Кайзер смотрел на всё это с презрением. Он считал Несса ничем не лучше собаки. Его верность, преданность и готовность прощать всё, что бы Кайзер ни делал, казались ему глупыми и унизительными. Он воспринимал его как наивного щенка, которого подобрали с улицы, когда тот был жалким и беспомощным. И теперь тот доверчиво вертится вокруг хозяина, виляя хвостом в надежде получить от него хоть каплю внимания, даже если тот теперь отталкивает его и пинает прочь. Несс был для него таким, каким Михаэль сам его сделал — зависимым, отчаявшимся, готовым умолять за малейшее внимание, теряя собственное достоинство ради него, и это вызывало у него отвращение. Он думал, что эта привязанность делает его слабым и ничтожным, и сам бы никогда не позволил себе быть таким. Но теперь, оглядываясь на всё то, что произошло, его восприятие поменялось. Раньше он думал, что Несс просто глуп и не способен понять всю глубину того, что было скрыто в его душе. Он был уверен, что тот слепо следовал за ним только из-за своей слабости. Однако ситуация на поле открыла ему глаза. Он осознал, что привязанность Несса всё это время не была слабостью. Наоборот, Несс всегда пытался помочь ему, даже когда его усилия казались ненужными и нелепыми со стороны. Он всегда пытался понять Кайзера, разобраться в том, что ему действительно важно и нужно, и пытался всегда оказаться рядом, чтобы в нужный момент это дать. Именно так, как было нужно, понимая и уважая его внутренний мир. Несс не был слепым подчинённым, который просто выполнял команды, чтобы быть нужным и полезным. Он правда был особенным. Человеком, который, несмотря на всё то, что Михаэль ему говорил или делал, всегда искал пути, чтобы понять его и сблизиться. Потому что хотел этого. Не из-за слабости, не из-за зависимости, а потому что Кайзер был для него важен. Он не пытался заслужить одобрение или угодить, лишь бы быть рядом, когда Кайзер был на вершине. Он не восхищался им только за победы и силу. Он остался даже тогда, когда Михаэль пал, когда оказался уязвимым и сломленным. Остался потому, что искренне хотел поддержать, хотел быть рядом не только в моменты триумфа, но и тогда, когда Кайзер нуждался в этом больше всего — даже если сам не признавал этого. Потому что он видел за его маской высокомерия и силы – боль и одиночество, которые Кайзер так отчаянно пытался скрыть. Видел его страх показаться слабым, страх быть отвергнутым. Поэтому стремился быть рядом. Он видел того, кем он был на самом деле — человека, который боялся привязанности, потому что считал её слабостью, и считал, что за ней кроется только боль и подчинение чужой воле, однако в глубине души всегда нуждался в ней. Кайзер нуждался в том, кто был готов принять его таким, какой он есть, с его страхами, болями и слабостями, и поддержать, не требуя ничего взамен, не используя его уязвимость против него. Он знал, что не может довериться большинству людей, потому что все, с кем он сталкивался, всегда ожидали чего-то взамен. И если они не получали того, что хотели, они пользовались моментом, чтобы «ударить» или «уйти», оставляя его в одиночестве и ещё глубже разочарованным в людях. Но если бы Несс от него что-то хотел, он давно должен был уйти, поняв, что не получит этого. Он мог бы найти себе кого-то, кто не относился бы к нему так хреново, не использовал бы его уязвимость, не причинял бы боль, не манипулировал бы им. Кайзер ведь дал ему такую возможность – уйти. Но он выбрал – остаться. Несмотря на всё, что Кайзер делал или не делал. Несмотря на то, что делал больно. Глупо и в то же время сильно. Он остался, потому что хотел быть рядом. Хотел поддержать, даже если это значило стоять на расстоянии, даже если Кайзер отвергал его. Это было не слепое подчинение или желание получить что-то взамен. Это было убеждение, что у Кайзера есть нечто, чего он сам не видит – человечность, которая скрыта за его маской силы и высокомерия. Слабость, которую он так боялся показать, умение чувствовать и переживать, а самое главное — глубокая, невыраженная потребность в любви. Это было то, что Кайзер так отчаянно пытался скрыть от всех, боясь, что эти чувства сделают его уязвимым и будут использованы против него. Но Несс видел. Он видел больше, чем другие — не просто того, кем Кайзер пытался быть, но и того, кто он есть на самом деле. И в этом заключалась его сила — Несс всегда мог видеть то, что другие увидеть не могли. Способность видеть истинную суть, даже если сама суть пыталась скрыться за тысячей барьеров. Несс верил, что однажды, несмотря на все стены и барьеры, Кайзер все же откроется, и его потребность в настоящей любви наконец проявится. Эта вера дала ему силы и решимость — стать тем, кто поможет ему освободиться от его собственных страхов и стен, которые причиняли ему боль и не давали душевным ранам затянуться. Он был готов быть тем, кто всегда будет на его стороне. Кто будет рядом, и когда Кайзер окажется на вершине, и когда он рухнет вниз. Несс будто знал, что именно в эти моменты уязвимости Кайзер нуждается в нём больше всего, и был готов быть той опорой, которая будет держать его, даже если весь мир от них отвернется. Кайзер осознал, что все эти годы, когда он отвергал поддержку, тепло и заботу, он убегал от того самого, чего всегда хотел — от любви. Он долго думал, что любовь — это нечто, что нужно заслужить. Он считал, что только через достижения, успех и силу можно добиться уважения и признания. Любовь, как он понимал, должна была быть результатом усилий, наградой за то, что ты стоишь чего-то, за свою силу и превосходство. И только тогда, когда ты успешен, когда ты сильнее и влиятельнее всех, ты можешь быть достойным того, чтобы кто-то любил тебя. Но теперь это убеждение начало сыпаться, словно замок из песка. Он осознал, что та любовь, которую он всегда искал, никогда не была связана с его достижениями или силой. Он ошибался, полагая, что ему нужно заслужить на неё право через успех и превосходство, как «учил» его отец. Настоящая любовь, которую он всегда хотел, была простой и безусловной, и она проявлялась как сейчас. В том, что Несс был рядом, несмотря на все его ошибки. Неважно, сколько раз Михаэль отталкивал его до этого — он всё равно катился к нему назад, словно мяч отскочивший от стены, оставаясь здесь и принимая его любым. В том, как Несс не давил на него, не задавал ни единого вопроса, не требовал объяснений, пытаясь заставить Кайзера сказать что-то, что он ещё не был готов принять и произнести. В том, как он просто был готов разделить с ним этот момент, как когда-то он делил свои мечты и радости и даже отчаяние и боль. Наконец, в том, как они сейчас тихо сидели и обнимали друг друга, словно ничего другого для них не существует в этот момент. Как его собственные руки обвивали Несса, и тот отвечал ему тем же, понимая, что взаимности могло и не быть, но она была. Их дыхание постепенно замедлялось, становясь единым, как и удары их сердец, будто являясь подтверждением, что сейчас они вместе, сейчас они – одно целое. Кайзер чувствовал, как тепло чужого тела медленно пробирается сквозь кончики пальцев и проникает в него сквозь ткани одежды, достигая сердца и мягко растапливая внутри что-то, о чём он даже не подозревал — что-то застывшее, окутанное холодом одиночества, но теперь начинающее оживать. В этом прикосновении не было ничего кроме взаимного принятия. Кайзер закрыл глаза и, чуть глубже вдыхая, понял, что впервые за долгое время ощущает что-то похожее на безопасность. Он теперь мог сам уйти. Мог оттолкнуть. Но хотел остаться. Потому что в этих объятиях не было угрозы. В них не было жестоких условий и обязательств. В них было нечто другое. Новое. Успокаивающее. Это было то, что он всегда искал. Сейчас, сидя в этих объятиях, он понял, что это и есть любовь — когда ты можешь быть слабым, уязвимым, и рядом будет кто-то, кто не отвернется, не предаст, не отступит, не потребует от тебя ничего взамен, а просто будет рядом, принимая тебя независимо от того, кто ты и что ты сделал. Внезапно осознание пронзило его, как гром среди ясного неба. «...Кто ты и что ты сделал...» Что-то кольнуло внутри, и Кайзер почувствовал, как волна густой, тягучей вины обрушивается на него, словно груда камней, из под тяжести которых он не мог выбраться — это чувство сдавливало грудь, лишая возможности дышать. Все эти годы он строил вокруг себя стены, защищая себя от боли, но в этот момент, сидя в тишине, тепле и безопасности, он понял, что именно он, сам того не замечая, причинял боль. Боль, которой так остерегался с детства. Боль, которую он сам испытал, когда был уязвим перед своим отцом. Кайзер сжал губы, чувствуя, как его собственное дыхание стало тяжелее. Груз осознания обрушился на него так резко, что внутри что-то сжалось в болезненной судороге. Он был тем, кого ненавидел. Его пальцы чуть сильнее сжались на спине Несса, но не с той силой, с какой он раньше привык удерживать, чтобы подчинить. Теперь это был страх. Страх потерять. Страх увидеть, насколько поздно он осознал, что совершал всё это время. Потому что теперь он знал. Он вспомнил, как много раз обращался с Нессом так, как отец обращался с ним. Он заставлял его быть сильным, не позволяя поддаваться слабости, ради себя, своих целей и своего комфорта. Оскорблял, унижал, причинял боль. Он думал, что это было правильно, что так нужно, что это помогает ему справляться с миром, который всегда казался враждебным и несправедливым. Но сейчас всё изменилось. Кайзер ощутил, как его сердце ломается от осознания того, что всё это время Несс оставался уязвимым перед ним. Открытым. И чувствовал всё то же, что когда-то чувствовал сам Кайзер. И всё это время, когда он сам думал, что был прав в том, что не хотел показывать свою слабость и держал дистанцию, он, на самом деле, просто ранил того, кто всегда был перед ним так беззащитен и так любил его. Но в отличие от него, Несс не мстил. Не отвечал ему злобой на злобу, болью на боль. Он не отступал и продолжал давать любовь, даже когда её не принимали. Даже когда за неё наказывали. Даже когда снова и снова доказывали, что она не нужна... Кайзер чувствовал его дыхание у своего плеча. Чувствовал, как оно дрожало, словно Несс пытался сдержать слёзы, но не мог. Это был тот момент, когда прошлое и настоящее столкнулись в голове, оставляя после себя болезненный, почти физически ощутимый след. Ещё недавно Кайзер бы сказал, что слёзы — это слабость. Что они ничего не значат. Что в них нет смысла. Но теперь он не просто видел их, он чувствовал их. Чувствовал, как Несс дышит неровно, как горячие капли скромно падают ему на плечо, пропитывая ткань, как дрожат его пальцы, всё крепче сжимая Кайзера, цепляясь за его футболку, но не только с целью удержать его, а чтобы самому сейчас удержаться и не сделать что-то, что могло бы испортить этот момент. Несс плакал. Не вслух, не навзрыд, но Михаэль чувствовал, как его дыхание сбивается и как дрожат его плечи. Как он сейчас пытается держать эмоции при себе. Так, как, наверное, делал всегда. Сколько раз Кайзер вынуждал его это делать? Сколько раз становился причиной этих слёз? Сколько раз одним словом или взглядом давал понять, что эмоции — это слабость, что за них последует лишь холод, осуждение или наказание? Сколько раз заставлял его сжимать зубы, отворачиваться, уходить, скрываться где-то в одиночестве, чтобы там, в темноте, позволить себе разломаться от боли, которая переполняла его, потому что рядом с ним было нельзя, ведь он не поймет, не примет, ему это не нужно? И сейчас это были слёзы, которые он, возможно, пытался сдержать именно из-за него. Ему было страшно. Страшно вернуться к прежнему. Тоже. Михаэль вспомнил, как сам в детстве подавлял слёзы, потому что знал — плакать нельзя. Слёзы не вызывали сочувствия. Они вызывали только новую боль. Теперь он видел, что заставил Несса чувствовать то же самое. И это пронзало его до самого нутра. Кайзер невольно задержал дыхание, ощущая, как сердце внутри разрывается от новой волны осознания. Всё это время он не видел этого. Не хотел видеть. Он не думал, сколько раз его слова безжалостно разрывали того, кто всегда пытался с ним сблизиться. Сколько раз его действия пытались убедить, что любовь, которую Несс отдавал, была бесполезной и ненужной. Сколько раз Несс это терпел. Но не потому, что был слабым. А потому что продолжал верить... В него. Кайзер стиснул зубы, ощущая, как внутри что-то ломается. Этот момент был словно последний щелчок перед обрушением всей конструкции, которую он строил из боли и обмана, не замечая того, что на самом деле рушил всё хорошее и важное вокруг себя и становился тем, кого он ненавидел и боялся. Он продолжал держать Несса крепко, его пальцы едва сдерживали нервную дрожь, не смея больше ослаблять хватку. Михаэль понял, что не мог теперь просто отпустить ситуацию и вернуть всё назад. Не мог дальше притворяться, будто это всё ничего не значило для него. Не мог больше игнорировать правду и то, что всегда было рядом, но он не умел это ценить. Ему вдруг стало невыносимо от самого себя. От того, каким он был все эти годы. Он видел перед собой отца. Не в зеркале, а в своих поступках, в своём голосе, в своей манере говорить, смотреть, осуждать, требовать. Он ненавидел его, презирал за то, каким тот был, за то, что тот отнял у него... …всё.

***

(flashback)

Отнял у него детство, заменив его постоянным страхом. Отнял право на ошибку, превращая каждый промах в повод для наказания. Отнял право самому решать, что имеет для него значение, ставя свои потребности превыше всего. Отнял возможность быть слабым, заставляя подавлять любую боль, любые слёзы, любые эмоции, которые могли бы сделать его «жалким» и «ненужным» в его глазах. Отнял его голос, потому что тот никогда не имел значения. Потому что его не слушали. Потому что любое слово, сказанное не так, вело только к новым оскорблениям и побоям. Отнял даже имя, данное ему матерью, заменив его на унижения. Потому что для отца он не был Михаэлем. Он был «никчёмным», «мусором», «куском дерьма» — пустым местом, ненужным обузой, ошибкой. Отец говорил, что мать его бросила, оставив ему о себе лишь напоминания — в виде синей розы и в чертах лица Кайзера, в его глазах, в самой его сущности. Он ненавидел это сходство. Каждый раз, когда он смотрел на сына, он видел не просто ребёнка — он видел её. Женщину, которая ушла, оставив его одного. Женщину, которая, возможно, когда-то значила для него всё, но потом просто взяла и стерла его из своей жизни, выбрав карьеру вместо него. Может быть, когда-то он её любил. Но теперь любовь сменилась ненавистью. Сменилась на боль, которая с годами только разрасталась. И он не мог отпустить её, не мог смириться. Он держал её внутри, позволял ей разъедать себя изнутри, пока она не превратилась в нечто тёмное, злое, всепоглощающее. И он выплёскивал это на Кайзера. Каждое его слово, каждый удар, каждое презрительное выражение лица — всё это не было обращено к нему как к личности. Отец не видел перед собой сына. Он видел призрак прошлого. Напоминание о том, что его когда-то оставили. Что его не выбрали. И он мстил. Неосознанно. Или, может быть, вполне осознанно. Он не просто воспитывал Кайзера в строгости. Он ломал его, подгоняя под свои ожидания, требуя соответствовать, требуя быть удобным. Требовал, чтобы Кайзер был «сильным», бесчувственным, таким же, каким стал он сам. Отец отнял у него веру в то, что любовь может существовать. Что она может быть чем-то настоящим, чем-то светлым, а не лишь способом причинять боль. Для него любовь была слабостью. И он учил этому Кайзера, день за днём вбивая в него мысль, что в этом мире нет места чувствам. Что любой, кто проявит мягкость и слабость будет растоптан. Что доверять — значит давать другим оружие, которым тебя потом уничтожат. Отец использовал его и не видел в нем сына. Он видел его как инструмент. Как способ заглушить свою обиду. Свою злость. Своё разочарование. Он брал всё, что хотел. Требовал. Подчинял. Ломал. И никогда не давал ничего взамен. Он не дал ему ни любви, ни защиты, ни понимания. Ничего, кроме боли.

***

И несмотря на свою ненависть, он всё равно копировал его. Он думал, что так правильно. Что так безопаснее. Но какой ценой? Кайзер сжал челюсти, чувствуя, как внутри поднимается отвращение — к себе, к своему прошлому, к тому, кем он себя сделал. Жестоким, холодным, кто причинял боль в ответ на боль, кто мстил за свои раны. Это был он — тот, кто продолжал подражать отцу, даже не осознавая, что сам становился таким же, бесчеловечным и жестоким, недостойным любви и прощения. Сколько раз он причинял боль, даже не задумываясь о том, что можно по-другому? Сколько раз говорил колкие слова, видя, как они ранят, но даже не позволял себе задуматься о том, чтобы остановиться? Сколько раз видел, как в глазах людей, которые оказывались рядом с ним, в том числе и Несса, гаснет жизненный свет, и не делал ничего, чтобы это предотвратить? Сколько раз бездумно рушил то, что Несс пытался ему дать, словно оно никогда не имело никакой ценности? Он хотел стать «человеком», которого «любят», совершая при этом «бесчеловечные» поступки и неся людям «боль», заставляя себя лишь ненавидеть за это. И вот теперь, в этой тишине, в этом хрупком, дрожащем моменте, он чувствовал, что больше не может это выносить. Он не хотел быть таким. Не хотел повторять путь и ошибки того, кто его создал и кого он ненавидел. Не хотел жить как он. Не хотел быть тем, кто теряет людей, а потом мучается от пустоты и боли съедающей сердце. Не хотел вернуться в итоге в то, от чего хотел убежать. Не хотел оставаться в этом замкнутом круге, где его собственные страхи и раны становились лишь оружием против других и против него самого. В этом никогда не было спасения. В этом была лишь боль, что постепенно убивала в нем человечность и способность любить. Кайзер глубоко вдохнул, словно пытаясь впитать в себя новое осознание, позволить ему проникнуть внутрь, пропитать каждую клетку. Его плечи дрогнули, но на этот раз не от напряжения или страха — от решимости. Он медленно разжал пальцы, ослабляя хватку. Его руки больше не держали Несса так, будто он мог исчезнуть в любой момент. Теперь он обнимал его иначе. Осторожно. Бережно. Не из страха, а из желания сохранить. Он провёл ладонью по его спине, осознанно, мягко, словно хотел загладить всё, что сделал. Кайзер медленно выдохнул, ощущая, как напряжение уходит из его тела, уступая место осознанию. Он не мог изменить прошлого. Не мог стереть боль, которую причинил. Но мог перестать причинять её дальше. Он больше не хотел ранить. Больше не хотел отталкивать. Больше не хотел терять. Теперь он понимал, насколько важна эта связь. Какую ценность имело то, что Несс оставался рядом, даже тогда, когда он сам не оставлял ему для этого причин. Он ценил это. Ценил, что Несс не сдавался. Что продолжал верить в него даже тогда, когда он сам в себя не верил. Ценил, что Несс не требовал ничего взамен, но всё равно отдавал всё, что мог. Ценил каждый раз, когда тот оставался и помогал ему, когда мог проигнорировать и уйти. Когда продолжал улыбаться ему, даже если в ответ получал лишь холодный безразличный взгляд. Ценил то, что теперь есть кто-то, кто способен бескорыстно подарить ему любовь и поддержку, принимая его любым. Ту самую любовь, в которую он не верил. Которую отчаянно отвергал. Но которой, на самом деле, всегда желал. И теперь он знал — он может ответить на неё. Может любить в ответ. Может выбрать этот путь, а не тот, что обрекал его на вечную пустоту. Может быть другим. И впервые за долгое время это «может» не пугало его. В этот момент, сидя в объятиях с Нессом, он понял, что, возможно, это и есть настоящая сила — не в подавлении, не в насилии, а в открытости, в искренности, в принятии. Он почувствовал, как внутри него что-то меняется. Он понял, что сейчас, возможно, и есть тот момент, когда нужно остановиться, чтобы не потерять всё, что было важно. Он мог изменить свой подход. Мог изменить своё отношение к нему. Он мог перестать быть тем, кто отвергал любовь и сам её лишал. Он не знал, как это будет. Не знал, получится ли у него, но он был готов пробовать, готов двигаться вперёд, несмотря на всю боль, которую сам создал. Он знал, что не всё потеряно. Ещё не поздно. Пока Несс всё ещё рядом, он мог стать тем, кто отдаст любовь в ответ. Он мог быть тем, кто будет защищать, а не разрушать. Тем, кто сможет подарить свою любовь в ответ на ту, что получил. Кайзер почувствовал, как в его груди загорается огонь — решимость, сильная и ясная. Он знал, что если продолжит вести себя как прежде, то потеряет то, что теперь ценил. И он не мог позволить себе снова ошибиться. Не мог позволить себе потерять то, что на самом деле было ему так важно из-за своей настоящей «слабости». Не мог позволить, чтобы эта любовь исчезла, пока у него всё ещё была возможность всё исправить.

***

Кайзер глубоко вдохнул, позволяя себе почувствовать этот момент до конца. Он больше не был тем, кем его делал отец. Не был тем, кто лишь отбирает, ломает, подавляет. Он мог стать другим. Мог выбрать другой путь. Мог отблагодарить. Мог дать. Мог… назвать по имени. Кайзер крепче сжал губы, ощущая, как его грудь сдавливает теперь непривычное чувство. Это было не злостью, не ненавистью, не пустотой, а чем-то тёплым, горьким и болезненным одновременно. Это казалось такой мелочью, таким простым действием. Но за всем этим стояло признание. Принятие. Осознание того, что Несс всегда был человеком, всегда был важным, всегда был тем, кого следовало ценить. Имя — это не просто звук. Это часть личности. Это то, чего он никогда не давал Нессу. Ни разу. Но сейчас… Он больше не мог делать вид, что ничего не изменилось. Что этот человек, которого он столько раз пытался сломать, никогда не значил для него ничего особенного. Что он был просто игрушкой, просто удобным, просто чем-то, чем можно было попользоваться и выбросить. Нет. Он не мог больше обманывать себя. Несс… нет, «Алексис» – был важен. Не как собственность. Не как щенок, которого можно дрессировать и держать на поводке. Не как кусок мусора, который можно было выкинуть в любой момент. Как человек. Как тот, кто, несмотря ни на что, продолжал оставаться рядом... с таким как он. Кайзер сглотнул, чувствуя, как в горле встаёт ком. Как внутри всё протестует, сопротивляется, отказывается подчиняться. Но он заставил себя. — ...Алексис… — голос звучал глухо, будто застревал в горле. Имя прозвучало чуждо, непривычно, тяжело. Будто он говорил его впервые за всю жизнь. И, возможно, так и было. Тело Несса в его руках напряглось. Он замер, как будто не поверил тому, что услышал. А Кайзер… Кайзер вдруг почувствовал, что в этом было что-то правильное. Что-то, что он должен сказать. Кайзер закрыл глаза, ощущая, как его голос дрогнул. Он боялся этого, но теперь уже не мог отступить. Он знал, что это признание — это первый шаг к исцелению. И это было не просто признанием. Это было признанием в любви. — Спасибо, что всегда был рядом. Эти слова не планировались. Он не думал, что скажет их вслух, но они вырвались сами, как нечто важное и долгожданное. В их простоте заключалась вся его искренность, вся благодарность, которую он так долго скрывал, не веря, что кто-то сможет разделить его боль, понять его и остаться рядом. И в тот же миг Алексис задрожал, будто его прорвало. Он сжался, спрятал лицо в его плечо — и разрыдался. Тихо. Горько. Безудержно. Кайзер чувствовал, как его спина сотрясается от этих рыданий, чувствовал, как тонкие пальцы цепляются за его одежду, как дрожат от переизбытка эмоций. А он… Он просто держал его. Без грубости. Без приказов. Без попыток заставить его замолчать. Он просто «был рядом». Как тот, кто всегда был рядом с ним.