Мы совпали с тобой, совпали

Мне с тобою – такой уверенной – трудно очень. Хоть нарочно, хоть на мгновенье – я прошу, робея – помоги мне в себя поверить, стань слабее

      Время, которое неслось бешеным галопом, одинаково беспощадно дробя сомнения и решимость, наконец остановилось. Так много нужно было обдумать, сказать. Но стоит получить такую возможность, как все слова почему-то разом иссякают. От одной ободряюще-восхищенной улыбки паладина хочется оказаться как можно дальше и от этой таверны, и от Валлаки, и от всех живых существ. Взгляд из-под полуопущенных светлых ресниц блуждает по комнате, пока не упирается в спину Казимира. Он стоял, привалившись к оконному проему, и пытался разглядеть рассвет в щели прикрытых ставен.       Несказанные слова скреблись, бились в груди и не могли найти выход.       – Я скоро вернусь. – Наконец произнесла Раэль бесцветным голосом – усталость и напряжение брали своё.       Дверь за темной эльфийкой притворилась с тихим скрипом. Бриланна пролистывала найденную Скаем потрепанную книжицу, время от времени приподнимая ухо и прислушиваясь – точно ли у её верного пса, которого не пустили внутрь, всё хорошо? Глубоко погруженный в свои мысли Ручей напоминал одну из питомиц Виктора – только рыжий хвост время от времени начинал яростно метаться меж ножек стула, напоминая окружающим о том, что его обладатель ещё жив. Астер замерла напротив окна, справа от Казимира, и готовилась к ежеутренней молитве Латандеру. Ещё раз скользнув взглядом по линии горизонта, затерянной в серой хмари, сумеречный эльф отошел от стены и бесшумно пересёк комнату.       – Увидимся утром. – Ему никто не ответил.       Он остановился перед лестницей, ведущей наружу. Здесь не так много мест, куда можно отправиться ночью.       На улице – холод, какой бывает в предрассветные часы. Дождь утих, хоть и не прекратился окончательно. В конюшне мирно дремали лошади. Скай зарылся в сено и заботливо оставленный Бриланной плащ. Откуда-то сверху донеслось ворчливое карканье и хлопанье крыльев.       Сопоставляя всё, что ему было известно о тёмной эльфийке, Казимир пришел к выводу, что не представляет, где её искать. Зато ему было хорошо известно место, куда она ни за что не отправилась бы, будь она прежней.       Кладбище рядом с церковью убрано цветами. Побитые дождем лепестки скорбно льнули к земляным насыпям свежевырытых могил.       За неохотно открывающимися деревянными створками, ещё только утром заменившими выбитые двери, теплились огоньки прогоревших до половины свечей. За алтарем угадывалось слабое серебристое мерцание – ореол, окружающий коленопреклоненную дроу. Не смея тревожить её молитв, Казимир опустился на край одной из скамей.       Чуткое ухо уловило чужое присутствие. Раэль медленно поднялась на ноги и огляделась.       – Прошу прощения. Я не хотел мешать.       Эльфийка обхватила себя за плечи.       – Мне... Мне нужно было прийти сюда. Так странно. Раньше это место вызывало отторжение. А теперь стало пристанищем метущейся душе.       Казимир встал.       – Если позволишь, я хочу поговорить.       Раэль задержала взгляд на лице сумеречного эльфа. Оно отражало беспокойство, тревогу и что-то ещё, что-то, чему ей не удавалось подобрать определения.       – Я тоже. Только это будет не совсем разговор. Скорее – исповедь. Ты уверен, что готов её выслушать?       Казимир подходит немного ближе.       – Только если ты сама готова со мной поделиться. – Негромко произносит он.       Худые плечи неуверенно ползут вверх и опускаются.       – Не знаю, можно ли к этому быть готовым. Но я хочу попробовать. – Она делает вдох, сдерживая подступающие слёзы. – То, что произошло... Мне неведомо, что теперь станет со мной – я отступилась от условий договора, отказалась от своего Покровителя. Те, из-за кого это произошло – за эти души я отныне считаю своим долгом молиться так истово, как только смогу. За их и... за твою.       По лицу Казимира проходит судорога – Раэль, какой она была ещё утром, легко причиняла боль другим, умело маскируя свою за маской холодного высокомерия. Сейчас в её голосе звучала неприкрытая боль. Очень глубокая. И очень личная. Он вновь увидел, как она, дрожа всем телом, опускается в грязь, преклоняя колени перед Страдом. Горделивая тёмная эльфийка, видевшая в окружающих средство достижения поставленной цели, не более.       У Казимира были все основания бояться, что дроу вскинется, откажется подчиниться, а значит – обречет их всех на погибель. Он на собственном опыте знал, на что способен властитель Баровии в гневе.       Такой исполненной смирения и отчаяния молитвы он не слышал за всю свою жизнь. В ней не было унижения, но было много мужества.       Он ободряюще коснулся её плеча.       – Когда ты пал от призрачного клинка, я уже была сломлена. Думала, что хуже быть не может – я лишилась магии, лишилась всего, а враги продолжали надвигаться с яростью, глухой к всему, что бы я ни говорила. Какое заблуждение. Глядя на твоё... на тебя, я будто увидела, как мир вокруг начинает осыпаться, обращаться в пепел. Я едва не потеряла себя в тот миг. Элкантер... Я так слепо желала вернуть его, что не замечала, скольких толкаю в пропасть. Сколько судеб искалечено. Сколько брошено на жертвенный алтарь душ, которым терпеть вечные муки. Я не тешу себя надеждой на то, что смогу искупить эти грехи. Но я буду пытаться явить свет тем, кто продолжает в нём нуждаться. Тёмная Дева приняла меня под сень своего клинка. Это она даровала тебе дыхание жизни. И мою благодарность за это трудно уместить в слова. Прости меня за всё то зло, которое я успела причинить тебе. Пожалуйста, прости.       Её речь обрывается тихими беззвучными рыданиями. Казимир сокращает разделяющее их расстояние и берёт её ладони в свои.       – Здесь нечего прощать. Цена, которую ты заплатила – это страшная цена. Взгляни на меня – немногие решились бы пожертвовать всем ради вымирающего существа, тени, которой стал я и мои немногочисленные собратья. Ты едва меня знаешь. И все же, ты отреклась от всего и не позволила мне умереть. Дважды.       Пламя свечей бросает янтарно-жёлтые отсветы на изуродованное глубокими рубцами шрамов лицо. Она видит рассеченную бровь, искромсанные края некогда заострённых длинных ушей, отметины, спускающиеся по шее к ключицам и теряющимся за воротом рубахи. Уголки тонких выразительных губ подрагивают, в ореховых глазах тонут за пеленой слёз золотистые искорки.       Она осторожно заключает его лицо в свои ладони. Влажная соль касается её губ, горчит на языке. Поцелуй – поначалу робкий и трепетный, похожий на священное таинство – постепенно становится более земным. Казимир заводит руку ей за спину. Гладит по выбившимся из длинных кос серебряным прядям. Чувствует, как учащённо бьётся её сердце совсем близко с его собственным. Так хотелось ощутить это биение ещё ближе.       Раэль мягко отстраняется, пытаясь унять сбившееся дыхание.       – Не здесь. Нам пора уходить.       Казимир понимающе кивает и с нежностью проводит большим пальцем по её щеке. Напоследок.       – Казимир?       Он заглядывает в блестящие от слёз красные глаза.       – Да?       – С момента, как мы оказались здесь, я и помыслить не могла, что откажусь от поиска пути назад.       – Что-то изменилось? – Взгляд невольно выдаёт печаль, овладевшую им при этих словах.       – Я изменилась. Если нам будет дано сделать выбор – я хочу остаться здесь. В этих проклятых землях.

***

      Никто из них не помнил, как они добрались до таверны, как попали в пустующую комнату.       Под колени Казимиру врезался край кровати, он не удержал равновесия и оказался внизу, на колком, набитом соломой матрасе. К его ногам упал сброшенный плащ, нагрудник и наручи кожаного доспеха, а он не смел поднять глаз.       Раэль сложила ладони, наполняя их светом. Короткое дуновение – и светящиеся искорки взметнулись под потолок сонмом светлячков. В комнате стало совсем немного светлее. Запахло хвоей, дымом догорающего костра и вереском.       Изящные тёмные пальцы коснулись подбородка в невысказанной просьбе. К симфонии знакомых и успокаивающих ароматов добавились едва уловимые запахи диких цветущих яблонь, лимонных деревьев и морской соли. Казимир нерешительно поднял взор – шнуровка корсажа немного распущена, подчеркивая манящую ложбинку упругой аккуратной груди; точёные стройные бёдра, будто высеченные из оникса, до половины скрыты за краями рубашки. Он однажды уже видел её наготу. Опасно-прекрасную, срывавшую покров с самых сокровенных желаний. Теперь всё было иначе. Тёмная эльфийка не торопилась. Всё в её позе словно вопрошало: «Как тебе хочется сделать это? Хочется ли тебе?»       Казимир почувствовал, что его охватывает жар. Ему хотелось, хотелось вспомнить каково это – ощущать чужое тепло, быть снова нужным, желанным. Пальцы неловко потянули за завязки на собственном плаще, взялись за потрёпанную тунику. Грудь и плечи носили на себе не менее страшные отметины, чем лицо сумеречного эльфа. Раэль робко подняла руку. Казимир привлёк её к себе. Повинуясь порыву, она медленно опустилась перед ним на колени. Пальцы оглаживали застарелые рубцы, губы покрывали их невесомыми поцелуями. Его пальцы зарылись в её волосы.       – Пожалуйста, прошу... Я не готов видеть тебя... такой. Не надо. Иди ко мне.       Она встаёт, сцеловывает вновь появившиеся на его лице слёзы и отдаётся в объятия. Ладони у Казимира жесткие и вместе с тем ласковые, чуткие. Кончики пальцев начали выводить неведомые руны на её гладкой как шёлк спине. Горячие и сухие губы обжигали, ловили тихие стоны, которым сами же и были виной. О, их хотелось чувствовать сразу везде. Его тело напряглось под её узкими бёдрами, подалось навстречу. Они становятся запредельно близки, теряются в лавине охватившего их желания. За всю свою жизнь Раэль ещё никогда не хотелось быть такой кроткой и ласковой. Не получать – отдавать. Всю себя. В каждом движении – дрожь сладкой истомы, из всех мыслей осталась одна – танцевать с ним, петь в его руках, угадывать малейшие желания и осуществлять их в тот же миг, усилив стократно.       Она вся была будто источник живительного тепла, к которому Казимир приникал с благоговейным трепетом. Который, не будучи в силах удержаться, восполнял. Сложно удержаться, когда создание, прекрасное настолько, насколько была прекрасна Раэль, воспевало его собственное тело. Каждый изъян, каждый отвратительный на вид шрам вбирал в себя бальзам, щедро источаемый словами, срывающимися с её уст.       Под потолком продолжали мерцать зачарованные огни. Когда переплетённые влажные тела наконец обессиленно замирают, на них осыпается завораживающе красивый звездопад, позволяя бархату тьмы укрыть их под своими крыльями.       Как много ночей им будет дозволено сделать похожей на эту? Им не дано знать. Но эта ночь в сердце каждого из них останется навсегда.