Минздрав не рекомендует

Я для тебя не солнце

Ты для меня не небо

Не ощущая горечь

Чайки давились хлебом

Три недели. Три чёртовы недели, до одури долгих и тянущихся мучительно медленно. После своеобразного расставания жизнь Римуса внешне никак не поменялась. Единственное, он перестал замечать Сириуса. Не игнорировал, не избегал, вовсе нет, просто держался отстраненно, равнодушно, как с любым однокурсником. Это убивало, душило с особой жестокостью. Вот ведь счастье, совсем рядом - только руку протяни, окликни и всё вновь будет по-прежнему, но нет, мираж ускользает из-под пальцев, рассеивается в холодной вежливости. Будто бы действительно плевать. Бродяга жалел о своём решении каждую секунду с того самого момента, как его принял – сам ведь виноват, что усомнился в своих чувствах. Любовь со временем входит в привычку, становится частью рутины. Для Блэка, живущего вспышками эмоций, порывами, импульсами, именно утратить искру, пасть в обыденность страшнее всего. Но сейчас внезапно оказалось, что однообразие таит в себе стабильность, спокойствие, уверенность в человеке рядом. Тяжело вдруг утратить за один вечер только-только обретенное счастье. Сириус стал реже появляться в гостиной, в спальню теперь возвращается только перед самым отбоем: четвёрка мародёров тоже распадается, делать там особо нечего. Сириус честно пытался убедить себя, что не просто избегает Римуса, но получалось, мягко говоря, не очень. О причинах он скоро задумываться перестал, просто изнурял себя тренировками, чтобы ни на какие мысли сил уже не оставалось или пропадал в бесконечных переходах и окрестностях замка. Последняя сигарета на Южной башне – обязательное условие завершения дня. Вот только она уже выкурена, а уходить студент не собирается, всесто этого достаёт ещё одну. Он зависим не столько от никотина, сколько от неизменности окружения. Великое озеро всегда будет здесь, спокойное или бушующее, чернеющее в ночи или окрашенное бликами закатного солнца, наполненное жизнью или одинокое, но вечное. Островок чего-то понятного в общей кутерьме сомнений и неопределённости. Здесь редко появляется кто-то ещё – башня не самая близкая к гостиным, да и время не располагающее. Чужие пальцы касаются руки, держащей сигарету, и отводят её в сторону. Потрескавшиеся губы обхватывают фильтр. Затяжка. Не нужно даже оборачиваться, чтобы понять, кто это. Наглости на подобную выходку хватило бы только одному, точно знающему о своей вседозволенности. Сириус узнает эти прикосновения, тепло этих рук, этот едва уловимый аромат тихого осеннего вечера. –Не поделишься? Глупый вопрос, ответа на который уже известен обоим. Бродяга протягивает открытую пачку и достаёт зажигалку –Ты теперь куришь? Люпин всегда держался на расстоянии от табака. Недовольно морщился, даже когда кто-нибудь курил при нём, За все годы учёбы он пробовал лишь однажды, на рождественских каникулах, когда Сириус, оправдав прозвище, сбежал из дома. –Ты не заметил? –Действительно странно: жить вместе и не знать таких довольно заметных деталей. –Нет... Какое-то время они курят молча. Более, чем очевидно, что Римус не просто гулял по замку и случайно наткнулся на Сириуса, а целенаправленно шёл к нему. –По карте нашёл? –Ты каждый день в одно и то же время в одном и том же месте. Не так уж сложно И вновь повисла тишина. Обоим хочется сказать многое, слишком многое. Всё то, что так долго крутилось в голове, сейчас застряло в горле. Блэк, уже скинув окурок, молча наблюдает. Изящные пальцы, вечно сухие губы, смотрящие исключительно мимо него глаза цвета чёрного чая с мёдом, уже остывшего, слишком крепкого, но оттого не менее вкусного, раскрывающего свой вкус постепенно, нотка за ноткой, но всегда оставляющего что-то неуловимо родное, знакомое и близкое сердцу. Сириус сам не замечает, как приближается и накрывает губы Римуса своими. Целует медленно, боязливо, как в первый раз, оставляя возможность оттолкнуть. Вот только сейчас Лунатик этой возможностью решил не пренебрегать –Ты мне никто, чтобы иметь право целовать. –Да, прости. – коротко бросает в ответ Бродяга, отводя взгляд. Сам понимает, что Люпин прав. Они больше не вместе, всё закончилось. Пора уже забыть и смириться. Что вообще на него нашло? Минутная слабость? Или ебучий срыв, который он оттягивал как мог на протяжение всего этого времени? Неважно, итог один: Римус ему отказал. Не хочет больше иметь с ним ничего общего. –Ты не спросил –Что, прости? Когда Сириус осознает смысл услышанного, едва ли не смеётся. Какой же бред. Нет уж, простить поцелуя, будто нищий милостыню, Блэку, привыкшему получать всё и всех, кого захочет, не позволит гордость. Однако сейчас её голос имеет минимальное значение. –Можно?... –чуть не шепчет он, сам не веря, что говорит это. –Что? – Римус испытывает какое-то садистское удовольствие, глядя, как человек, не так давно сделавший ему больно, унижается, переступает через себя, ставит любовь к нему выше чего бы то ни было –Поцеловать –Это всё, чего ты хочешь? Конечно нет. Сириус хочет засыпать и просыпаться вместе, прижиматься ближе в объятиях, зарываться пальцами в волны русых кудрей, пересчитывать губами веснушки. Сириус хочет заботиться, мечтать о совместном будущем, узнавать новые грани себя, меняться самому и менять мир ради своего счастья, их счастья. Сириус хочет любить и быть любимым. Сириус хочет быть с Римусом. –Можно вернуться к тебе? – спрашивает он с таким видом, будто ожидает, что ответом послужит пощёчина. Он сам бы себя сейчас с удовольствием хорошенько ударил. Но вместо этого Лунатик ласково проводит рукой по его щеке, притягивает к себе ближе и уводит в поцелуй, чувственный и нежный, но недолгий. –Достаточно красноречиво? – улыбаясь, спрашивает он, отстранившись. Всё-таки эти три недели были мучительны не только для Сириуса.