Пикник

Наташа обнимает Сашу и целует его, прижимая к стволу дерева. Солнце пробивается сквозь листву, оставляя на лицах кружево причудливых теней. Сашины глаза в этом свете — аквамарины, а наташина фарфоровая кожа, казалось, светится. Она играется с его кудрями и целует снова, а он не закрывает глаз — любуется каждым движением, каждым моментом. У Наташи забавно дребезжат ресницы, а еще у нее холодные пальцы — за это Пушкин отдельно переживал. С последних родов прошло три месяца, август грел последними теплыми лучами и способствовал восстановлению. Впрочем, после каждых родов Наташа выздоравливала все дольше, и вот у нее снова холодные пальцы — тревожило. Малютка Наташа дремала в своей колыбели в тени, пока остальные бегали по траве, играя в догонялки с Гоголем, Жуковским и Вяземским — вообще, делать так было не принято, но при Пушкине у всех всякий раз раскрывалось ребячество, а вместе с ним — желание дурачиться. Жена Вяземского, Вера, читала на коврике с едой, предпочитая тени солнце. Во всех нормальных семьях детьми занимались кто угодно, только не родители — отпрысков было принято видеть за завтраком и ужином, уже одетыми и причесанными. Пушкины решили принимать больше участия: во-первых, оба детей любили; во-вторых, так было спокойнее; в-третьих, Саша был человеком прогрессивным; в-четвертых, Саша был крайне расстроен своими родителями в качестве родителей и умел учиться на чужих ошибках. Этот пикник они решили собрать без сиделок и даже без кормилицы, и решение это было самоотверженным, но результат того стоил: прочие тоже как-то включились в концепт семейности, и вот теперь все бегали на лужайке, заливая ее визгом и хохотом. Саша берет наташины руки в свои, чтобы согреть, и хмурит брови. — Пройдет, — Наташа улыбается. — Конечно пройдет, — Целует пальцы, — ты молодец. Саша хотел еще что-то добавить, но в него влетает Маша: никак не привыкнуть, что она уже бегает и спокойно говорит. — Пап, ну пошли, пап! — Маша тянет отца за рукав, — Давай с нами! Пушкин повержено вздыхает, глядя на жену и ища в ней спасения, но та только смеется. — Давайте, Алексансергеич, не отлыниваем! — Вяземский смеется, пока на его руке висит один Пушкин-младший, а на шее сидит второй. Саша усмехается и начинает бежать за дочерью, явно поддаваясь, пока Гоголь с этого хохочет. — Быстро же растут чужие дети, — Вяземская подходит к подруге, тоже желая остудиться в тени. — Ой, Вера, вроде свои, а все равно, — Наташа иронично ахает. Они смотрят на то, как их мужья гоняются за четырехлетним Сашей, явно входя в азарт, и смеются. День стоял ясный, хоть и щадил редкой тучкой. Небо голубое, трава зеленая, тепло, жить хочется, летом пахнет. Дети звонко визжали, и это был тот долгожданный день, когда никто из них не рыдал. Вой четырех маленьких детей со всякой сиделкой все равно адом будет, так что теперь их невинная игра — гора с плеч. Наташа смотрит на мужа с любовью и некоторой гордостью. За эти годы она столько раз успела услышать, как ей с ним не повезло, что никаких пальцев не хватит, чтобы перечесть. Но Саша был ужасно умный, жутко смешной и харизматичный, любил, в жизни детей участвовал, не бил, если уезжал — то порядочно и с отчетами. Налево не гулял, деньги всегда выручал. Наташа знала, что нередко в долг, но у детей ее были прекрасные няни, а у самой у нее — новые платья. На Сашу было грех жаловаться: он хоть и мог вспылить иногда, но и то без яда, и успокаивался быстро, а потом нежно целовал и виновато обнимал. Многие говорили, что он излишне эмоционален, но Наташе это нравилось. То, что он сейчас с Машей в траве валялся, вообще не по-дворянски было, но он так ржал заразительно, что не прикопаться — ну нравится человеку, чего теперь? Да и мало таких, ценить это надо. — Как ты? — Вера кладет руку Пушкиной на плечо и кивает на люльку со спящей младеницей. — Сносно, — Наклоняется ближе, — Но пора завязывать, я схожу с ума. — Твой знает? — Знает, — Наташа вздыхает, — но нельзя же тоже совсем никак, — Пушкина выпускает полунервный хихик в ладонь. Вяземская смущенно краснеет и смеется, прикрывая рот рукой и придерживая шляпу другой. Она знала Сашу еще выпускником лицея, и тем более знала, что легенды о его похождениях — просто легенды, но ситуации, где он просто за ручку с женой ходить будет остаток дней, представить не могла. Советовать тоже было нечего, хотя, наверное, Наташе и стоило услышать чего дельного от старшей подруги. — Сама семерых родила, из них осталось трое, — Вера вздыхает, — Бог смилуется — оставит нам их, но видишь, как оно бывает…C'est la vie. — C’est la vie, — Наташа соглашается, — Дай бог, чтобы у нас все хорошо было. С Бенкендорфом этим сил уже моих нет, — Пушкина устало закрывает глаза. — Ой, этот — и наша головная боль тоже, — Вера снова вздыхает, — И моя с моим салоном, и уж Петина подавно. Чего уж там, у всякого приличного человека с ним проблемы. — Порою думаю, что так приличность человека и определяется. Вера смеется, радуясь, что Наташа наконец-то начинает понимать о мироустройстве. Наташа искренне переживает, что Бенкендорф может поломать их эту жизнь. Конечно, сейчас все резвятся в траве, но ведь каждый из них под прицелом, и не приведи господь царь взбрыкнет — времена меняются, мрачнеют, и даже Пушкина, в литературе и политике смыслившая если не ничего, то мало, осознавала, как плохи дела. Она панически боялась, что однажды за ее Сашей придут, как приходили уже и за ним, и за его друзьями. Она представляла разлуку и плакала — от страха, от злости и от полного бессилия. Ощущение жизни под сапогом — плохое ощущение, и жуть эта уже текла вместе с кровью. Даже сегодня, в безобидный августовский день, когда ничего не предвещает беды, подсознательный ужас омрачает каждый смех, сладость каждого фрукта, яркость каждого луча. Вера оглядывает знакомую и ее новорожденную дочь. — Молодые вы, все впереди будет. Мы не доживем, а вот вы, может, какую другую Россию и застанете. Как там твой писал? «Россия вспрянет ото сна»? — Дай бог. — Надеюсь, что на обломках самовластья наши имена все ж-таки напишут, а то совсем горько. Саша забегает в тень и кидает сюртук на траву, взмыленный и растрепанный. — Я больше так не могу, дамы, — Отдышаться не получается, — Сколько же в них энергии, это невозможно! — Тянется к жене и целует в щеку, — Ты — героиня, — Падает на траву поверх сюртука. Наташа хотела было что-то сказать, но Гриша начинает плакать, и она бежит за ним. — Он сам! — Жуковский выдает разрыдавшегося ребенка матери, неловко оглядываясь. — Верю, — Пушкина принимается укачивать сына, — зубки режутся, тут только терпеть, — Наташа старается успокоить ребенка, чтобы тот не разбудил младшую и не запустил цепную реакцию невыносимого детского ора. — Эх, Наталья Николаевна, взяли бы вы сиделку с собой, всяко легче бы было, — Гоголь растерянно смотрит, не зная, чем помочь. Ему безумно любопытно заглянуть ребенку в рот, чтобы понять, как это так зубы «режутся» (звучит-то жутко), но не может — разница в росте не позволяет, а Гриша, качаемый в руках, истерит аккурат на уровне гоголевских ушей. Саша закрывает лицо руками, потому что не выносит детского плача, но потом ему становится совестно: Наташа-то точно побольше него это слушает, а значит, и он сам не помрет, если пойдет и поможет. Помочь, впрочем, было нечем, но Гриша вдруг успокоился, завидев лицо отца и обнаружив своим долгом вцепиться ему в бакенбарды. Пушкина перекладывает сына мужу на грудь, зная, что от бакенбард он не отцепится еще полчаса. — Вот оно — настоящее семейное счастье, — Жуковский умиляется тому, как близки волосы на щеках его друга к уничтожению. — Не то слово! — Вяземский соглашается без капли сарказма. — Знаете, я вот в Италию хотел поехать — так вот, я в Италию поеду, — Гоголь, все еще оглушенный детским визгом, ужасается концепции родительства. Ему не повезло стоять слишком близко к Пушкину, потому что теперь Гришу заинтересовали гоголевские волосы, медом блестевшие на солнце, и он потянулся к ним. Вяземский рассмеялся в голос, наблюдая, как Саша радостно перевешивает сына на Гоголя. Горячая картошка, ей-богу. — Ну, Николай Васильевич, вам суждено стать жертвой детского познания, — Петя фыркает, пока Гриша вцепляется Коле в нос. — Знаешь, Коль, я бы извинился, но ты должен мне текст в журнал, — Пушкин смеется. — Пап, пошли в мяч играть! — Саша подбегает к отцу с мячом, готовый его бросить. Пушкин думает, куда ретироваться из-под солнечного пекла и перегрузки родительской ответственностью. Кругом — лужайка да то одинокое дерево, под которым Наташа полулежит рядом с дочерью. — Я должен проведать наших прекрасных Наташ, — Пушкин садится на корточки и треплет сына по волосам, — Предложи это Василию Андреевичу и Маше, а я к вам присоединюсь, идет? Прежде, чем Саша успевает расстроиться, Жуковский уже готовится к пасу, и мальчишка тут же включается в игру, пока Маша не уводит мяч. Вообще, юным барышням было не положено, но Сашу это волновало мало: те, кто придумал эти правила, явно никогда не сидели с реактивной гиперактивной громкой дотошной дочерью. А Пушкин вон нянчился, и лучше уж Маша будет играть в мяч, чем бегать по потолку вместо сна, пока отец пытается почитать сказку. Пушкин возвращается к жене в тень. Наташа сидит на траве и пытается незаметно поправить корсет. — Давай, — Саша тут же принимается его ослаблять. — Да не ослабляй, а просто… — Наташа не успевает договорить, потому что облегчение слишком приятное. — Вообще бы не надевала, больно же? — Саша целует жену в макушку. — Ага, а потом все платье в молоке будет. — Бог с ним, — Пушкин ложится к жене на колени, подставляя кудряшки под перебирание, — К чему мучиться? Наташа принимается водить пальцами в мужниных волосах — для нее это все еще самое лучшее успокоительное. На его лице забавно пляшет тень листвы. — Жаль, что Костя сегодня не смог, и… — Саша не договаривает. Во-первых, потому что о таком сложно договорить. Во-вторых, потому что прекрасно знает, что жена все поняла: он уже не в первый раз говорит о Данзасе, имея в виду кое-кого еще. — У Кости служба, — Наташа осторожничает, подбирая слова, — сам выбрал. Уважим смелость. Такая глупая самоцензура — и ведь помогает, чертовка. Саша фыркает, пока сердце саднит. — Ваня не выбирал. Наташе сказать нечего. Она знает. Пару раз Саша ей об этом плакал — буквально плакал. И еще раз сто просто рассказывал, поминутно, посекундно, будто сам боялся забыть — и Пущина, и Данзаса. Не того Данзаса, который теперь, а того, что был. В той их маленькой жизни, которую больше не вернуть. В жизни, которую растоптали, и осколки которой режут теперь Наташу, ее уверенность в завтра и в существовании послезавтра. Пущина не было ни на свадьбе, ни на крестинах, а ведь было обещано делать его крестным, как придет время — и время пришло, да мимо. Наташе самой страшно, но в миг таких тревог ей важнее успокоить мужа. — Ваня бы очень хотел, чтобы ты был счастлив, — Пушкина наклоняется и целует мужа в лоб, — я знаю, что без него совсем не то, но последнее, чего бы он хотел — это чтобы ты отягощал себя такими думами посреди ясного летнего дня. Саша замирает, потому что жена права, но тревога не отступает. — Пока у меня жена и дети, он гниет в рудниках. — Значит, живи за двоих — Наташа улыбается, и эта ее мягкая улыбка всегда придавала Саше сил. Если бы он мог выбрать, что желает видеть последним, выбрал бы это. — За двоих, говоришь? — Пушкин приподнимается и снова целует, теперь — в щеку. Глаза его блестят, и в этот раз блеск живой и радостный. — Ага, — Пушкина продолжает улыбаться, надеясь ободрить. Саша низко стартует и бежит в толпу детей и друзей, хватая отпрысков на руки поочередно и кружа в воздухе. Пасует мяч, забирает у Гоголя Гришу, пасует, смеется, бегает, дает на себе кататься и смеется, смеется, смеется, как в последний раз. Не беспокоится, что рубашка от травы позеленеет, и что штанам давно кранты — он катается по земле, как будто ему самому лет десять и вся жизнь не была, а только еще будет. Наташа покачивает люльку с дочкой, глядит на мужа и понимает, что была права в своем выборе с первой секунды. На ее лице — счастливая улыбка, а в глазах — радость. С ними все будет хорошо.