Потеря

Костяшки сжаты, нити слишком сильно затянуты на разноцветных пальцах — ещё немного, и они начнут кровоточить. Краска крови прольется, как напоминание о потере самоконтроля, как жестокая насмешка. Но пока тонкая грань не пройдена, ещё есть шанс на спасение от падения. Один Эррор из одной из множества мультивселенных, сидящий сейчас рядом с пуфиком и ощущающий себя как на краю пропасти, никак не мог собраться. Новый эпизод снова разбил его, и оставшиеся обугленные кусочки сейчас пытались безуспешно вязать. А ещё пытались не сорваться. Спицы слабо стучали. Стук. Стук. Стук. Затишье. Стук. Слишком сильное натяжение и задумчивый, неосознанный скрип нити — а, нет, нитей. Снова пауза — слишком долгая, чтобы принять за заминку. Руки слишком онемели, чтобы продолжать. Всё было слишком. Пустота давила тишиной и была сейчас особенно ненавистна, ведь в ней в геометрический прогрессии множились мысли. Мысли разные, светлые и темные, прямые и спутанные. В обоих случаях, преимущественно, конечно, вторые. О чем же конкретно они были? О прошлом, о будущем. О том, кем он был. Эррор считал себя обычным скелетом. Относительно переменной с маньяком, шизофреником и психопатом. Он делал то, что должен был, попеременно всё больше сходил с ума и занимался хобби — обычные будни почти обычного Санса. Хотя Эррор немного, как он считал, отличался от обычного, но немного измененного Санса что внешне, что по основным признакам. Но чем же? Сансов любили ломать, а Эррор изначально был сломанный. Он не катился вниз по скользкой дорожке к пути неизбежного /в парадигме его мира/ зла, он не думал о кодексе и морали, он не переживал перезапуски и не боролся сам с собой снова и снова и не пытался выбраться из вечной, тесной ловушки собственной, ранее наполненной ощущением тепла и дома, но при этом полной жестокой иронии реальности. Правда ведь? Или нет? Долгое время Эррору казалось, что ему повезло — по сравнению с тем же Найтмером, его шайкой и прочими темными Сансами, он для самого себя был счастливчиком. У него не было мирного и приземленного прошлого, оседающего внутри неизлечимлй горькостью воспоминаний, не было мыслей о светлых днях, не было моментов в его жизни, когда он поступал хорошо и только хорошо по отношению к себе и другим. Эррор помнил свое начало только как сводящую с ума пустоту, бормочащие что-то голоса и бесконечные попытки выбраться из в будущем своего, но тогда чужого места. Пока не оказалось, что у него, хотя нет, не совсем у него, тоже было светлое прошлое, являющееся абсолютной тайной для всех и частичной для него самого. Много лет он скрывал секрет, в правдивости которого не мог признаться даже себе. Прерывистые, тяжелые сны и проблески воспоминаний мучали его на протяжении невыносимо долгого времени — они возникали редко, очень редко, но пробирали до сердцевины костей. Призрак воспоминания, отголосок ощущения — и вот Эррор вновь плачет, вспоминая, как он — нет, Гено! — держал ручку малыша, воркуя и наблюдая за мягкой улыбкой мужа. Как они с Рипером обсуждают новую книгу. Как магия перетекает в новорожденого. Как шутливые подколы как по маслу — совершенно инстиктивно, как затянувшаяся только для них с мужем игра — слетают с языка и плавно вплетаются в нить разговора. Как Гот лепечет первое слово. Как объятия греют после затянувшегося кошмара. Как ясно и тепло посреди пустоты висит ощущение дома. Как признание в вечной любви несмотря ни на что зажигает что-то внутри. Он вспоминал, вспоминал, окунался в теплую дымку, переживал заново чужие чувства и незнакомое мироощущение. И ломался. У него никогда не было ничего хоть отдаленно похожего. Никакой даже малой привязанности по отношению к нему, никакого полного доверия, никакого тепла, никакого ощущения дома. За столько лет этого просто не было. И быть не могло. Никогда больше. Никогда. И это было больно — нет, это было до ужаса странно, отвратительно, неприятно, ужасно и оглушающе, будто он, окоченевший от постоянного холода и дезориентированный из-за вечной темноты, бродящий наощупь в попытках отыскать хоть что-то, натыкаясь иногда на чуть отдаленно теплые, но зачастую ещё более холодные предметы, внезапно находил костер. Костер, пока он подходил к нему всё ближе, грел, отогревал, лизал облегчающим теплом забывшие последнее кости, давал взгляду остановиться на вещах, почувствовать землю и предметы, как слепой возвращает зрение. А потом проходило мгновение, два, он пытался продолжать отогревать онемевшие кости рук, наполнять душу непривычной пуховой мягкостью, и костер начинал жечь. И он жег! Жег ослепляюще, заживо, разгорался до предела возможной температуры, съедал ребра и пробирался внутрь души, в самые глубокие пределы, которые он мог сохранить! Он съедал его редкие смыслы, радости, понятия — другая жизнь, расказанная непосредственно через его восприятие, а не показанная отдаленно у других монстров, дробила его до дрожащей кашицы, сжимала в невозможности вдохнуть словно переломанные ребра. И продолжала гореть. Гореть. Гореть. Болеть. Жить внутри. А потом всё стихало, и он снова оказывался во тьме — вновь ослепший, холодный, но опаленный до жгучей корочки. Полностью, весь. Разбитый. Сломленный так, как не ломала его ни одна битва, ни одно даже самое жестокое и кровавое убийство. Осознающий, что в следующий раз снова неизменно пойдет к костру, даст ему себя сожрать, выплюнуть и разгореться заново. Потому что несмотря на то, что Эррор привык к холоду, дал ему с комфортом въесться в свои дрожащие кости, он до боли желал тепла. Всей душой, всем существом. Потому что каждому монстру нужен был кто-то рядом. Кто-то. А ему нужны были они. Они. Его маленькая семья, найденная и созданная в оковах отчаяния, в тюрьме безысходности, в стенах порушенного мира. Они. Те, кто дал ему опору, желание и — главное, возможность! — жить! Быть! Являться важной фигурой, частью удивительной конструкции, теплым моментом воспоминания! Являющийся им, Ге-! Нет! Эррор вскочил с кресла-мешка, в ужасе сжимая обивку. Спицы и нитки отлетели в сторону. Слезы застыли на уголках жгущихся от недосыпа и сырой энергии глаз. Нет-нет-нет-нет! Нащупав подушку и сватив ее грубой рукой, он агрессивно зажал ей череп, схимая до мерцающих пятен перед глазами в попытке унять хоть на мгновение гребаные голоса!!! Пытаясь затоптать корчащуюся и хрипящую, но продолжающую жить идею! Убить ее, задушить, сломать грудь ей и раздавить всё ещё сокращающиеся легкие! Выдавить гребаные глаза! Зачем? Зачем было его так мучать? Зачем он мучал сам себя чертовой надеждой, изощеренно пытающей его изнутри?! Он не мог этого сделать с собой, с ними — дать знать, что Гено умер, и его душа переродилась в это! В разрушителя, кроваво выполняющего свою работу. Он не мог бросить свою нынешнюю жизнь, чтобы попытаться притвориться прошлым своим воплощением. Не мог дать им пустое, извращенное знание о правде. Не мог даже приблизиться и посмотреть, что с каждым из членов семьи Гено происходит — слишком был велик риск. Поэтому он молчал и не приближался к некоторым вселенным и на пушечный выстрел. Несмотря на вид, взгляды и характер, Эррор не был полным уёбком. По крайней мере был склонен не считать себя таковым. Он стирал людей и монстров быстро, как файлы в папке памяти. Не нападал на существ вне вселенных, которые сами не пытались навредить ему. Не увлекался психологическими пытками и гнусными манипуляциями, как Найтмер, Инк или даже Дрим. Не навязывал свою компанию остальным. Он знал, что они его ненавидят. Все до единого, от самого доброго до самого злого, от самого бесчуственного до самого эмпатичного. Это было так же просто и соответствующе костанте, как отсутствующее небо над головами монстров в большинстве вселенных. Так же легко, как видение отражения. Так же ноюще и постоянно больно, как след от постоянно обновляемого удара. Как сочащаясь незаживаемая рана, рассекающая грудь- Кость вонзилась в пол, разбиваясь о непроламливаемое пространство анти-пустоты. Опять! Нельзя-нельзя-нельзя! Нельзя думать об этом! Заткнись-заткнись-заткнись!!! Хобби-просмотр-безумие — что угодно, ему нужно было отвлечься чем угодно. Эррор попытался открыть андерновеллу, но односторонних разрывов раскрылось множество. Звуки смешались в какофонии. Он в который раз взялся за спицы и спутанные от неаккуратности нитки и замер, отвлекшись на один распахнутый им в панике портал. Геноцид прошелся кровавой мессией по очередному миру, безжалостно и оглушающе. Код разъел панель управления — мир нельзя было перезагрузить. А это значило... Макушка в балахоне промелькнула за деревьями, преследуя упрямую душу. Спицы, какими бы они ни были прочными, сломались под в очередной раз сжатыми до скрипа и слабого хруста пальцами. Эррор закрыл портал. Это случалось не в первый раз. Несмотря ни на что, таким могущественным монстрам мельком не столкнуться было невозможно. Но избегать встречи напрямую вполне вероятно, особенно учитывая то, что они оба вечно были заняты. Но надо было стараться лучше. Хотя Эррор не знал, как. Он многого в своей жизни не понимал на самом деле. В ворохе осознаний он внезапно заметил, что последнее время не перезагружающихся миров становилось больше. Что это могло значить? Что происходмло с мультивселенной? Надо было держаться. Надо было просто держаться. Стоило перепроверить коды и пройтись по основеым вселенным и прилешающим к ним разветвлениям. Да, возможно, стоило... бы. С того момента, как Гено был заперт на загрузочном экране своего мира, у него выработалась привычка, которой он нервно отмерял время или просто зацикливался на одном действии. Зачем — он не знал, но именно это иногда выводило его из состояния оцепенения, когда мир казался чужой картинкой, а его собственное тело — подделкой реальности. Это было постукивание. Постукивание средним и указательным пальцем правой руки по безымянному пальцу левой по очереди, что создавало единый ритм. Иногда ему казалось, что это ещё сильнее сводит его с ума, но было в этих действиях для него что-то успокаивающее. Эррор, задумавшись, вновь с гневом поймал себя на постукивании. Он с отвращением вытер ни в чем не испачканные пальцы об обивку пуфика. Стукнул, будто пытался наказать, и вновь схватился за заболевшую еще больше от резкого движения голову. Истощенный ещё больше, он, пытаясь заглушить всё — абсолютно всё — в один момент потерял сознание. *** Он так и не смог привыкнуть к проблескам чужой жизни в его сознании, но смог научиться скрывать последствия их наступления. Битвы, лечение, эмоции, голоса — привычная рутина, в которую лишь ещё одним неприятным компонентом горькой пилюлей добавлялись тиски воспоминаний. Пережить и справиться с ними было тяжело, но тяжелее было, оказывается, другое. А именно — избегание. Слишком много черт напоминало о прошлом, и прошлое жгло, как раскаленные угли. Прошлое обжигало даже взгляд, не то что ноги или руки. И как-то слишком много деталей прошлого, как кусочки разбросанного ребёнком по дому пазла, было на пути. Во многие вселенные он давным-давно закрыл себе путь. О многих вещах заставил себя не вспоминать. Многие смыслы перестроил у себя в голове и в душе. Но Эррор не знал, что в один момент прошлое само найдёт его. *