В объятиях Монмартра

Февраль 1882 «Вы не видели Париж, если не бывали на Монмартре», — сказал как-то Ожье во время передышки на совместной тренировке. Оливье тогда не стал расспрашивать — Ожье о многом любил поболтать, всего и не переслушаешь — но именно эти слова почему-то врезались в память и всплыли на поверхность, когда у них с Роландом совпали квартальные выходные. Сейчас Оливье об этом жалел. — Никогда не видел ничего подобного! — выпалил Роланд справа, хватая его за плечо и тряся изо всех сил своего дурацкого вдохновения. — Какая красота! Оливье не был так уверен, что открывшееся его зрению можно было описать подобным словом. Раннее февральское солнце уже успело сесть, и небо выкрасилось в темный багрянец, который все больше и больше, словно под кистью какого-то художника-импрессиониста, размазывался в глубокое индиго. На этом фоне спиной древнего чудовища выступал огромный холм. Угольно-черными росчерками прорезались кресты ветряков и очертания домов, а на самой вершине виднелись похожие на строительные леса палки — кажется, Оливье что-то слышал не то о каком-то монастыре, не то о храме, который начали строить еще лет пять назад, но сейчас никак не мог вспомнить, что же это было. С самого низа вверх вились улицы и лестницы, сумерки вокруг которых пытались разогнать тусклые газовые фонари — видимо, на астермитовую энергию у местных не хватало денег. Место выглядело темным, потрепанным и — Оливье не смог подобрать лучшего слова — злачным. — Слушай, я не уверен, что... — начал было он, оглядываясь за спину — Париж с его теплыми огнями сейчас казался таким родным и желанным — но договорить ему не дали. — Пойдем, чего тут торчать! — Роланд поймал его под локоть и потащил вверх, к ближайшей лестнице. Они нырнули в плетение улочек, и их сразу затопили толпа, дым и шум. Люди брели захмелевшими компаниями, не разбирая дороги, или торчали с сигаретами в зубах под стенами, у входов в забегаловки. Из-за дверей звучали тосты и споры. Под балконом какого-то дома двое крепких парней мутузили друг друга под радостное улюлюканье публики вокруг. Из окна напротив донесся хриплый, похожий на карканье женский смех, и Оливье невольно вздрогнул: голос слишком напоминал Миру. Мысль, что Мира бы отлично вписалась в местную атмосферу, ему совсем не понравилась. Роланд, казалось, не замечал ничего: он тащил Оливье вперед, словно его озарило божественное провидение, и с детским восторгом в глазах таращился на все вокруг, словно сельский дурачок, впервые выбравшийся в большой город. «Хотя почему “словно”? — хмуро подумал Оливье. — Так, будто он на своей ферме многое видел». Сам Оливье, конечно, тоже не то чтобы много где был — особенно в те полгода перед бегством в Орден, в которые отец за непослушание запер его в особняке — но вдохновение Роланда никак не разделял. Они прошли несколько поворотов, перед последним Оливье едва не попался в цепкие руки какой-то мадемуазели, одетой совсем не так, как положено было приличной приличной девушке. Роланд оглядывался, вчитываясь в вывески и ища только ему одному известные знаки, затем уверенно потащил Оливье в сторону одного из домов. — Вот, бульвар Рошешуар 84, Ожье говорил, что сюда стоит заглянуть! Вывеску, даже если она и была, Оливье прочесть не успел: темный проход проглотил его раньше — а потом ему прямо в нос уперлась алебарда. — Остановитесь, месье! — грянул низкий бас. — Прежде чем войти в наш храм, ответьте, вы люди, преданные всем сердцем искусству — или же священники и военные, которым ход строго запрещен?! Оливье шокировано уставился на высокого молодого человека, разодетого в переиначенную парадную униформу папского швейцарского гвардейца. Золотые блестки щедро покрывали грудь, плечи, широкие ренессансные рукава и штанины и, кажется, даже ботинки неожиданного охранника, позолоченный шлем венчался пышным плюмажем, а большие водянисто-голубые глаза смотрели из-под него с суровой решительностью. — Что вы, добрый месье, разве мы похожи на священников? — залился смехом Роланд. — Я немного сочиняю стихи, а мой друг — большой ценитель художественного искусства! Охранник окинул их придирчивым взглядом, но ничего подозрительного не нашел и отступил в сторону, и Роланд потянул Оливье вперед. Тот подождал, пока они отойдут подальше от входа, а потом выкрутился из хватки Роланда, поймал того за ухо и зашипел: — Что ты к дьяволу творишь?! Кто мы, по-твоему?! — И не священники — в сан нас никто не рукополагал — и не военные, все же, не в армии служим, — в глазах Роланда танцевали лукавые огоньки, и Оливье до смерти захотелось его треснуть по дурацкой башке. — Мы посередине, и это чуть ли не хуже! А если вдруг кто-то узнает? Я вот совсем не хочу, чтобы меня на потеху толпе выбросили прочь, спустив по лестнице! — Оливье, — улыбка Роланда стала мягче. — Люди приходят сюда отдыхать, а не допрашивать окружающих. Все будет хорошо. Оливье хотел было возразить, но Роланд уже его не слушал: шагнул вперед и приоткрыл дверь в зал. Шум накатился на них морской волной. Зал оказался небольшим и тесно заставленным столами. Стены были завешены разномастными картинами, в углу приютилась небольшая криво сделанная сцена, в воздухе висел дым от сигарет и свечей, тщетно пытавшихся разогнать сумерки. Людей, на удивление, было много, и Оливье немного растерянно огляделся: не был уверен, что для них найдется место. — Сюда, здесь свободно! — Роланд снова потянул его за локоть, они протиснулись мимо какой-то особо шумной компании и упали за стол, из-за которого только встала пара из солидного усатого месье и юной, одетой в весьма открытое платье мадемуазель. Роланд завертел головой, затем замахал кому-то одному ему известному. Оливье обвел долгим взглядом зал. О подобных местах он знал и раньше: даже отцовское воспитание не могло оградить от рассказов и слухов от знакомых и дальних родственников, изредка заезжавших в гости. Что-то рассказывали и другие охотники — тот же Ожье или рядовые из третьего отряда. Но увидеть все собственными глазами оказалось совсем не так. Сквозь шум голосов прорезался бодрый звук фортепиано и тонкий, чуть писклявый женский голос. Оливье вслушался в слова — и почувствовал, как уши начинают пылать: словно потеряв весь стыд, белокурая певица в светлом пасторальном платье в деталях описывала, как теплым летним днем ее под яблоней любил сначала один юноша, затем второй, а потом они встретились и разделили ложе на троих — и все это, пока ее старый муж кимарил в кресле на крыльце их дома. К столику, видимо, призванный взмахами Роланда, подошел официант с вином, Оливье схватил свой бокал, проглотил половину — и немедленно закашлялся. — Что это за гадость?! — он резко повернулся к Роланду, который спокойно пил свое. Тот удивленно поднял брови. — Вино же, нет? Тебе налили что-то другое? Я просил нам одинаковое. — Каким боком эти помои могут называться вином?! — Оливье оглянулся, ища официанта, но того и след простыть. Роланд отпил из своего бокала еще немного, засмотрелся в потолок, словно оценивая вкус, затем пожал плечами — мол, да нормально ведь все. Певица на сцене тем временем завершила свою срамную песню, раскланялась под аплодисменты, и ее место занял одетый по последней моде мужчина. Он вышел на центр сцены, снял цилиндр, чинно покивал под бурные овации публики — а потом развернулся спиной, наклонился, отставив зад, подобрал полы фрака и... Наверное, так должны были трубить слоны в далекой Африке. Толпа разразилась хохотом. Оливье зажал рот рукой, чувствуя, как бледнеет, затем краснеет, затем снова бледнеет. Нет, конечно, подвыпившие охотники тоже развлекались... всячески. Но чтобы что-то подобное — и на сцене?.. Мужчина еще минут пять, если не больше, издавал на потеху публике ужасные звуки своим задом, затем так же чинно развернулся, раскланялся и сошел в зал, где его встретили возгласами и радостными похлопываниями по плечу. Снова раздалась бодрая мелодия фортепиано, на сцену выпорхнула стайка девушек. Оливье с ужасом наблюдал, как они подобрали свои пышные юбки выше колен и принялись бегать и махать подолом так, что раз за разом глазу открывался край чулок и кружевные оборки коротких панталонов. Он видел в своей жизни разное. Несколько раз он собственноручно перевязывал раны охотницам из своего отряда и, конечно, касался и чулок, и панталонов — но это было вынужденно! У него не было другого выбора, нужно было спасти жизнь и доставить раненую к полевому медику! Здесь же, сейчас, эти девушки задирали свои юбки на глазах у всех — и не видели в этом ничего недостойного. Оливье отчаянно огляделся. Толпа хлопала и улюлюкала — и мужчины, и женщины, которые тоже нашлись за столами, что особенно поразило Оливье. Хлопал и Роланд слева, и Оливье окинул его трагическим взглядом. «Ну а что ты хотел от деревенского парня? Он, наверное, на своей ферме и не такое видел», — ехидно отозвался внутренний голос почему-то с интонациями Гано, и Оливье даже не смог ничего ему возразить. Он снова перевел взгляд на сцену — и как раз в этот момент центральная танцовщица выбежала вперед, задрала юбку еще выше, а потом взмахнула правой ногой так, что носок ее туфли оказался выше головы. Оливье обомлел. Не сшитые между собой штанины панталонов разошлись, и он увидел... все. Мир вокруг словно обмер. Окончательно выцвели и так тусклые в неясном свете свечей цвета, погасли все звуки, только собственное сердце билось непомерно гулко. Кажется, Роланд хлопал его по плечу и пытался что-то говорить, восхищенно сияя глазами, но Оливье ничего не слышал. Танцовщицы одна за другой принялись исполнять тот же трюк с ногой, и он уставился взглядом в свой недопитый бокал с вином — да так и не поднимал голову, пока музыка не стихла. Наверное, стоило подняться и уйти, даже если Роланд захочет остаться, но собственные ноги казались слишком ватными, чтобы ступить хоть шаг. Подошел официант с новой порцией вина. Оливье через силу влил в себя немного, скользнул взглядом по сцене — теперь там на натянутом куске белой ткани показывали театр теней. — Почему такой красавец печалится? Я могу тебя как-то утешить? Он не сразу понял, что обратились к нему — встрепенулся только тогда, когда запястья коснулись не спрятанные перчаткой тонкие пальцы. Медленно поднял взгляд. На скамейке рядом сидела та самая белокурая певица, совсем недавно исполнявшая срамную песню о любви втроем — Небеса, после выступления танцовщиц те слова теперь казались почти невинными. Оливье прокашлялся, скользнул взглядом по столу, пытаясь придумать, что ответить. — Тебе не понравилось наше вино? — тонкие пальцы пробежались по перчатке и сразу же отступили. — О, поверь, у нас есть кое-что получше! Мишель! — девушка повернулась, взмахнула рукой куда-то в зал — и через минуту официант поставил на стол пузатую бутылку, графин с водой, в которой плавали кубики льда, небольшую сахарницу с причудливой узорчатой ложкой и три бокала необычной формы. — Это что? — наклонился с другой стороны Роланд, заинтересованно рассматривая, как в первый бокал льется немного изумрудной жидкости. В воздухе запахло терпкими травами. — Это волшебство зеленой феи, — певица приложила палец к тонким губам и хитро улыбнулась. Оливье хотел было ответить, где он видел все чары вместе с теми, кто их творит — два с половиной года на службе у Ордена выработали у него стойкое отвращение ко всему магическому и колдовскому — но что-то его удержало. Тем временем певица положила сверху бокала узорчатую ложку, на нее кубик сахара, подсунула все это под графин и открыла крошечный краник у него внизу. Побежала тонкой струйкой вода, медленно размывая сахар, и с каждой новой каплей жидкость в бокале становилась все более светлой и менее прозрачной. — Для твоего друга... — певица подсунула полный зеленоватого тумана бокал Роланду. — Для тебя… И для меня. Выпьем же за то, что путанные пути судьбы сегодня свели нас в этом зале. Оливье не хотел. Не собирался. Мутная жидкость выглядела крайне подозрительно и не напоминала ничего ему хоть немного известного, а пить непонятное пойло в забегаловке посреди толпы чужаков за черт знает сколько часов пути от штаб-квартиры было делом крайне глупым и рискованным. И все же не то в голосе певицы, не то в самых зеленых переливах напитка действительно было словно что-то фейское, и он, будто завороженный этим, взял бокал в руки. Вкус оказался сладким и травянистым, не похожим на ни один напиток, который Оливье пробовал раньше. Бокал выпился легко — куда легче паршивого вина, которое им принесли в начале — и в груди приятно потеплело. — Видишь? Зеленая фея умеет утешать, — певица коротко стрельнула взглядом из-под белокурых ресниц — карие, у нее были карие глаза словно с крохотными золотистыми искорками — и принялась наливать волшебную жидкость снова. После второго бокала Оливье расслабился. После третьего в голове немного загудело. Он сам не заметил, как певица оказалась совсем рядом. Он чувствовал своим бедром ее бедро, ее голова почти лежала на его плече, а тонкие пальцы прокрались под перчатку и поглаживали ладонь под ней, и Оливье, на удивление, не хотелось немедленно отдернуть руку. — Ты ведь у нас впервые? — тихо мурлыкала певица, и не то от ее голоса, не то от ее прикосновения, не то от всего вместе по спине бежали приятные мурашки. — Не только именно у нас, а вообще на Монмартре? Оливье пробормотал что-то неразборчивое и скользнул глазами в сторону — пятна румянца и порозовевшие губы певицы слишком приковывали взгляд. Обвел глазами зал — на сцене снова кто-то пел, теперь дуэт из мужчины и женщины — затем повернулся к Роланду. Тот сидел вполоборота, на его коленях пристроилась одна из танцовщиц, исполнявших ранее бесстыдный танец с задирением ног. Ее пальцы путались в светлых кудрях, его широкие ладони гладили ее по спине, с каждым разом все ниже и ниже. «А как же твоя вера? Как же гнев Господень за прелюбодеяние?» — хотел было отчаянно спросить Оливье, но так и не смог. Возможно, потому, что именно в этот момент узкая рука певицы стянула с него перчатку и скользнула по ничем не защищенной коже под манжету рубашки. — Может, поднимемся ко мне? — ее губы почти коснулись его шеи, дыхание обожгло край уха. — У меня тут есть небольшая комнатка наверху, в которой можно уединиться. Оливье хотел было возразить. Собирался сказать, что он честный мужчина, он так не может и таким не занимается, и вообще... Когда певица приподнялась и потянула его за руку, он послушно встал и пошел за ней. Она провела его в коридор — какой-то другой, не тот, через который они с Роландом заходили. Они повернули раз, второй, минуя дверь, из-за которой раздавался серебристый женский смех, затем поднялись по крутой лестнице — и оказались перед еще одной дверью. Певица достала из декольте крошечный ключик — и Оливье поймал себя на мысли, что это его уже даже не испугало. — Не стой на пороге, как сирота, — она снова потянула его за руку, вглубь к кровати. — Это ведь тоже у тебя впервые? Оливье понял — и почувствовал, как румянец затапливает его от макушки до самой шеи. Певица засмеялась, затем провела пальцами по его лицу, очерчивая скулу, подбородок, губы — нежно-нежно, Оливье и не помнил, когда кто-то в последний раз так к нему прикасался: — Не бойся, тебе точно будет приятно. Он так и не понял, заперла ли она дверь. Ему стоило бы остановиться — он был паладином Ордена охотников на вампиров, ему нельзя было вести себя подобным образом — но вместо этого Оливье упал на узкую кровать и зарылся носом в белокурые волосы. От певицы пахло чем-то сладким и травянистым, словно она сама была волшебной зеленой феей из напитка. Ее пальцы развязали его шейный платок и принялись ловко расстегивать пуговицы пиджака. То ли снизу, то ли снаружи доносились отрывки музыки — похоже, в зале снова кто-то пел или танцевал. Когда ее руки коснулись больше ничем не спрятанной груди, Оливье закрыл глаза и позволил себе наконец раствориться в нежных объятиях.