Иногда они возвращаются

      — Вау, — только и может выдавить из себя Шо, когда находит в себе голос и способность говорить.       Взгляд Рицу, уставившегося на него, испуганный и дикий, как у загнанного зверя. На его правой щеке рассыпано крупное созвездие из тёмных точек. Оно бликует красным, когда ловит солнечный свет, а тут достаточно светло днём, чтобы эти блики не давали забыть о своём отсвете ни на секунду. Шо хочется сказать что-то по этому поводу, но он пока не может найти других слов, кроме «вау», потому что это единственное, что подходит под ситуацию. Он не совсем уверен, что достаточно хорошо понимает, что тут в принципе происходит.       Всё произошло совсем не так, как Шо изначально планировал. Хотя сейчас он в некотором роде понимает, что не знал, чего вообще ожидал увидеть. Наверное, поэтому и пытался не строить никаких особых предположений. В последнее время произошло несколько странных вещей, но Шо не соединял их между собой, да и вряд ли бы догадался сам, что есть какая-то общая картина, даже если бы и попытался. Ну, то есть, до этого момента. Но ведь Рицу и раньше всегда был немного по-своему странным.       Когда они только познакомились, Шо быстро предстояло узнать, что Рицу очень любил своего старшего брата. Типа, очень любил. И если он и пытался это скрыть, то выходило у него не очень-то и хорошо. Но, возможно, Рицу тогда не даже не волновало, как это смотрится со стороны, и это только подчёркивало те черты, за которые Шо тогда зацепился. Хотя сколько бы Шо ни рассматривал Кагеяму Шигео, ничего особенного или интересного найти в нём не удавалось. Рицу очень разозлился, когда Шо поделился с ним своими наблюдениями, и это было даже весело. Однако он же был прав! Как минимум потому, что вообще никто, кроме Рицу, не видел в его брате ничего выделяющегося. Невыразительное лицо, на котором хрен разберёшь, что он думает и чувствует, пассивный характер, медленная речь, которую только в качестве усыпляющей лекции ставить. Но для Рицу он был каким-то чудом, а Шо не было дела до того, какое конкретно чувство так очевидно горело в его глазах. Маленький братский комплекс никак не влиял на их дружбу.       С Рицу было весело. Он не был паинькой или занудой, не боялся ругаться и нарушать правила и не очень-то принимал чей-то авторитет. Он не дрожал перед фамилией Шо. Он вообще ни во что не поставил его при первой встрече, и тогда Шо понял, что в этом городе, в этой школе, он точно останется. Шо правда привязался к нему, пока они исправляли отметки в чужих аттестатах и оставляли глупые сообщения учителям на автоответчик. Поэтому когда Кагеяму Шигео объявили без вести пропавшим, началась эта беспробудная чёрная полоса, которая тянулась за ними два года, и из которой Шо уже не мог выбраться.       До этого небольшие экскурсии по пешеходным тропам ближайшего леса были обычной практикой, но теперь их больше не проводили для школьников. Было неясно, как брат Рицу умудрился вообще пропасть. Их классный руководитель уверял, что они всегда передвигались группой по самой широкой дорожке. Не было никакого шанса потеряться, даже если кто-то случайно отстал. Но Кагеяма из леса так и не вышел, и ни одна поисковая группа его так и не нашла.       За два года и сам Шо хорошо изучил лес за время многочисленных бесполезных поисков, которыми забивал их выходные дни Рицу. Они бродили по одним и тем же местам, по которым до этого еще больше сотни человек проходили до них, и Шо мог с точность сказать, что заблудиться тут мог только шестилетка, и того бы нашли часа за два. Но Кагеяму Шигео не нашли. Единственное, в чём он смог выделиться.       Этого Шо, конечно, уже не сказал. Это были очень сложные два года. Рицу высасывал жизнь в пространстве вокруг себя и из любого человека, которому не посчастливилось с ним заговорить, и Шо искренне ему сочувствовал, но это ужасно выматывало. А потому, когда Рицу наконец ожил, он в первую очередь обрадовался и даже не думал анализировать, почему и как это произошло.       До этого Рицу вёл себя так, словно застрял в бесконечном дне перед похоронами, изнурительном для него и всех вокруг него. А потом словно очнулся. Прежний Рицу вернулся, и Шо наконец снова стал вспоминать, почему вообще начал с ним тусоваться. Они перестали таскаться по тому треклятому лесу, а у Рицу появились какие-то другие дела по выходным.       Зато он начал общаться с людьми. На самом деле, это отличалось даже от его поведения ещё раньше. Теперь Рицу стал общаться практически со всеми, даже с теми, кого раньше презирал. Шо с удивлением заметил, что если Рицу хотел, он мог найти общий язык практически с каждым. Это казалось чем-то вроде гиперкомпенсации или ещё чего подобного, ведь чуть раньше Рицу больше напоминал молчаливую человеческую версию тоски, не желающую говорить ни с кем, кроме Шо, и то редко. И только-только о нём. Всё стало хорошо, пусть на задворках сознания Шо и зудело ощущение, что всё как-то не так.       Оно усиливалось по утрам, когда Шо завтракал перед школой «как положено», и по новостям, которые отец всегда включал на фоне, показывали фотографии новых пропавших без вести людей. Двое учились в его школе. Девушка из параллельного класса, которая когда-то в шутку подкинула брату Рицу любовное письмо и высмеяла потом во дворе при всех, и парень на год младше, который очень хотел попасть в студенческий совет какими-то обходными путями. С ними Рицу тоже общался.       Именно это чувство, помимо прочего, побудило Шо проследовать сюда, когда он увидел, как Рицу и Рейко, их одноклассница, входят в лес, держась за руки. Он шёл за ними, сильно отстав, чтобы Рицу его не заметил. Он хорошо знал старый деревянный дом, вход к которому снова стал порастать высокой травой, когда поиски Кагеямы Шигео свернули спустя три месяца с его пропажи. С тех пор тут, кажется, бывали только они с Рицу, скрываясь от дождя по выходным. Шо надеялся припасть ухом к двери, услышать возню и стоны и со спокойным сердцем свалить отсюда нахрен, пока они веселятся. Но в итоге он услышал лишь короткий, но громкий стук, словно на пол уронили большой мешок, доверху набитый картошкой. Дверь здесь никогда не запиралась, и Шо отодвинул её, совсем чуть-чуть, чтобы заглянуть внутрь. Он надеялся, что они просто слишком тихие из-за стеснительности. Да, Рицу наверняка даже срёт с надменным лицом, как будто за ним всегда подсматривают, но нет. Они не трахались. От шока Шо бездумно открыл дверь шире и шагнул внутрь, чтобы удостовериться, что глаза его не обманули.       — Что ты здесь делаешь? — шипит Рицу.       В его руке сжат молоток, на который словно уронили толстый шмат красной краски, и Шо старается не уделять этому видимого внимания. Они с Рицу лучшие друзья, так? Рицу же не настолько поехал, чтобы попытаться убить и его. Наверное...       Рейко неподвижно лежит между ними, и тёмная лужа крови под её головой расплывается и блестит, как поверхность пруда ночью.       — Хотел удостовериться, что тебе всё-таки нравятся сиськи, просто из интереса. Не ожидал, что у тебя на самом деле более специфичные вкусы, — с кривой улыбкой говорит Шо, но чувствует, как напускное безразличие трескается в его тоне, обнажая скрытую нервозность.       — Это не для меня, — отвечает Рицу на выдохе.       Его плечи опускаются, а хватка на молотке под брызгами крови перестёт быть такой белой. Он рукавом вытирает пот со лба, задевая капли крови на своей щеке. От этого они вытягиваются широкими мазками, напоминая боевую раскраску, которой Шо баловался, когда организовывал сражения за территорию в далёком детстве. То, насколько давно это было, и как он далёк сейчас от того времени, простоты и обычного беззаботного веселья, чувствуется во всём вокруг. Шо хорошо осознаёт, что они одни в лесу, а у Рейко на полу проломлен череп, и она, вероятно, уже мертва. Рицу сделал это. Шо всегда считал, что у него непробиваемая выдержка, но сейчас он чувствует, как его начинает трясти. Как многое бы он отдал, чтобы вернуться сейчас назад, отвоевать угол Луковой и Базиликовой улиц, а потом снова потерять его, убежав домой обедать.       — Ага. Ладно, круто.       — Только веди себя нормально, ладно? — просит Рицу тем же тоном, которым ещё вчера требовал вернуть ему одолженную ручку.       Окровавленный молоток он кладёт на старый стол. Шо замечает, что он совсем не пыльный, хотя когда они торчали здесь раньше, им приходилось натягивать на носы ткань футболок и оставлять дверь и окна открытыми, чтобы было, чем дышать. Вообще-то вся комната вычищена и вымыта, словно старый хозяин дома вернулся и решил снова обжиться тут. На старый полках, на которых раньше была лишь паутина и сухие листья, закинутые ветром, теперь стоят книги, манга и коробки с настольными играми, которые Шо видел у Рицу дома.       Пока Шо вертит головой, осматриваясь и усиленно игнорируя Рейко, пачкающую вымытый пол своей кровью, Рицу приоткрывает дверь в соседнюю комнату. В отличие от этой, там заколочены окна, а потому там так темно, что чернота за порогом кажется почти осязаемой.       — Брат, не волнуйся, это просто Шо. Помнишь его? Он зашёл в гости. Ещё я привёл одну девочку из школы, но уже убил её. Ты голоден?       — Да, — раздаётся голос из темноты, и Шо невольно вздрагивает.       Там, во тьме, он может различить два красных огонька, напоминающих взгляд затаившегося в ночи зверя.       — Хорошо, сейчас.       Открыв дверь пошире, Рицу возвращается к телу рейко, берет его за ноги и тащит в темноту. Её длинные чёрные волосы, словно кисть, оставляют на полу густой мазок красной краски. Шо пялится на кровавый след, когда Рицу возвращается и закрывает за собой дверь. Вслед за тихим хлопком, оттуда начинают доноситься жуткие чавкающие звуки.       — Старший братик? — выдавливает из себя Шо, когда тошнота отступает, и он снова способен говорить и дышать.       Появившаяся улыбка на окровавленном лице Рицу напоминает кадр из забытой сцены фильма ужасов.       — Да, я наконец-то нашёл его. Теперь он живёт здесь, потому что по определённым причинам его нельзя показывать остальным.       — Я вижу. Но я что-то не припомню, чтобы раньше замечал за ним такие вкусовые пристрастия, — не может удержаться от замечания Шо.       Рицу закатывает глаза, словно ему кажется, что Шо снова сморозил какую-то глупость у доски. Он совсем не выглядит смущённым ни обстановкой, ни ситуацией, в которой они оказались. Как будто убийство — мелочь, от которой они могут отмахнуться и перейти к другой теме, а за дверями он держит бродячую собаку, а не какую-то неведомую жуть.       — Очевидно, раньше брат был человеком. Теперь нет. Я понимаю, что это нелегко так сразу принять, но главное, что это помогло ему вернуться обратно.       — И ты уверен, что это твой брат, а не что-то, просто притворяющееся им?       — Он узнал меня. Он помнит всё, что должен был помнить брат. И он любит меня, — улыбка растекается по лицу Рицу, как кровь растекалась под головой Рейко, густая и леденящая душу. — Это точно брат, просто в другой форме. Уж я-то его узнаю.       Чавканье и отвратительный хруст из-за двери служат ужасающим аккомпанементом его словам, и ради себя самого, Шо кивает.       — Окей, я понял. Рад за тебя.       Особенно убеждённым его словами Рицу не выглядит, но он просто пропускает это, как до этого пропускал недопонятые шутки, без видимой реакции и комментариев. Вместо этого он достаёт из шкафа ведро и пару тряпок и выходит с ними из дома, оставляя Шо наедине залитым кровью полом и монстром в форме его брата за дверью, громко пожирающим их одноклассницу. Ноги примерзают к месту. В голове нет ни одной идеи, что ему теперь делать. Очень скоро Рицу возвращается с полным ведром воды и начинает отмывать пол, и Шо тупо наблюдает за ним, теряя счёт времени. В памяти, словно в карусели, крутятся фотографии с лицами всех пропавших в городе за последнее время. Шо не знает, сколько времени это длится, он слишком обескуражен. Он не замечает, когда звуки в тёмной комнате окончательно замолкают, и вздрагивает, когда дверь снова отъезжает в сторону. Пока он медленно оборачивается, сердце колотится у него прямо в горле.       — Брат, ты доел? Не будешь против, если Шо немного побудет с нами?       Что ж, это и правда напоминает Шигео Кагеяму, немного более сероватого и красноглазого. И перепачканного в крови. Она растёрта по коже рук и вокруг рта в неудачной попытке оттереться, и теперь похожа на разводы после неправильной стирки. Рицу бросается к нему и усаживает на подушку возле низкого стола, на котором всё ещё лежит забытый молоток. Влажными салфетками он пытается оттереть свидетельства недавнего пиршества, но это так же непросто, как отмыть их с со старых деревянных досок. Шо может разглядеть более тёмные и блёклые пятна по всему полу. Как точки в игре, отмечающей твои предыдущие смерти после возрождения. Шигео безучастно смотрит на Шо, и этот взгляд и правда кажется знакомым.       — Я не против. Привет, Шо-кун. Его глаза ярко-красные, и они превращают взгляд, который раньше казался Шо безжизненным, во что-то хищное и страшное. Словно его человеческое обличье с теми странными заторможенными повадками было лишь подготовкой. Переходной формой, которая должна была наполниться и перевернуться после неизбежного перевоплощения. Шо как-то в шутку сказал, что ему бы отлично подошла роль призрака в дешёвом ужастике. Теперь он видит, насколько был прав. Начинает казаться, что Шигео Кагеяма был изначально рождён, чтобы стать чем-то подобным.       — Давно не виделись, — отвечает Шо. Вырвавшийся следом смешок дрожащий и жалкий звенит в обманчиво-умиротворённой тишине леса вокруг.       Заброшенный дом, даже прибранный и облагороженный руками Рицу, не ощущается чем-то отдельным. Он — часть леса, его продолжение, его новое мёртвое сердце.       — Раз нас сегодня трое, мы можем сыграть в игру посложнее, хочешь? — спрашивает Рицу, оттирая брату подбородок, как заботливая мать трёхлетке.       Влажные салфетки в красноватых разводах множатся у его ног. Кровь неохотно смывается с бледной кожи, и Рицу продолжает тереть, пока жуткий красный взгляд неотрывно направлен в его лицо, как прожектор.       — Хорошо. Можно в ту игру про города, — его губы еле шевелятся, когда он говорит, и звук его голоса получается монотонно-плоским, каким был всегда.       — А я вам точно не помешаю? — спрашивает Шо, недоверчиво наблюдая, как Рицу задерживает пальцы на этих губах и как нежно гладит очищенную щёку.       — Нет, — говорит Рицу, не оборачиваясь. — Всё равно нам на обратном пути нужно будет кое-что обсудить, не думаешь?       Даже милуясь с то ли дохлой, то ли полудохлой жутью, Рицу остаётся верен себе. В какую бы сторону не съехали его мозги, Шо его обмануть не может. Когда Рицу достаточно удовлетворён внешним видом своего ненаглядного брата, он достаёт с полки одну из игр, и они сидят за столом, словно вернувшиеся из школы приятели, и строят башни по схеме, в которую Шо даже не потрудился вникнуть. Он наблюдает за мертвецки бледными руками, то и дело неуклюже сбивающим свои постройки. Самое поганое в этом то, что и это тоже не признак того, что со старшим братиком что-то не так: он и до пропажи был точно таким же амёбой, и это вызывает в Шо ещё более тревожное чувство, чем даже то, которое нарастало, когда он слушал, как тот раскусывает кости Рейко. Рицу, как ни в чём не бывало, пересказывает их последние дни в школе, передаёт новости об их родителях и просто городит какую-то чепуху.       Так проходит не меньше двух часов, и для Шо они кажутся вечностью. Рицу собирает игру обратно, ставит её на полку и, присев рядом с безучастно наблюдающим за ним братом, целует его прямо в губы, которые совсем недавно оттирал от человеческой крови. Шо кажется, что его сейчас вырвет, и тогда придётся задержаться тут ещё дольше, потому что Рицу заставит его всё отмывать. Это бледные губы чмокают Рицу в ответ, и Рицу отстраняется с очень довольным видом.       — Сегодня мне нужно появиться дома, но я вернусь прямо завтра с утра, хорошо?       — Хорошо. Буду тебя ждать, — отвечает Шигео, словно они в долбанном трогательном фильме.       Это всё напоминает какой-то сюрреалистический сон. У Шо наверняка температура и галлюцинации. Но к сожалению, это не так. Они выходят обратно на тропу, оставив затерянный ото всех дом и его нового страшного жильца позади. Когда Рицу наконец решает заговорить, они уже ближе к городу, чем к нему.       — Это брат. Ты сомневаешься, это понятно, но это точно он, я уверен. Он не помнит, что с ним произошло тогда, и что он теперь такое, но всё остальное в нём не изменилось.       — Кроме того, что он жрёт людей.       — Да, кроме этого.       Рицу небрежно хмыкает, и плотина спокойствия, отделяющая Шо от нервного срыва, начинает подтекать.       — Он жрёт людей, Рицу! Какого хрена? Каким образом ты решил, что это теперь его новая незначительная прихоть, не стоящая явного внимания?!       — И что ты предлагаешь? Морить его голодом? Он же мучается, он должен есть! — тоже повышает голос Рицу, и эхо их криков сталкивается где-то в отдалении.       — Ну просто блеск! Охуенно ты придумал! И с какой это стати убиваешь их именно ты?       — Мы так договорились. Ему не нравится убивать людей, даже когда он очень голоден. Ему их жаль. Но если я убью кого-то, то ему удобнее съесть их, чтобы скрыть следы моего преступления. Видишь, я же говорю, это точно он.       — И для тебя это не проблема?       То, как кривится лицо Рицу, не остаётся незамеченным, и по какой-то причине эта гримаса развязывает тугой узел напряжение в животе Шо.       — Я думал, он мёртв. Для меня прокормить его проще, чем жить с мыслью о его смерти.       Это не «да», но и не «нет». Они бредут в молчании, сухие ветки хрустят под ногами. Вдвоём они бродили по этой тропе и по ещё куче других потерянных и забытых троп долгие два года, пока Шо малодушно надеялся случайно наступить на обглоданную кость или запнуться о полусгнившую знакомую куртку. Рицу нравился ему, потому что не был хорошим мальчиком, он был злым и упёртым даже когда был раздавлен, и загонял Шо в лес порой насильно, с криками, оскорблениями и дракой. Шо не удивился бы, если бы узнал, что только его чистая маниакальная жажда найти его подняла его брата из могилы.       — Пф. Знаешь, что? Ладно! Живите, как хотите, мне похуй!       Шо решительно топает к просвету, в котором виднеется окраина города. Рицу резко останавливается, и приходится затормозить, чтобы обернуться. Взгляд, который он встречает, не злой и не весёлый, а острый, как лезвие бритвы.       — Ты никому не можешь о нём рассказать. Брат милый, но ему не нравится, когда мне угрожает опасность.       — Угрожаешь мне своей бабайкой для утех? — усмехается Шо, и вопреки всему страх и напряжение вытекают из его тела, словно ему самому пробили голову. — Я не скажу. Мы же лучшие друзья. Кого же ещё ты пригласишь, когда решишь устроить маленькую лесную свадьбу? Захвачу своего батю, надеюсь, твой брат не поперхнётся его желчью.       Рицу усмехается в ответ, и оставшаяся на его лице улыбка впервые за долгое время преобразуется во что-то открытое и искреннее.