Солёная карамель

- Чувак! Ты с дуба рухнул?! - Кипишил Ларри. Его вообще не устраивает такой исход событий. Его пока что никто и ничего не устраивает. Сал, сидя в глубокой медитативной позе лотоса перед экраном телевизора, сосредоточенно играл в свою любимую видеоигру. Его пальцы быстро нажимали на кнопки геймпада, а взгляд был устремлён на экран, где разворачивались виртуальные события. Периодически он отвлекался от игры, чтобы бросить спокойный взгляд на Джонсона, который явно был раздражён и беспокоен. «Не кипишуй, чувак, — сказал Сал, не отрываясь от экрана, — я справлюсь сам, и нет, ты не пойдёшь со мной». Его голос звучал уверенно, но в нём также чувствовалась лёгкая доля усталости от повторяющихся вопросов. Джонсон, стоявший рядом, нервно постукивал пальцами по столу, явно не соглашаясь с таким решением, но пока что не находил слов, чтобы возразить. - Я тебя одного не пущу, этот пидрила выше тебя на голову, а ты собрался с ним драться?! - Я не собираюсь с ним драться, с чего ты это взял? - Уже отложив игру, синий волосы парнишка поднялся с мишка. - Да с того, чел. Тебя наша принцесса стрелку назначила, а ты решил с ним светские беседы устроить? - Да. Просто ответил Салли Фишер, поправляя безжизненный протез. Сал был невысоким пухленьким мальчиком, который при любой возможности горбился, словно стараясь скрыть свою фигуру. Из-за длительного приема таблеток и антидепрессантов у него образовались лишние отложения в боках, что было результатом гормональных изменений в организме. Его руки часто дрожали, особенно в моменты нервного напряжения или психологического стресса. В общем, Сал был совсем не соперником Трэвиса Фелпса — сильному и решительному парню, который уже поджидал его на дереве, готовый к конфронтации. Мальчик, едва появившись, сразу же столкнулся с первой порцией несправедливости, словно жизнь решила преподать ему суровый урок. Удар под дых выбил из него воздух, но не сломил дух. Фелпс, шмыгнув носом, с решимостью двинулся вперёд, готовый к нападению, пока его оппонент, Фишер, терял равновесие, не в силах устоять. Отсутствие силы в руках лишь подтвердило его догадку — Ларри был прав, но это не значило, что он готов сдаться. Нет, он не мог. Его упрямство и внутренняя борьба говорили громче, чем боль и усталость. – Это нечестно! Гадёныш! — крикнул Фишер, наблюдая за стремительно разгорающейся потасовкой. Что начиналось как обычная детская ссора, быстро переросло в настоящую драку, где каждый пытался доказать своё превосходство. Сал явно получал больше ударов по лицу, чем Трэвис, и даже пару болезненных толчков в пах ему достались. Когда он скорчился от боли после того, как кроссовок Фишера пришелся прямо по уязвимому месту, он, собрав всю свою волю, поднял уже испачканный зад с земли и с яростью устремил удар в лицо Фелпса. Тот, не удержав равновесие, упал на пол, а от сильного толчка ударился головой об землю. В этот момент Салли, воспользовавшись моментом, навалился сверху, добавляя ещё больше хаоса в уже и без того напряжённую ситуацию. – Ублюдина! - Фишер, как и предупреждал ранее, стал свидетелем того, как Трэвис выплюнул кровь из-за разбитой губы. В этот момент Салли, не обращая внимания на ещё не зажившие раны Тревиса, оставшиеся после жестоких побоев отца, продолжал бить его по животу. Отчаянно пытаясь защититься, Тревис резким движением сорвал с лица парня протез, надеясь, что это причинит тому боль. Однако, к своему разочарованию, он понял, что причинил боль только себе, оставив рану на своей душе и теле ещё глубже. Ситуация лишь усилила его чувство беспомощности и отчаяния, подчеркнув тяжёлое положение, в котором он оказался. Раненое лицо смотрело на Фелпса с невыразимой глубиной, словно в каждом шраме таилась своя история. Ненастоящий глаз, искусно созданный, заполучил холодный блик от яркого света фонаря, который мощно освещал пустынное футбольное поле, создавая атмосферу, полную напряжения и загадочности. Лучи лунного света скользили по поверхности искусственного глаза, напоминая о том, что даже в чем-то неестественном может быть своя красота. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь редким шелестом ветра, словно сама природа наблюдала за этой странной встречей, застывшей во времени. Трэвис буквально подавился своими мыслями, словно они застряли у него в горле, не давая продохнуть. Парни на холодной земле замерли, их взгляды задержались на друг друге дольше, чем следовало, создавая тягостную, почти невыносимую тишину. Сал первым почувствовал, что что-то пошло не так, когда заметил, как глаза Трэвиса Фелпса вдруг неестественно расширились, а на его носу начал проявляться малиновый оттенок, словно от вспыхнувшего внутреннего напряжения или внезапной паники. Трэвис уронил на траву хрупкий протез, а сам ослабил хватку. В этот момент Трэвис не размышлял о боге и не задумывался о том, что мог бы подумать бог. В глубине души он надеялся, что именно сейчас отец всевышний предпочтёт закрыть глаза на эту вопиющую дерзость. Салли, подчиняясь импульсам своего тела, сам дал повод для столь сурового поступка. Тревис не вспоминал о боге, кем он так искренне восхищался, его мысли были сосредоточены лишь на текущем моменте и на том, что окружало его в эту минуту. Сухие и потрескавшиеся губы Трэвиса Фелпса осторожно коснулись губ Салли, которые, хотя и выглядели потрёпанными, всё же излучали тёплое и успокаивающее тепло. В этот короткий миг, длившийся всего несколько секунд, время словно остановилось, и оба, погружённые в этот тихий, нежный момент, забыли обо всём вокруг. Словно в сонной дымке, они медленно вернулись в реальность, где каждый из них вновь ощутил себя, но в их сердцах осталось эхо этого недолгого, но столь значимого прикосновения. Трэвис, охваченный невероятным ужасом, едва не бросился бежать на четвереньках, словно пытаясь спастись от невидимой угрозы. Он не издал ни звука, не крикнул вслед, только сжимал в руке крестик, умоляя всех богов о прощении и милосердии. Слёзы, непрошеные и горькие, выступили у него на глазах, но он не останавливался, бежал изо всех сил, не оборачиваясь, как будто любая остановка могла стать роковой. Это был не просто страх — это была всепоглощающая паника, глубокий и непреодолимый ужас, который лишал его способности мыслить и толкал вперёд, к дому, к спасению. Но судьба распорядилась жестоко, словно решив испытать его на прочность. Подойдя к порогу дома, который он ещё не посещал, Трэвис заметил свой рюкзак, оставленный на крыльце. Ощущая странную тяжесть в сердце, он достал ключи, открыл дверь и переступил порог, словно вступая в новый, и самый страшный этап своей жизни. Только он успел разуться, как его охватил настоящий страх — он услышал голос отца, самый настоящий кошмар. Трэвис мгновенно вжал голову в плечи, стараясь стать как можно меньше, пока знакомый звук отцовских тапочек шаркал по деревянному полу, приближаясь. Отец, не теряя времени, расстёгивал бляшку ремня, рывком снимал его со штанов и уже готов был применить его по назначению. Его гневный крик прозвучал как гром среди ясного неба: — Трэвис! Гадёныш, где ты шлялся до полдвенадцатого?! — Ремень, словно живой, свернулся в его руке, заняв привычное положение, положение для того, чтобы выпороть. Я... - Трэвис сглотнул слюну. Ты?! Что ты, а, гнида! — в ярости закричал отец, его голос был настолько громким и злобным, что страх мгновенно охватил не только мальчика, но и, казалось, всё пространство вокруг них. Воздух вокруг напрягся, будто готовый разорваться от напряжения. Отец, не сбавляя громкости, продолжал орать, его голос звучал всё громче и резче: — Ты ещё и на уроках спишь! Это уже слишком, это последняя капля! — Его слова, как молнии, пронзали тишину, оставляя за собой лишь смятение и ужас. Мальчик стоял, сжавшись, чувствуя, как его сердце бьётся с такой силой, будто готово вырваться из груди. — Глаза широко раскрылись от удивления, а рюкзак, слетев с плеча, тяжело упал на мягкий коврик в прихожей. Сёстры, выглядывающие с лестницы, с любопытством пытались разглядеть, что же происходит внизу, но, услышав громкий хлопок, словно подорванные, метнулись в разные комнаты. Они точно знали, какая из полос паркета скрипит, и, избегая её, быстро скрылись из виду, оставив за собой лишь лёгкий шорох и отголоски шмыганье носов. Трэвис, прижавшись к углу, сжимался от страха, когда первый удар обрушился на его лопатки, за ним последовал второй, затем третий. Голос Кеннета, громкий и злой, раздавался в комнате, пока мальчик, пытаясь сдержать рыдания, задыхался от боли. Свитер задрался, обнажив участок спины, и последний удар пришелся на правое ребро, оставив на коже рваную рану, кровь сочилась из каждой красной проплешины, удар богравел на глазах. Старший Фелпс швырнул ремень в сторону, но его гнев и желание проучить сына не утихали, оставляя в воздухе напряжение и страх. Я научу тебя поведению, я выбью из тебя всё дерьмо, гад! Эта ночь оказалась настоящим кошмаром для Трэвиса. Его швыряли из угла в угол, били кулаками и ногами, ударяли головой о острые края мебели и с размаху пинали в двери. Когда всё закончилось, он остался в ванной комнате, едва держась на ногах из-за побоев. Всё его тело было покрыто кровью и синяками, он лежал на холодном кафеле у ванны, задыхаясь от слёз, которые уже перестали течь, и от боли, пронзающей каждую клетку его избитого тела. Зубы, к счастью, остались на месте, но всё тело было изуродовано и пробито ударами, оставившими следы жестокости и безысходности. Отец и так был не в настроении, а тут ещё звонок от Пакертон, задержка поставок товаров и перенесённые совещания, которые добавили напряжения. Весь этот стресс и раздражение, накопившись, вылились в агрессию, направленную на младшего ребёнка Кеннета Фелпса. Трэвис продолжал лежать на холодном полу ванной, истекая кровью, пока первые лучи рассвета не осветили комнату. В дверном проёме возникли два туманных силуэта — это были его сестры. Девочки, движимые тревогой и любовью, приблизились к брату и, с трудом подняв его обессиленное тело, усадили на пол, прислонив к стене всё в той же тесной ванной. К сожалению Тревиса, освещало ванную не лучи света, а тусклая жёлтая лампочка у большого зеркала. На полке рядом по-прежнему лежала старая аптечка, которая уже не раз спасала их семью от беды, наполненная бинтами, пластырями, но там отсутствует перекись или йод. Отец в наказание забрал это из давно замеченной аптечки. Мадлен, сосредоточенная и спокойная, начала осторожно обрабатывать глубокие раны на его спине, намочив ватку холодной водой, пока Мери пыталась привести брата в чувство, мягко говоря с ним и поглаживая его лицо. Сестры, не произнося ни лишнего слова, действовали с поразительной синхронностью. Они аккуратно наклеивали пластырь на свежие раны, оставленные отцом, а затем взялись за старый порез, который уже начал гноиться — последствие самоповреждений Трэвиса. Девушки знали о его привычке резать запястья и внутреннюю поверхность бедра, но никогда не обсуждали это вслух. Их молчание было наполнено пониманием и болью, но в этот момент главным было спасти брата. Парня привели в сознание только после долгих усилий, когда его тело было полностью обмотано белыми бинтами, а Мадлен крепко обнимала его, словно пытаясь передать своё тепло и поддержку. В комнате царила тяжёлая атмосфера, прерываемая глубоким вздохом старшей сестры, в котором читалась усталость и тревога, а также тихим шмыганьем носом Мадлен, которая изо всех сил сдерживала слёзы. Трэвис, едва придя в себя, дрожащей рукой нежно погладил сестру по лопаткам, пытаясь утешить её, но силы покинули его, и он безвольно уронил руку, роняя слёзы на плечо Мадлен, которые становились молчаливым свидетельством его боли и благодарности за её присутствие рядом. Трэвис, обливая белую пижаму солеными слезами, не мог сдержать эмоций. Его слезы падали на ткань, оставляя мокрые пятна, а через тонкую ночнушку девушки начал просвечиваться силуэт её плеча, создавая трогательный и немного меланхоличный образ. Мэрия, обремененная тяжестью своих задач, взглянула на зашторенные окна на кухне и тяжело вздохнула. Воздух был наполнен тишиной раннего утра, когда уже светает, и первые лучи солнца начали пробиваться сквозь облака, но так и не попадая на пол кухонной плитки. В доме царила глубокая тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием отца, который спал с такой крепкостью, что казалось, ничто не могло его разбудить, и иногда вздохи раненого братца, у которого полопались капилляры в глазах, и он выглядел слишком жалобно с таким взглядом, что смотрел на Мэрию. Он говорил немое «спасибо». Вокруг царил какой-то необъяснимый покой, но в сердце мэрии все еще бурлило беспокойство, словно предчувствие новых забот, которые принесет этот день.