Должно быть что-то большее

***

      Феликс ненавидит корпоративы. Эти алко-тимбилдинги, где нужно непременно каждому улыбаться, поддерживать непринуждённые разговоры, изображая при этом искреннюю заинтересованность тем бредом, что выдавливает из себя такой же заебавшийся от показушной вежливости собеседник. Всё это действо, как правило, сопровождается бесконечной чередой тостов. И после третьего или пятого опустошённого бокала Феликс обычно под шумок сваливает, сославшись на недоделанные отчёты, утреннее совещание или ещё какую около рабочую дичь.       Не сегодня.       Сегодня — пятница, а значит работой не отмажешься. Семьи, с которой положено проводить выходные добропорядочному гражданину, у Феликса нет, поэтому приходится тащиться вместе с подпитыми коллегами в какой-то блядюшник, именуемый «мужским клубом», где-то у чёрта на рогах. Просто потому, что начальник сказал Едут все. Просто потому, что Феликс, хоть и ненавидит свою работу, до крайней степени обожает деньги. Люди врут, когда говорят, что счастье не в деньгах. Имея семизначные числа на банковском счёте, грустить как-то повеселее, знаете ли.       Клуб действительно мужской — ни одного женского лица ни на входе среди желающих попасть внутрь, ни на танцполе в массе трущихся друг о дружку тел, ни у бара… Вокруг разодетые в офисные костюмы альфы, высокие и статные, возомнившие себя властителями мира сего при заработной плате чуть выше среднестатистической. И вьющиеся вокруг них омеги в излишне сексуализированных и откровенных нарядах, жаждущие подцепить из местного контингента кого поприличнее и побогаче. Феликс скучающе оглядывает толпу.       Ёбаная ярмарка тщеславия на минималках.       Раздражение нарастает: дерьмовая музыка неприятно режет чувствительный слух, вспышки лазеров жгут сетчатку, от выпитого за ужином вина голова изнутри гудит так, будто тараканы закатили какую-то свою техно-вечеринку. Подошвы дорогих туфель липнут к залитому полу, когда Феликс делает несколько шагов по направлению к барной стойке: во рту оседает блевотное послевкусие белого полусухого, требуя стереть его — как и сегодняшний вечер из памяти — каким-нибудь коктейлем. Желательно, позабористее. Таким, чтобы мозг наконец отключился и позволил на автопилоте дожить до утра.       Сивушные пары алкоголя мешаются с десятками самых разных запахов — чужих феромонов. Тягучие, как кленовый сироп, приторные ароматы омег миксуются резкими, горчащими на корне языка запахами альф. Феликс ощущает себя так, словно попал в один из сюжетов Дискавери про идущую на нерест форель или брачный сезон у бабуинов. Что-то такое, из мира дикой природы, где более сильные особи распушают свои хвосты в попытках урвать самую плодовитую самку. От подобной аллегории становится только гаже, но кровь в жилах уже начинает бурлить от несанкционированного выброса гормонов.       Чёртова природа однажды его прикончит, если Феликс не научится контролировать свою звериную сущность.       Рука вскидывается вверх, тут же напротив вырисовывается белозубая улыбка смазливого бармена в костюме какой-то неведомой зверюшки: ободок с ушками, вымазанная маслом накачанная грудь и — Феликс клонится чуть ниже, расстилаясь на барной стойке, чтобы подтвердить свои догадки — прицепленный к мини-шортам пушистый хвост. Судя по цвету ушей и хвоста, обслуживать его сегодня будет мальчик-лис. Что ж, в целом не принципиально, чьей рукой смешаны коктейли, от которых на утро башка будет разламываться на неравные части.       По глянцу шумно ударяется дно увесистого резного рокса. Феликс прикрывает глаза и тянет носом воздух, желая перебить разношёрстные запахи одним единственным — терпким ароматом кампари и джина, составляющими нехитростную основу его любимого «негрони». Вместо этого ощущает до рези в межреберье знакомый, дурманящий голову аромат полыни и дикой японской сливы. За черепом перемыкает, коннект с реальностью обрывается мгновенно. Под зажмуренными веками всплывают картинки из прошлого — смоляная чернь рассыпающихся по подушке волос, хриплые стоны с этим характерным протяжным Ёнбок-а, блестящие от застывших слёз глаза цвета оникса.       Феликс трясёт головой, сбрасывая так невовремя нахлынувшее наваждение, и распахивает веки. Почуявший своё альфа плотоядно скалится, заставляя Ли вертеть головой по сторонам в поисках добычи. Периферийное зрение выхватывает чернявую макушку на противоположном конце бара. Зрачок сужается. Кадык подскакивает к челюсти — Феликс сглатывает, отворачивается. Моргает дважды. Трижды. И снова пялится в упор. Сердце бесполезным куском гранита обрушивается на дно желудка.       Вот уж кого он не ожидал встретить в этом второсортном гей-клубе, так это… своего бывшего.       На Минхо рыбацкая сеть вместо кофты, чёрные кожаные брюки и отстранённое выражение лица. В правой зажат бокал чего-то наверняка крепкого, левая — заправляет отросшую чёлку за ухо. Он красив, как древнегреческий бог, и холоден, как бескрайний простор вод Северного Ледовитого. Феликс, не отрываясь от созерцания, делает жадный глоток. Алкоголь раскалённой лавой жарит гортань. Зарождающийся в грудине кашель царапает горло и рвётся наружу, когда Минхо лениво тянет уголок губ, слегка поворачивает голову и вперивается в него своими по-кошачьи хитрыми глазами.       Несколько широких шагов. Рядом с собственным пойлом брякается дно чужого стакана. Минхо многозначительно молчит и улыбается игриво с фирменным, присущим только ему, лукавым прищуром. Феликс проигрывает — уводит взгляд к мысам лакированных туфель. Чужие губы звучно размыкаются, правое ухо ошпаривает горячим шёпотом:       — Сколько лет…       Обращается к нему, полностью обезоруженному и растерянному. Хочется выпалить в ответ Пять лет, семь месяцев, четырнадцать дней и — Феликс смотрит на наручные часы — девятнадцать часов. Это уж если быть точным. Но он вовремя наступает себе на язык, чтобы не закапывать себя ещё глубже. Феликс и без того стоит тут, рядом со своим бывшим любовником, пытаясь удержать суматошное сердце в груди, а член — в штанах. И внутренний зверь ему в этом нихуя не помогает — звонко клацает пастью, так и подначивая накинуться здесь же, у всех на глазах.       Феликс зыркает из-под чёлки, теребит край пиджака — успокаивается — и максимально непринуждённо улыбается:       — Действительно, давно не виделись, Хо-я…       Минхо ухмыляется понимающе. Так развратно и по-блядски, что Феликса торкает. До мелких судорог в икроножных. Минхо — идеален. С этими своими мощными, мясистыми бёдрами. С крепкой, обтянутой кожей брюк, жопой. С солдафонской выправкой и широким разлётом плеч. Его хоть сейчас на божничку. Перед ним преклоняться, нагибая в коленно-локтевой. Его — восхвалять в молитвах, втрахивая в самопальный, собранный из общих фоток и воспоминаний алтарь. Феликс выдыхает, сглатывает и натянуто лыбится.       — Ликси, ты как пёс. У тебя только что слюна на пол не капает.       Издевается. Вполне привычно.       Минхо — квинтэссенция сарказма, насмешливых взглядов, колких фразочек и дрянного упрямства. Он был таким восемь лет назад, когда они только познакомились на общих лекциях в университете. Таким же оставался и пять лет назад, когда они разбежались по глупости: Феликс хотел Минхо, Минхо — эфемерной свободы. И сейчас он ничуть не изменился. Всё такой же демонстративно близкий — свой в доску, при том абсолютнейше недосягаемый.       Ничто не выдаёт в Минхо омежью сущность: ни острые черты лица, ни широкие крепкие плечи, ни даже запах. Сладость цветущей сливы, перебиваемая лёгкой горечью полыни. Так выглядят и пахнут альфы. Так ведут себя — альфы. Но Ли Минхо в рот ебал всю эту систему с её предрассудками и тех самых альф, навешивающих на людей ярлыки. Он — самобытен по своей природе. Дикий, необузданный и упрямый. Не поддающийся дрессировке, как кошка, что гуляет сама по себе. Приручить Ли Минхо всё равно что укротить торнадо.       Болезненно и глупо.       Невозможно.       — Ну, как поживаешь?       На лице Минхо всё та же показушно вежливая улыбка. Уголки губ дребезжат так, будто силятся растянуться чуть шире, до самых ушей, но вынуждены оставаться на месте — Минхо тоже не жаждет выдавать своих истинных эмоций. Это вполне ожидаемо, но от того бесит ничуть не меньше. Они оба сейчас это чувствуют — взаимное притяжение и припекающий зуд у основания шеи. Там, где старыми уродливыми шрамами навсегда запечатлены их клятвы, данные в момент сумасбродной близости и страсти. Феликс фыркает себе под нос. Органы в животе скручивает и вяжет арктическим холодом. Виски прошибает испариной.       Пять грёбаных лет, а этот придурок беззаботно лыбится и с напускным участием интересуется его делами. Серьёзно? Как у Феликса могут быть дела, когда перед ним стоит его омега в этом блядском подобии одежды с неприкрытой, давно уже зарубцевавшейся меткой на шее? Хочется прямо сейчас взять его за шкирку, выволочь из этого притона и освежить напоминание на мраморной коже — кому он принадлежит.       Феликс спешно глотает из бокала — сердце вместе с выпитым алкоголем стекает по стенкам пищевода. К горлу поднимается жгучая тошнота. Мысли путаются, инстинкты — напротив, крепнут. Опустевший стакан звонко ударяется о барную стойку. Кубики льда бренчат друг о друга и бьются о резные грани. За лобной костью у Феликса бьётся — Моё.       — Может, ещё о погоде поговорим?       Озлобленное шипение срывается с губ быстрее, чем Феликс успевает прикусить свой длинный язык. Кажется, что ниже пасть уже просто некуда, но Минхо придвигается чуть ближе — настолько, что жар его тела ощущается даже через слой тонкой шёлковой рубашки — и елейным голосом тянет кокетливое:       — Предпочёл бы обойтись без лишних разговоров.       Минхо вкладывает слова прямиком на подкорку. Окутывает своими удушающе-сладкими феромонами, от которых мозг разжижается до состояния забытого на плите переваренного рамёна. Оставляет невесомый поцелуй на полыхающей щеке, резко разворачивается и уходит в сторону уборных. Феликс завороженно следит за каждым шагом, губкой впитывает плавные покачивания массивных бёдер. Оглаживает взглядом отчётливо виднеющиеся через сетку ямочки на пояснице. И тонет. Тонет в своих самых развратных фантазиях, мучавших его все эти годы, проведённые в разлуке.       Рука по наитию тянется к собственной метке, спрятанной за воротом рубахи. Пальцы нащупывают едва заметные выпуклые следы зубов на шее. Альфа встаёт на дыбы, готовый броситься следом, нагнать, вновь сделать своим. Забрать причитающееся ему по праву. Феликс тупит не долго, бросает бармену несколько купюр и направляется за своей добычей, не выпуская из виду мощную спину.

***

      Так было с первого дня их знакомства: Минхо играл то в прятки, то в догонялки, то в поддавки; Феликс — на каждую такую игру, как влюблённый мальчишка, вёлся. Он не хотел признавать свою слабость. Он — альфа. Ему по всем законами природы положено быть сильнее. Но единственное, что действительно было положено — так это хер Минхо на каждый из этих природных законов. А потому Феликс искал, догонял, поддавался на уловки; и всё это с одной лишь целью — просто, сука, быть рядом!       Где это видано, чтобы альфа послушной шавкой бежал за обронившим поводок омегой? Но Минхо — не какая-то там очередная течная сука. Кажется, что он был рождён уже вот таким: с горделиво вздёрнутым подбородком, со всеобъемлющим похуизмом во взгляде и знающим себе цену. Феликс в расчётах не был силён, а потому каждый раз, когда Минхо исчезал из его жизни, он вымуштрованной ищейкой мчался на поиски. Феликс всегда был тем, кто догоняет, плетётся в хвосте. За исключением единственного — последнего — раза.       Минхо ушёл. Феликс — остался один в пустой квартире, открыл початую бутылку виски и принял решение.       Никаких больше игр!       Просто остопиздело. Настолько, что легче было смириться с собственным одиночеством, чем снова позволить какой-то своенравной омеге — ладно, его омеге — вить канаты из своих чувств, чтобы потом на них же и выступать с неведомыми акробатическими этюдами, подобно циркачу под куполом цирка. Минхо знатно прошёлся по нервной системе Феликса. А потом в один день просто исчез, не оставив после себя ни записки, ни какой-нибудь никчёмной смс-ки по типу «Вышел за хлебом, вернусь никогда».       Ничто не проходит бесследно. Феликсу эта аксиома доподлинно известна. Прожита, переварена и усвоена на собственной шкуре. Пожалел ли он о своём решении? О да, безусловно. Всякий раз, оставаясь ночью один в своей постели, Феликс до болезненного ничто под веками жмурил глаза, но продолжал надрачивать, представляя, как умелая рука бывшего обхватывает его член у основания, ведёт вверх, лениво ласкает головку…       Феликс сходил с ума, боясь даже подумать о том, что будет с ним встреться он вот так, лицом к лицу, со своей первой и единственной любовью.       С чёртовым Ли Минхо.

***

      Нужная дверь туалетной кабинки обнаруживается моментально, стоит Феликсу только войти в небольшое помещение. Потолочные лампы гудят, помаргивают тусклым жёлтым и грозятся вот-вот погаснуть. Но Феликсу кристаллически поебать: своё он учует и в полнейшей темноте, с выколотыми глазами, залепленным наглухо ртом, связанными руками — похуй как, если честно, этот запах он не спутает ни с одним другим.       Так пахнет его Минхо.       Этот аромат пьянит, кружит голову и взбалтывает мозги до консистенции яичной пены. Превращает сильного самца в послушного Бобика, готового сломя голову нестись на край географии, держа в зубах хозяйские тапки и радостно виляя хвостом. Именно так на Феликса действуют феромоны Минхо. И этот говнюк знает. Знает и пользуется.       Он лишь в очередной раз одаривает Феликса не выражающей ничего ухмылкой, когда щеколда за спиной защёлкивается, а расстояние между ними двумя сокращается до неприличных тридцати сантиметров. Слишком много для того, чтобы лезть целоваться, но определённо достаточно для не сильного, но вполне ощутимого удара в грудину. Минхо давит ладонью в солнечное сплетение, заставляя Феликса вжаться спиной в хлипкую деревяшку двери.       — Какого х…       Закончить предложение не даёт чужой горячий язык, внезапно оказавшийся где-то едва ли не в глотке. Минхо целуется ошалело и пламенно. Так, что на синих костюмных брюках уже начинает темнеть небольшое пятно, а треклятое сердце делает очередной кульбит и застревает поперёк горла. Если речь заходит о Минхо, то Феликсу не нужно многого, чтобы прийти в полную готовность и марать бельё первыми липкими каплями предэякулята.       Руки шарят по широкой спине, обводят тренированные мышцы. Кольца цепляются за блядскую сетку, Феликс — за остатки связи с реальностью. В соседней кабинке кто-то чересчур громко ссыт, за дверью слышны звуки льющейся из крана воды и долетающие до туалета биты с танцпола. Всё это глушит протяжный стон, высокий и несдержанный — Минхо почти скулит в поцелуй. И Феликс ведёт ладонью ниже, ныряя пальцами за пояс кожаных брюк.       Ему жизненно необходимо прямо сейчас почувствовать жар своего омеги.       В чужих трусах горячо и палевно мокро. Внутренний альфа одичало воет, когда Феликс выворачивает руку под немыслимым с точки зрения анатомии углом и давит пальцами на кольцо мышц. Не разрывает поцелуй, не даёт отстраниться даже для вздоха. Душит собственными густеющими феромонами. Ими же стирает волю Минхо в труху. Его маленький своенравный омега хотел поиграть? Хуй там пел — правила для этой игры отныне и впредь устанавливает Феликс.       Он резко меняет их местами, разворачивает оторопевшего Минхо и вжимает щекой в дверь. На ощупь находит пуговицу, расстёгивает эти блядски восхитительные штаны, чтобы стянуть их и зависнуть на несколько секунд от одного только вида голой задницы. Любимой голой задницы!       Господь всемогущий, сколько же раз за грёбанные пять лет Феликс видел эти фантастически правильные округлые ягодицы в своих снах? Вопрос, конечно, риторический. Ответа на него не существует в природе, потому что самому Феликсу кажется, что эта сюрреалистичная картина — две разведённые в стороны половинки с сочащейся, блестящей от смазки дыркой между ними — преследовала его денно и нощно на протяжении всего этого времени.       Феликс закусывает нижнюю, чтобы не завыть вслух от щемящего грудину восторга, и толкается двумя пальцами внутрь. Минхо скребёт остриженными ногтями по лакированной деревяшке, скалится и подаётся назад, насаживаясь на средний и безымянный до самых костяшек. Феликс вбивается плавно, размеренно — почти издевательски. Придерживает левой за талию, не даёт перехватить инициативу.       Кто ещё кого тут ебёт вообще, а?       Минхо психует. Его брови карикатурно изламываются. С кончиков ресниц капают редкие слезинки, стекают по щекам, оставляя чернильные разводы от туши и влажные солёные дорожки. Их хочется слизать языком — почувствовать вкус его неудовлетворённости. Податливые шелковистые стенки до боли сжимают пальцы, Минхо подмахивает бёдрами и давит из себя унизительное:       — Блять, да вставь уже, наконец…       В тесной кабинке становится жарко, почти как у дьявола в заднице. Дышать решительно нечем. Воздух накалён и пропитан густым маревом феромонов — они при каждом коротком вздохе оседают налётом на трахее и закупоривают лёгкие. Зверьё жаждет получить своё, рвётся, проверяя на прочность цепь. Феликс гаденько улыбается, шепчет прямо в ухо, цепляя пухлой нижней чужую мочку:       — Киса, мой член ты ещё не заслужил. Но разрешаю кончить от пальцев…       Левая ладонь накрывает скользкую головку. Минхо похабно хнычет, виляет бёдрами, толкается в любезно предоставленный ему кулак. Такой — нуждающийся, беззащитный, доверчиво открытый — Минхо сводит Феликса с ума. Заставляет отключить разум, отдаваясь в волю инстинктов. Забыть обо всех установках — кому он тут что доказывает? Идиот.       Глухие стоны учащаются, становятся короче и в какой-то момент переходят на жалобные еле слышные всхлипы. Минхо извивается, трётся раскрасневшейся щекой о дверь и протяжно мычит, прикусывая губы. Левую жжёт кипятком его спермы, пальцы правой едва ли не до хруста сдавливает горячее нутро. Феликс и сам готов вот-вот развалиться на куски от ощущения чужого кайфа. Минхо кончает долго, судорожно сжимаясь вокруг его пальцев. Обмякает, удерживаемый в пространстве лишь сильными руками своего альфы.       Феликс вытирает ладони клочками туалетной бумаги. С какой-то особой бережностью помогает Минхо одеться, поправить смазанный макияж и, уже хватаясь за щеколду, роняет небрежное:       — Захочешь чего-то большего — звони.       Ну точно — форменный идиот.

***

      Надо ли удивляться тому, что Минхо не звонит? Ни на следующий день, ни через установленные женскими журналами, пресловутые три дня, ни через неделю. Феликс ощущает себя полнейшим кретином, проверяя мессенджеры с периодичностью раз в полторы минуты. Кажется, что айфон уже прирос к ладошке, став неотъемлемым продолжением правой руки. От бесконечного тыканья в экран дёргается глаз, но Феликс не может «не»!       Он наотрез отказывается верить в то, что Минхо — мудак, который попросту заманил своего бывшего в толчок ради «разрядки». Даже если и так, то…       То, собственно, что?       …то Феликс ни капельки не жалеет? Разве что самую малость и лишь о том, что пошёл на поводу у своего эго и не вставил.       …то Феликс хотел бы повторить? Естественно, хотел бы. Он ради такого готов снова отправиться в этот гадюшник, чтобы оказаться запертым со своим омегой в захудалом сортире. Чтобы снова чувствовать, насколько Минхо горячий и как сильно жаждет получить его член.       …то Феликс готов перечеркнуть эти сраные пять лет и попробовать заново? Нет, это, пожалуй, перебор. Нужно иметь хоть пару чайных ложек гордости. Феликс всё-таки уже не тот глупый, погрязший в феромоновой трясине юнец. Пора бы научиться ценить себя и выбросить мысли о Минхо, а заодно туда же — на помойку — отправить оставленные им шмотки, что все эти годы занимают место в пылящейся под кроватью пластиковой коробке.       Да, Феликсу определённо стоит заняться своей жизнью. Больше работать и вытребовать у начальства повышение, расчехлить наконец спортивную форму, купленную полгода назад вместе с абонементом в спортзал. Возможно, даже сходить на свидание с новеньким из отдела продаж. Как там его? Хёнджин? Не принципиально. Парень так неприкрыто строит ему глазки и таскает кофе после каждого обеденного перерыва, что уж небольшой ответный шаг в виде ничего не значащего ужина вполне себе заслужил.       Уже во втором часу ночи, лёжа в своей постели после долгого выстраивания гениальных планов по изменению собственной жизни к лучшему, Феликс бездумно пялится в экран мобильного. Среди сотни контактов в записной книжке единственный, сохранённый без соблюдения норм этикета — простецкое Хо-я — мозолит глаза. Большой палец будто завис над кнопкой «Удалить». Такая банальщина, которую все уважающие себя люди делают почти сразу же после расставания. А Феликс не может решиться и сейчас.       Сердце колотится где-то в глотке. Будто нажми он на эту кнопку и пути назад уже не будет. Эти мелочи — давно утративший нужность номер телефона, выцветшие футболки с трусами в коробке, отдельная папка с фотографиями на ноуте, в архиве и под паролем, — всё это, как те самые зёрнышки риса из старой сказки, предназначенные, чтобы помочь главному герою найти дорогу домой. Только в прошлое вернуться нельзя. Ни по принтам на майках, ни по заученным наизусть цифрам.       Такой он дурак, если уж честно. Просто ссыкло. Феликс ругает себя, перебирая в голове самые поганые слова, которые когда-либо слышал. Палец так и дрожит над погасшим дисплеем, когда экран смартфона вспыхивает ярким светом, уведомляя о новом сообщении. Глаза едва ли не щиплет, но Феликс промаргивается, чтобы получше разглядеть. Не верит. Продолжает вчитываться в короткое «Приезжай», следом за которым идёт две строчки адреса. Его, блять, адреса. До мельчайших деталей; с номером квартиры, этажом и кодом от домофона.       Насколько прилично будет оказаться на пороге своего бывшего через двадцать семь минут после того, как его сообщение ознаменовали две галочки «Прочитано»? Феликсу ошеломительно поебать, потому что он уже вызывает такси, запрыгивая в первые подвернувшиеся под руку джинсы. Вылетает в прихожую, врезается в дверной косяк, путаясь в горловине джемпера. Натягивает растоптанные конверсы, прихватывая за задник, и захлопывает за собой дверь.       Все результаты планирования и бесконечное самобичевание остаются где-то в пределах его жилища, когда Феликс плюхается на заднее сидение такси. Он печатает ответное «Еду» и отправляет девайс в задний карман. Ни грамма сожаления — одна сплошная упоротая решимость.       Просто именно так на него действует Минхо. И именно так работают его феромоны — даже на расстоянии ощущаясь фантомной сладостью на языке, лишают воли и способности здраво мыслить. Что ж, об очередном своём проёбе Феликс посокрушается позже.

***

      Дрожащие пальцы с трудом попадают по кнопкам домофона. С третьей попытки Феликсу удаётся набрать простейшую комбинацию из пяти символов. Мозг бурлит переваренным на медленном огне киселём, отказываясь посылать телу хоть какие-то маломальски разборчивые сигналы. Ноги еле слушаются, переступая через ступеньку, когда заебавшийся ждать лифт Феликс решает подняться по лестнице. Всего-то четвёртый этаж, а язык уже болтается на плече. Ни дать, ни взять — псина, только что хвостом по полу не метёт от предвкушения.       Потому что сладкий запах цветущей японской сливы вбивается в ноздри уже на площадке. Можно не заглядывать в телефон, сверяясь с адресом, чтобы безошибочно вычислить, за какой из дверей его ожидают. Феликс до упора вжимает подушечку указательного в кнопку звонка — мерзкая трель рвёт в лохмотья барабанные перепонки, но открывать ему не торопятся. Пара ударов кулаком, поворот ручки — не заперто.       Минхо действительно ждёт.       Едва закрыв за собой дверь, Феликс слышит копошение в глубине единственной в квартире комнаты. Принюхивается — воздух настолько тяжёлый, что его можно нарезать кусками и разложить по тарелкам, как сливовый пирог. Феликс задерживает дыхание, но это не помогает. Феромоны течной омеги — его омеги — кажется, впитываются через кожу. Потому что иначе Феликс не может объяснить, от чего так кружится голова, плитка пола перед глазами расплывается аляпистыми пятнами, а собственные клыки нихуя не фантомно режут десны.       — Хо-я?       Еле шепчет на выдохе Феликс, отодвигая в сторону кеды. Делает несмелый шаг по узкому коридору. В ту сторону, откуда доносится жалостливый скулёж. Сердце подлетает к горлу, инстинкты завывают пожарной сиреной — хочется броситься, обнять, укрыть собой, защитить от всего… От чего хоть? Ошмётки мозга, раскатанные по днищу черепной коробки, упорно твердят, что Минхо в безопасности. Его просто ломает очередным спазмом. У него реально течка. И этот ёбаный придурок не придумал ничего лучше, чем написать своему бывшему!       Зачинающаяся в грудине злоба — в первую очередь на самого себя — перемежается пакостным ощущением использованности и кровавой пеленой застилает глаза. Он снова повёлся. Как и многие годы назад он, подобно дрессированному пёсику, спешит исполнять любую команду своего хозяина, ожидая получить в ответ кусочек лакомства и почёсывания за ухом.       Чёртова природа!       Хочется злиться. Хочется натянуть свои сраные башмаки, крикнуть какую-нибудь гадость и с размаху хлопнуть дверью. Так, чтобы из соседних квартир повысовывали свои носы любопытные соседи. Свалить отсюда хочется и больше никогда не видеться. Стереть нахер номер телефона из списка контактов и всё это — из собственной памяти. Обнулиться до заводских настроек, если так понятнее.       Но где-то там, в темноте спальни, его омега тянет слезливое Ёнбок-а… Притаившееся за клеткой из костей и мяса зверьё подвывает, а Феликс в несколько широких шагов преодолевает расстояние до огромной кровати. Падает рядом, ударяясь коленями о пол, находит в ворохе одеяла кипяточную влажную ладонь, сжимает своей — холодной — и преданно глядит в спрятанные за отросшей чёлкой глаза. Чёрные, как беззвёздное небо над Сеулом. И полыхающие, как костровища, на которых в древности сжигали еретиков.       Выдержка Феликса идёт по пизде. Омежьи феромоны, сладкие, дурманящие и лишающие рассудка, густым алым маревом затягивают разум. Сил хватает только на то, чтобы огрызнуться в попытках хоть как-то отстоять себя и своё ущемлённое эго. Мол, не такая уж я и псина.       — Не говори, что мой номер был сотым в списке, и ты написал только потому, что остальные девяносто девять не ответили.       Подъёб на уровне пятиклашки. Но Минхо коротко усмехается. Хрипло и с надрывом. Крепче сжимает его ладонь своими горячими пальцами. Облизывает фактурные губы — зрение быстро адаптируется к темноте, и Феликс видит, как соблазнительно подрагивает блестящая от слюны нижняя. Её хочется опробовать наощупь своими губами.       — Какой же ты глупый, Ликси. Твой номер всегда был в избранном, но я не мог…       Матерь божья, в его-то состоянии он почти осилил сложносочинённое. Минхо крупно вздрагивает, сильнее впиваясь в ладошку и умолкает на полуслове. Феликс не ждёт — центр принятия решений смещается из подплавленного мозга куда-то значительно ниже: всё, хватит на сегодня разговоров. Остальное он выяснит позже. Или сам понастроит догадок в своей голове, когда Минхо в очередной раз пошлёт его далеко и надолго. Плевать. На всё сейчас плевать.       Феликс, не выпуская чужой ладошки, поднимается с колен, усаживается рядом — поверх одеяла — подносит руку Минхо к губам и легонько, будто на пробу, касается бархатистой кожи.       Вот он — крошечный шаг навстречу бездне.       Микросхемы сбоят и искрятся, не способные выдержать напора. Голову разрывает сотнями мыслей одномоментно. Это как хорошо спланированная хакерская атака: тысячи запросов к системе и рухнувший к хуям сервак — примерно так ощущается этот безобидный контакт.       Потому что Минхо до боли идеальный. Безупречный. Для него словно бы созданный.       Наверное, Феликс окончательно спятил, но хочется… жуть как хочется целовать, пробовать на вкус. Ещё и ещё. И Минхо не против: он прикрывает глаза, выворачивает ладонь, ведёт подушечкой большого по сухим губам Феликса, очерчивает контур, прихватывает нижнюю, оттягивая. Феликс кончиком языка касается пальца и рассыпается на куски от сладости кожи своего омеги.       Между ушей вибрирует звенящая пустота. Кровь закипает водой в ядерном реакторе. Импульсы пробивают виски: сжимать, покрывать поцелуями, кусать, метить, обволакивать собственными феромонами, смешивая их с чужим приторно-сладким запахом — сделать своим. Навсегда. Феликса рвёт на части. Фигурально. Минхо скулит, позволяя ему вылизывать свои пальцы, выгибается дугой и кусает губы. Ему тоже хочется. Ему уже совсем невмоготу.       Одеяло последней разрушаемой линией обороны отлетает в сторону. Потребность свести расстояние между ними до нуля подскакивает на уровень стратосферы — Феликс бездумно стягивает джемпер вместе с футболкой, сбрасывает на пол джинсы и помогает Минхо.       Домашняя майка трещит по швам, разрываемая нетерпеливо и варварски. Феликс тащит спортивки по мощным бёдрам, плюёт на эту авантюру, довольствуясь одной оставшейся болтаться у щиколотки штаниной. Потому что Минхо уже перекидывает оголённую ногу через его бёдра, демонстрируя блестящую от смазки промежность. Его грудная клетка, покрытая испариной и горячая, прерывисто вздымается. Руки тянутся вверх, цепляются за феликсовы предплечья.       Феликс не тупой, но тупит. Подвисает, вылизывая взглядом сочащуюся розовую дырку с припухшими краями — кто-то пытался ублажить себя сам, но не справился. Ведёт выше, цепляясь зрачками за крепкий стояк, увитый голубоватыми венами, с идеальной, будто отполированной, головкой. На ней так аппетитно поблескивают капельки предэякулята, что слюны во рту становится неприлично много. Феликс сглатывает. Внутренний хищник предупреждающе рычит и скалится — ему не терпится, а дурацкий человек всё портит: как произведением искусства любуется распластавшимся перед ним омегой.       Но обнажённый, мелко дрожащий под его похотливым взглядом Минхо — сам по себе картина, достойная быть увековеченной если не на холсте маслом, то хотя бы в памяти Феликса. Он разводит массивные бёдра до упора, поудобнее устраиваясь между ними. Ногти Минхо царапают запястья, он елозит задницей по простыням, и без того пропитанным его смазкой. Хрипит сухое и жаркое:       — Ну же, Ликси, прошу тебя…       И это звучит зазубренной, отточенной годами упорных тренировок, командой. Феликс подставляет головку к хреново растянутому входу. Уверенный взгляд в глаза — всё равно, что смотреть в глубокую чернь каньона перед прыжком с тарзанки. Минхо закусывает губу, жмурится — впервые сам разрывает зрительный контакт, молча кивает. Феликс неспешно толкается и…       Вас когда-нибудь выбрасывали в открытый космос без скафандра, кислородного баллона, возможности откатиться к прошлому автосохранению — без нихуя, короче? Беззащитного и голого. Вот и Феликса нет, но по ощущениям примерно то же самое. Лёгкие перехватывает спазмом, как будто резко вдохнул на морозе — глубокий хриплый стон звенит частичками льда. Тело прошибает мурашками и холодным потом.       В Минхо узко, больно, но вместе с тем до жгучей дрожи в суставах приятно. И Феликс не может остановиться, погружается сантиметр за сантиметром, разблокируя все прежние, запакованные в архивах памяти, воспоминания. Это как вернуться домой, но с того света. Как снова почувствовать себя живым. Нужным.       Да, он действительно спятил.       Нить, связывающая его с реальным миром, обрывается. Вся вселенная, полнящаяся множеством бескрайних галактик и далёких неизведанных звёзд, расстилающаяся зияющей чернотой космоса на безграничные световые километры вокруг, схлопывается до размера чужого зрачка. Когда Минхо, скуля от распирающего изнутри ощущения, распахивает веки и прожигает кожу до костей своим горящим взглядом.       Все вопросы, бесполезные и никчёмные, осыпаются миллиардами песчинок, потому что ответ на них — в глазах напротив. В изгибе его бровей и мраморных пятнах румянца на фарфоровой коже. В его тихом, поломанном Ёнбок-а на выдохе, когда Феликс входит до основания и замирает, позволяя прочувствовать себя внутри.       Тишина между ними нарушается только сбивчивым тяжёлым дыханием, поделённым на двоих сердцебиением и еле уловимым клацаньем стрелок часов, стоящих на тумбочке. Минхо обводит языком пересохшие губы, улыбается бездумно и отрешённо. Едва ли не молит:       — Пожалуйста…       И Феликс понимает без лишних слов, вновь слушается. Начинает плавно покачивать бёдрами, размазывая пахучую смазку по стояку. Сминает чужие покатые бока, впивается пальцами в благородную белизну до уродливых, расползающихся из-под ногтей, алеющих следов. Ему хочется покрыть Минхо собой полностью, чтобы многие недели его кожа цвела отметинами сегодняшней ночи.       Движения становятся резче, член уверенно скользит в растянутой под него дырке. Феликс входит глубоко, до характерных смачных шлепков, и выходит почти полностью, оставляя внутри только головку. Влажные стоны Минхо подстёгивают — внутренний альфа ликует, жаждет окутать своими феромонами, словно защитным коконом. Феликс неверяще глядит в чужое лицо, раскрасневшееся, с блестящими от влаги глазами, но такое в моменте счастливое.       В скудном свете луны красота Минхо подобна замершей на века красоте античных богов, и Феликс готов уверовать — не в Посейдона или Зевса, но в единственного, перед чьей разоружающей честностью он мог бы преклониться. Потому что в стонах Минхо, в прогибе его поясницы — до хруста, в его жадных касаниях правды больше, чем во всех сказанных ими словах. Он тянется к Феликсу, вжимает пальцы в жилистые предплечья и, словно в бреду, шепчет его имя на каждом глубоком толчке.       Сил сопротивляться этой незримой связи нет. Когда под тобой рассыпается на атомы и скулит от предоргазменных судорог твой омега — весь остальной мир перестаёт существовать. Феликс склоняется, мажет поцелуями по вискам, по взмокшему лбу, тычется в губы, встречаемый изголодавшимся по искренней нежности, мягким, податливым ртом. Минхо лижет уголки его губ, прикусывает, шумно фыркает в поцелуи, выталкивая излишки кислорода, чтобы наполнить лёгкие их смешанными феромонами. Чтобы от накатывающего восторга оторвало башку.       И это самая честная реакция.       Сложно лгать самому себе, когда собственное тело придавлено к матрасу тяжестью твоего альфы, а по простате долбит головка его члена. Минхо обвивает руками за плечи, утыкает нос в сгиб шеи, вылизывает солёную от пота кожу — под его языком битым хрусталём рассыпаются колючие мурашки, и Феликс боится, что ещё немного и он не сдержится. Упругие стенки слишком правильно сжимают его изнутри, а Минхо так горячо и шумно дышит куда-то в ямочку за ухом, что не мудрено и отъехать от тактильной перегрузки.       — Ещё! Умоляю… ещё…       Кто Феликс такой, чтобы отказывать своему омеге. Смазка между ними ошеломительно звучно хлюпает. Её так много, что она стекает по заднице и марает измятую простыню. Минхо приподнимает бёдра навстречу каждому толчку. Феликс вбивается жёстче. Глубже. Дичая и слетая с катушек.       Его уже накрывает первыми волнами тепла, когда Минхо обвивает ногами за поясницу, не позволяя отстраниться, а его горячее нутро сжимается вокруг, спазмируя и лишая возможности вовремя вытащить. Феликс забывается, кончает глубоко внутрь, ощущая, как по животу ударяет тугая струя чужой спермы. А зубы Минхо вонзаются в шею, аккурат поверх зарубцевавшейся метки.       — Ты… ах!       Тело пронзает судорожной резью — от загривка до самых пяток. Феликс валится, придавливая собой Минхо. Тот сытой кошкой урчит что-то довольное в ухо, но всё так же удерживает в себе. Набухший у основания узел растягивает сжимающиеся после оргазма стенки, и, кажется, единственный, кто здесь не против подобного — разомлевший под ним омега.       — Не смей вытаскивать!       Это должно было прозвучать угрожающе, но Феликс, даже не глядя, может со стопроцентной уверенностью сказать, что Минхо улыбается. И он снова — снова, блять — слушается. Потому что обновлённая метка жжёт шею клеймом принадлежности, а узел уже глубоко загнан в задницу его омеги. Самодовольно лыбящейся любимой омеги.       До разговоров они сегодня явно не доберутся. Но Феликс уже получил ответы на все свои вопросы. Остался разве что последний:       — Хочу свадьбу сыграть в Вегасе. Ты не против, Хо-я?