Карманный Галлифрей

Доктор ощущал себя перманентно немного странно. И, пожалуй, ему было слишком трудно подобрать к этому ощущению хоть какое-то определение или хотя бы примерное описание. Оно подозрительно ни с чем не вязалось. Оно не мешало и почти никак не влияло на жизнь, размеренно протекающую в своём уникальном темпе в пределах ТАРДИС. Не так давно вся эта жизнь стала до предела взвешенной, мудрой и спокойной в своём смысле. И Доктор этому просто бескорыстно радовался. Хотя ранее он и мечтать не смел о том, чтобы его существование стало хоть отдаленно похожим на такую жизнь. В ТАРДИС пахло совершенно по-новому. Раньше внутри все было пропитано ароматом космоса, звездной пыли, лёгкими нотами гари, едва уловимыми отголосками воронки времени и самыми далекими галактиками. И иногда этот сложный аромат дополнялся ещё одной нотой, пожалуй, самой простой — человеческим запахом, Землёй и в целом немного солнечной системой. Ладно, стоит признать, в ТАРДИС так пахло гораздо чаще и дольше, чем должно было быть. Но потом едва ли осталось что-то от былого амбре. В ТАРДИС стало пахнуть чем-то тонким и до боли в сердцах родным. Новый запах бережно и ласково прокатывался по дыхательным путям, раздувал альвеолы и словно вдыхал жизнь во что-то давно умершее и забытое, что очень долго всё равно хранилось внутри Доктора. В ТАРДИС пахло как на Галлифрее. Не в точности, совсем нет. Однако, было в этих запахах нечто схожее, что заставляло Доктора думать, будто он снова дома. И это было правдой на самом деле. — Всё хорошо? — Доктор робко заглянул в одну из комнат ТАРДИС. Их в ней было бесконечное множество, она могла бы создавать их миллионами в секунду, если бы хоть одно живое существо могло посетить столько комнат в один короткий миг. Но эта комната была особенной. И не только для Доктора. — Как видишь, — с долей гордости и иронии усмехнулся Мастер, покачиваясь из стороны в сторону и трепетно держа большой белоснежный свёрток в руках. Пожалуй, этот свёрток был самым светлым, самым белым и самым чистым из всего, что только есть, было и будет в ТАРДИС. Доктор улыбнулся, закрыл за собой дверь, а после спешно снял с плеч коричневый пиджак, оставив его беззаботно висеть на крючке около двери. Мастер проследил за его движениями. Он продолжал медленно-медленно шагать по комнате и раскачиваться из стороны в сторону. Мастер тоже очень сильно любил эту комнату. Он был к ней привязан, насколько это возможно в силу его довольно скверного характера. Хотя, конечно, стоит признать, в других условиях эта комната вообще не показалась бы ему какой-нибудь особенной. Потому что дело было не в самой комнате вовсе. — L не спит? — Доктор подошел к Мастеру так близко, что тот мог услышать громкое биение его сердец. Доктор почему-то всегда был немного взволнован, когда заходил в эту комнату. Он глянул мельком в сторону колыбели, а потом склонил голову над свертком в руках Мастера. — Нет, они оба не спят, — Мастер пожал плечами. Малыш на его руках забавно хлюпнул и что-то промычал. В колыбели похожим звуком откликнулся второй. Доктор с дрожью и трепетом выдохнул, а потом потянулся и взял на руки второго младенца. Что-то внутри него ёкало каждый раз, когда на руках оказывался хотя бы один из его детей. Ёкало и начинало как-то неоднозначно подвывать то ли сладкой тоской, то ли измученной радостью. — Я не знаю, почему они не спят. Ни один из них не плачет. Оба сытые и сухие. С ними всё в порядке, — губы Мастера дрогнули в нервной улыбке. Он будто оправдывался перед Доктором. А ещё он упорно пытался сделать вид, будто он идеальный родитель. Хотя этого априори быть не может. И не только потому, что это его первые дети. Но и потому, что идеальных родителей не бывает. Даже среди повелителей времени. Доктор и не ждал от него чего-то идеального в этом смысле. Он и от себя-то многого не ждал. Хотя их опыт существенно различался. — Видимо, они недавно поняли, что могут не спать совсем и для них это не обязательно, — Доктор проронил смешок, покачивая на руках F, — Им лишь нужно дать понять, что сон нужен. И нужен он сейчас. Мастер поджал губы и выдохнул через нос. Почему-то в груди что-то кольнуло. Мелкая зависть. Доктор уже был отцом раньше. Он будто... выше Мастера, будто опередил его на один мелкий шаг. И эту разницу никак не убрать теперь. Что может быть хуже, чем отголосками ревновать своего партнера к прошлому? Особенно когда знаешь, что это не имеет смысла. — А как? — тяжело и тихо выдохнул Мастер, опустив серые глаза в пол. Признавать, что он, как папа этих детей и как омега, не знает порой, что делать — самое ужасное чувство, пожалуй, какое только может быть. Радовало одно — Доктор не винил. — Ты все делаешь правильно, — он кивнул и мягко улыбнулся уголком рта, — Их просто нужно укачивать. Они привыкли, что укачивания равны сну. Они поймут рано или поздно. Доктор раскачивался и ходил по комнате в той же манере, что и Мастер. А в его чёрных глазах плескались искры приторной нежности. Он смотрел на F, вслушиваясь в его детские кряхтения и высокие трели. И терпеливо улыбался. — А если не поймут? — опасливо и нервно спросил он, смотря то на Доктора, то на L, который хлопал своими длинными и пушистыми ресницами, дул губы бантиком и улюлюкал в ответ на покачивания. Доктор посмотрел на своего партнёра несколько иначе, теперь более внимательно, с легким прищуром. Мастер выглядел нервным. Не то чтобы ему это было не свойственно в общем и целом. Но тут уже будто бы не без причины. — Поймут, уверяю тебя, — Доктор размеренно кивнул и подошёл поближе, стараясь смотреть Мастеру в глаза, — Не переживай так сильно. Что бы ни было — мы справимся, я знаю это. Сейчас вообще ничего страшного не происходит и нет повода так волноваться. Для маленьких повелителей времени нормально в этом возрасте познавать свойства своей биологии. И вроде как вещал он хорошо. Слова его превращались в цементные колонны и каждое из них становилось стойкой опорой и поддержкой для уверенности Мастера. Но тревога не уходила. Словно ей нужно было нечто большее. F, которого крепко и любяще держал на руках Доктор, прижимая к своим сердцам, неожиданно громко чихнул, не дав тишине обосноваться в комнате. Мастер, и без того взвинченный, даже дернулся от этого. Настолько его беспокоили его дети и их состояние, что он откликался даже на такие мелочи, как простой рефлекс чихания. Доктор глубоко вздохнул. Со стороны это выглядело так, будто Мастер нуждался в его помощи. На самом деле так и было. — Я боюсь не того, что мы не справимся, — тихо провогорил Мастер. Он смотрел на L, который лежал в его руках. Прижимал его к себе так, будто младенец мог исчезнуть в любое мгновение, — Я боюсь того, что я не справлюсь, — он нахмурился и шумно выдохнул. Второе "я" он так ярко подчеркнул интонацией, что Доктор опешил. На какие-то мгновения повисла тишина. И их совместные попытки заставить детей уснуть, укачать их, дать понять, что сон нужен, не прекращались ни на секунду, хоть пока что и не давали плодов. — Ты и не обязан справляться со всем один. Ты можешь не справляться, имеешь право. Мы не особенные с тобой на самом деле. Не боги. И не всесильные, — Доктор поджал нижнюю губу на секунду, наклоняясь ближе к Мастеру, — Именно поэтому у тебя есть я. Чтобы помочь справиться. Чтобы справляться вместе. Просто пойми, что ты не должен тянуть всё на себе. Ты не будешь один. Мастер скривился от его слов. Потому что они забрались под кожу, ударили по каждой нервной клетке, укололи оба сердца сразу, забились эхом в ушах, отпечатались в сознании. Ему было слишком сложно понять, что он не должен. — Я — омега, — беззлобно, с легкой усталостью и ноткой обреченного отчаяния рыкнул он, — Я должен знать и понимать, что происходит с моими детьми. Но я почти никогда ничего не понимаю. И мне остаётся только полагаться на тебя. Но, извини меня, на Деда Мороза надейся, а сам не плошай. Серьезное и сочувствующее лицо Доктора моментально приобрело улыбку, а потом он, не сдержавшись, искренне рассмеялся, но тихо, стараясь не раззадорить детей. — Что? Так говорят на Земле. Или говорили. Или будут говорить, — Мастер искренне изумился такой реакции. Он едва ли понимал эти "крылатые" земные фразочки. Порой повторял их тогда, когда они совершенно не подходили. И это смешило. Но Доктор не насмехался над ним и ни в коем случае не хотел обижать. — Всё в порядке, — Доктор продолжал улыбаться, не скрывая зубов, — Я хотел сказать, что всё приходит с опытом. F и L — твои первые дети. Ты не можешь знать всего, всех деталей и мелочей, как бы хорошо не готовился. — Но ты знаешь. Ты, черт побери, знаешь всё и всегда. И я не понимаю, как ты это делаешь. — Потому что я уже был отцом раньше, — Доктор пожал плечами и грустно улыбнулся. Ему было отчасти немного больно вспоминать о той семье, которую он потерял. Но, казалось, эта заветная скорбь в нём за долгие столетия зачерствела и он смог её отпустить от себя почти что безболезненно. Доктор был просто рад тому, что у него теперь есть новая семья. И уж её он поклялся самому себе сохранить даже ценой всей вселенной, не то что собственной жизни. — Мои мысли тоже всегда сводятся к этому, — Мастер вздохнул несколько апатично. Он стал моргать медленнее. Поперёк горла будто бы встало что-то твердое, как дощечка. Оно нестерпимо мешало говорить и дышать, — Ты уже был родителем. И если бы тебе самому не пришлось уничтожить Галлифрей, ты бы не потерял то, что имел, и наших с тобой детей тогда бы попросту не было, — его слова разразились обвинительной болью и отчаянием, — В прочем, как и нас. — Откуда такая тяга думать о том, чего уже не может случиться? — Доктор покачал головой, — Сам ведь знаешь, время и всё бытие гораздо сложнее, чем можно себе представить. — Я ревную. Я завидую, — Мастер вдруг поднял свой взгляд на Доктора. Его угрюмое лицо заставляло почувствовать себя несколько неуютно. А серые глаза внушали даже некоторые опасения, — Я знаю, что это бессмысленно, премитивно и глупо. Но ты постоянно был на шаг впереди меня. И даже сейчас, когда мы одна семья, на одной стороне, я всё равно чувствую себя так, будто играю на вторых ролях. А ты как был главным героем вселенной, так им и остался. Доктор плавно прикрыл глаза на пару секунд, потом кивнул едва заметно, словно сам себе, а потом отвел взгляд совсем немного в сторону и стал смотреть будто бы сквозь всё существующее, куда-то в пустоту. — В том и дело. Ты всегда видел нас такими. Будто мы соревнуемся. Хотя это не так и никогда так не было, — его лицо было буквально закрашено тревогой и сожалением, — Я не твой соперник. И нам не надо мериться характеристиками. Потому что сейчас и в нашем общем будущем я есть и буду твоим союзником. Я хочу быть им. Мастер шумно втянул воздух носом и почувствовал, как в зобу что-то защекотало. Доктор ведь прав. Они друг с другом никогда не соперничали. Только Мастер соперничал с Доктором. Он сам придумал себе эти соревнования. Просто потому, что собой никогда не был доволен. И таким образом пытался доказать себе, что хоть чего-то стоит. Он закрыл глаза, и по щеке скатилась скупая слеза то ли от облегчения, то ли от болезненного укола правды. А Доктор прижался лбом к его лбу. Тоже закрыл глаза. И, нарушая мнимую тишину, стал напевать такую древнюю и давно забытую мелодию галлифрейской колыбельной. Мастер замер и притих, пытаясь обуздать своё шумное дыхание. Он внимал мелодии. Та была знакома ему с раннего детства. Казалось словно на Галлифрее была всего одна такая мелодия. И её знали все повелители времени. Даже если это было не так на самом деле, Мастеру доставляло нечто приятное одно лишь осознание: у них с Доктором одна колыбельная на двоих. Мало того, у них теперь свой собственный мирок на двоих. Маленький кусочек Галлифрея. В том его лучшем проявлении, о котором хотелось помнить обоим. ТАРДИС с её бесконечностью комнат стала для них истинным домом. Они сами друг для друга стали домом. Доктор вдохнул воздух с необычайной жадностью, упиваясь мелодией из разных запахов. Он чувствовал Мастера и его сладостно терпкий, почти удушающий и томительный аромат. Он улавливал невинность, чистоту и эту драгоценную прелесть, какой пахнут, пожалуй, все дети в мире для своих родителей. И запах ТАРДИС. Её настоящий, искренний, сильный и любящий запах. Она их защищала, холила и лелеяла. Их всех. — Уснули? — изумился Мастер, невзначай приоткрыв глаза и увидев, как L и F мирно посапывают у них на руках. Оба. — Я ведь говорил, они поймут. Нужно было лишь немного подождать, — Доктор откровенно расплылся в умилении, смотря на обоих сыновей, — До сих пор поражаюсь их связи. Даже засыпают одновременно. — Близнецы, чему удивляться, — хмыкнул Мастер, хлюпнул носом и тоже заулыбался, — А я поражаюсь тому, что из этих крох вырастут повелители времени. — Надеюсь, они не будут такими, как мы, — добродушно рассмеялся Доктор. И они оба понимали, почему так. Вскоре младенцы уже лежали в своей кроватке, погруженные в крепкий сон. Мастер смотрел на них обоих. И ему от чего-то невыносимо сильно хотелось их целовать. Целовать бесконечно. Бережно трогать кончиками пальцев маленькие пухлые щёки и маленькие носы, которые напоминали кнопочки. Доктор обнимал его, положив голову на плечо. Так спокойно. Так обычно. И это так радовало и теплило обе пары сердец. — Как думаешь, L будет похож на меня? — вдруг шепотом спросил Мастер, чуть повернув голову к Доктору. А тот в ответ посмотрел на него. — Внешне — определённо, — уверенно кивнул альфа, — Хотя мне кажется, что они оба очень похожи на тебя. — Ну, у F точно твой нос, даже не спорь, — прыснул тихим беззаботным смехом Мастер. И указал пальцем на маленький носик сына. Не сказать, что у них с L как-то существенно отличались носы. Но всё-таки у F он был чуть поострее. И это выглядело довольно многообещающе. — Надеюсь, у них обоих будут твои глаза, — усмехнулся Доктор. Глаза у близнецов пока что были серыми, но это не давало никаких гарантий, потому как они ещё слишком маленькие и цвет глаз мог поменяться с течением времени. Мастера эти слова приятно тронули. Доктор оставил мягкий любовный поцелуй на его щеке. И снова стал мурлыкать колыбельную, покрепче окольцевав руками талию Мастера и медленно покачиваясь вместе с ним на одном месте. Мастер всё смотрел на их детей. И чем дольше он смотрел на то, как они сладко спят, тем меньше ему хотелось думать о чем-либо постороннем, в том числе ревновать и завидовать. Вообще, с появлением детей Мастер сильно изменился. Он стал в разы спокойнее, стал внимательнее относиться к мелочам, порой даже тревожнее, трезвее и взвешеннее мыслил, а ещё во многом был сдержаннее. И Доктор замечал эти перемены. Но он им не пугался и не радовался. Просто принимал, как должное. Потому что прекрасно понимал, что омега не может не поменяться совсем, став родителем. — Может, тоже пойдём спать? — ласково буркнул Доктор прямо на ухо, а потом чуть обхватил мочку губами и игриво укусил. — Так не хочу их оставлять, — отчасти немного жалобно протянул Мастер и глубоко вздохнул. Он понимал, что надо идти. Понимал, что не сможет стоять у этой колыбели целую вечность. Понимал, что устал и хочет спать. Но ему так нравилось смотреть на умиротворённые лица F и L. — Всё будет хорошо, — уверял его Доктор, — Подремаем пару часов и снова придём. Тебе нужно немного поспать, — он заботливо погладил партнёра по плечу. Мастер стал редко и мало спать после появления на свет близнецов. И пусть он хоть тысячу раз бессмертный таймлорд, сон всё ещё был ему нужен, — Или тебя тоже на ручках покачать чтобы ты понял и уснул? — хихикнул он. Мастер отозвался тёплым смешком, но ничего не сказал. Они постояли вот так ещё недолго. А потом Доктор повёл его спать. ТАРДИС заботливо поместила их спальню в соседстве с детской. А потому долго идти не пришлось. И вскоре они оба оказались под пуховым одеялом в объятиях друг друга. — Я люблю тебя. Тебя и наших детей, — шептал Доктор, нежно и бережно целуя Мастера в макушку, — И вы для меня не просто очередной этап в жизни. Вы — мой мир. Мир, ради которого я готов пожертвовать не только собой, но и всей вселенной. Помни об этом. — Я помню, — Мастер кивнул и закрыл глаза, вдыхая успокаивающий запах Доктора. Их комнатный (или лучше даже будет сказать карманный) Галлифрей цвёл и пах во всей своей красе и благодати. Наконец-то в воздухе витал запах какой-то стабильности и надежности, верности и преданности, любви в конце-концов. Мастер уснул быстро. Его сердца забились чуть более размеренно и плавно, как надо. А Доктор, прижимающий его к своей груди, продолжал напевать родную мелодию. Галлифрея в его первозданном виде давным-давно нет. Но эта колыбельная продолжает жить в памяти Доктора, откликаться в разуме Мастера, постепенно приживается и запоминается для L и F. Вселенная продолжает вращаться. Время идёт своим чередом. И даже то, что по законам мироздания, казалось бы, должно быть стерто в прах и забыто, кануть в небытие, исчезнуть, находит своё продолжение в чем-то или в ком-то и упорно продолжает существовать. Как одуванчик, пробившийся через асфальт. Доктор ощущал себя немного странно, потому что начал понимать, что не стал бы возвращать Галлифрей даже если бы мог это сделать без всех страшных последствий. Просто потому что знал — это фиксированная точка, это константа во временной воронке. И та семья, которую они с Мастером создали — это на самом деле маленький новый Галлифрей. Всё так и должно быть.