Отель Калифорния

      Даже спустя много лет Мохаве Фриуэй– пятнадцатое западное шоссе– так и не было ни разрушено временем, ни занесено песками. Пересекающая пустыню широкая автомагистраль была основной и главной дорогой, связывающей Калифорнию с Невадой. Многие годы военные части Новой Калифорнийской Республики втаптывали сюда свои следы, и многие годы торговые караваны тянулись с западного побережья к великому чуду на обломках цивилизации.       Ходили слухи, точно зарево над чудесно уцелевшем городом брезжило на многие мили вокруг, и всякий потерявшийся на пустошах запросто мог бы выйти к оазису, не оглядываясь ни на звезды, ни на карты. Странствующие торговцы рассказывали самые невероятные истории, а всякий, кто хоть раз побывал на Стрипе, возвращался с таким безумным, немного болезненным блеском в глазах, точно застал, как время поворачивается вспять. Но всё это было давно. Достаточно давно, чтобы ночь в пустыне снова стала холодной и звездной, а на пути не встретилось ни единой живой души.        Сперва ему– подслеповатому с чудовищного пустынного солнца– привиделось, точно на горизонте начинают прорезаться первые кривые скалы. Однако сощурив глаза на вырастающие из песка силуэты придорожного городка, он понял, что они были на месте. «Барстоу. Три мили»– блекло оповестил утонивший в песке знак. «Барстоу»,– блекло бросил он через плечо и увидел, как Люси тяжело смотрит в ответ. На обгоревшей коже прорезались первые тёмные от грязи складки, а глаза– воспалённые и сухие– наблюдали с озлобленным смирением. Вот уже три дня они держались дороги, и за все три дня она ни разу не заговорила от отце. Не спросила и даже не упомянула. Три дня она прожила с ним плечом к плечу, но прожила как чужая, как призрак. Точно стыдясь себя– собственной слабости– она перенесла эти три дня бессильно пряча лицо.        Он помнит блестящую красную вывеску над придорожным отелем. Потому то ему так странно теперь видеть её чёрной от ржавчины. Прежде чем войти, они обходят здание полукругом. Первый этаж почти наполовину занесен песком. Полосы заходящего солнца плывут вверх по стене, и мягкие сиреневые тени дрожат от жары. Таким ясным теперь представлялся мир в этом ослепительно умирающем свете, и казалось, что нет в целых сутках мгновения правдивее и тоньше, чем последние минуты перед наступлением сумерек. Из выбитых окон в комнату несет запахами раскаленного асфальта, пыли и грядущей ночи.       Люси проходит вдоль холла и останавливается на середине. Над стойкой администрации по-прежнему красуются серые от пыли номерные знаки из самых разных штатов. Зрелище безобразного упадка несколько сглаживают сохранившиеся на стенах фрагменты росписи, изображающей виды калифорнийских прерий с их бархатными холмами, величественными мезами и кактусами-чолья. Теперь уже многие виды диких растений навсегда исчезли, и цветущие прерии обратились в безжизненную пустыню. А облупленная стена в холле старого мотеля по-прежнему помнит их. Помнит уже достаточно смутно, но с сочувствием и нежностью.       У Люси усталый вид. Глаза, в тёмных отражениях которых слабо переливается закат, выдают глубокое разочарование. Он знает, что это разочарование, конечно, не касается его самого. Нет, он дал знать о том, кем является, с самого начала. С самого начала разбил её светлые иллюзии и втоптал их в грязь. Впрочем, вопреки всему непростительному, за что и извиняться то было слишком поздно, одно всё же стоило признать– он всегда был до вульгарного честен. А, значит, уже не сможет разочаровать её. Ведь и она больше не нуждается в надежде.       Да, у Люси усталый вид. И вспухшие злые глаза, точно бы умеющие смотреть сквозь пространство и время. Она из тех, кто нуждается в глубоком понимании вещей. Из тех, кто хочет знать правду и готовится этой правдой пораниться. Она из тех, кто приложит усилие, заранее зная, что попытка обречена на поражение. Она никогда не провожает прощальным взглядом, никогда не ставит точку. Такими взглядами, напротив, приветствуют. Такими взглядами благодарят и сгоняют минувшую тоску ожидания прочь. Они не говорят «помни меня» и не отступают послушно и робко, чуть только начнешь о них забывать. Такие взгляды подобны выкрику «пора!». Они приказывают знать и видеть и никогда не блекнут. Купер понимает, что это только его воображение– немного сентиментальное и немного больное. Купер понимает, что это только воображение, но ему странно и любопытно представить её такой, какой она могла бы быть, не стой между ними две сотни долгих лет злобы, нужды и ресентимента.        Она бы полюбила Калифорнию и возненавидела Лос-Анджелес. Она из тех, кто не спрашивает, а сбегает в пятницу вечером, но не на танцы, а прочь из города. Её влечёт тайна ночи. Ей кажется, что когда она слышит голос ветра, она слышит саму правду жизни… И вот она здесь– в светлом выходном платье и с единственным чемоданом в руке. Заходящее солнце переливается в её собранных волосах– она носила бы эти мягкие тяжелые волны в стиле Авы Гарднер– а вместо громоздкого пип-боя запястья укрывают тонкие сетчатые перчатки… Впрочем, нет, перчатки будут лишними. Она давно доказала, что не белоручка.        –Следует проверить второй этаж,– говорит Люси, и Купер понимает, что успел заиграться.       Кивком головы он призывает её идти следом, и она неуверенно останавливается за его правым плечом, как бывает всегда, когда она сомневается. Пока они поднимаются по лестнице, песок скрепит под подошвами, и пыль поднимается от каждого робкого шага. Люси держит 10-миллиметровый пистолет наготове, но теперь уже он не опасается пускать её себе за спину.       Обвалившиеся местами ступени ведут на открытую террасу– длинный коридор, соединяющий гостиничные комнаты буквой «п». Со дна высохшего бассейна вскакивают крупные блестящие гекконы. Несколько выстрелов разрывают воздух, и эхо ещё некоторое время гуляет на широком открытом пространстве. Мертвые тушки гекконов с тупым звуком проваливаются обратно. В ближайшем поселении за них могут дать кое-какие деньги, думает Купер, и касается под одеждой ножа. Вопросительно оборачивается на Люси, но та молча возвращает пистолет в кобуру. Ему хотелось бы ободрить её, дать ей знать, что он здесь и всё видит. Однако он также знает, что его похвале грош цена, а поэтому лишь сдержанно кивает в знак признательности.       Воздух пахнет порохом. Пахнет горячим железом. Обшарпанные стены местами розовеют старой краской. Да, они действительно были розовыми. Так странно всё это– он не помнит, когда и зачем был здесь в последний раз, но помнит, что стены были розовыми. По стенам двигались синие ночные тени, он шёл и курил на ходу, а далеко внизу, у бассейна, старики слушали радио… Теперь то не осталось ничего, кроме холодного белого песка. Этого треклятого песка, похоронившего под собой дороги и города.       Люси шагает вперёд по длинному сквозному коридору. Он не видит её лица, но по напряжению плеч понимает, что она ищет тихого сумеречного места, где можно было бы бросить кости. Она не говорит ему о своей усталости, она вообще старается не заговаривать с ним– его насмешливо-жестокий тон тревожит старые раны, а редкие равнодушные советы только злят. Она находит боковую комнатушку в самом конце коридора, и Купер слышит тяжелый стук падающего на пол рюкзака. Заглядывая внутрь, он видит её: ничком лежащую на голом матрасе, с заложенными под лоб руками. Всего на мгновение– из-за этой ли её странной неудобной позы или чуть подрагивающей головы– ему кажется, что она вот-вот заплачет, чего, однако, так и не случается. Тем не менее, он чувствует вернувшуюся к ней уязвимость, а также и то, что ей в это уязвимое мгновение свидетели совсем не нужны. Сдавленным от неловкости голосом он даёт знать, что намеревается обыскать мотель на наличие какого-нибудь вредного зверья, и спешно покидает комнату. Внутренней лестницей он спускается на первый этаж и не останавливается, не оборачивается до тех пор, пока сапоги снова ни упираются в песок. И он снова здесь– стоит у высохшего бассейна, и смотрит на дохлых гекконов. Огромные мёртвые глаза наблюдают за ним с тупой бессмысленностью.       Купер спрыгивает вниз и уставшие с дороги ноги подгибаются сами собой. Он неуклюже падает, да так и остается сидеть на дне– там, откуда жаркое закатное солнце ещё не выдворило прохладную тень. Запуская руку в карман плаща, он слышит бодрый стеклянный стук и вытаскивает ингалятор с винтом. Люси нужен её отдых, ему тоже. Это легкомысленно, знает он– накидываться вот так, толком не прошерстив окрестность, не найдя укрытия. Но усталость так велика, и голова такая тяжёлая, что на мгновение он ловит себя на мысли, что не проснись он завтра, ему было бы совсем не жаль. А, может, и совсем наоборот.       Винт быстро проникает в лёгкие, туманит мозг. Сквозь плывущее зрение он только и видит, что большую ржавую вывеску, ласково и таинственно призывающую остановиться в отеле Калифорния– в этом зачарованном месте на самом краю света, где не существует ни прошлого, ни будущего, а есть только мгновение– прекрасное, неуловимое и обманчивое.       Это была далекая и несбыточная сказка– всё в традициях американской мечты. Купер видит её издалека, потому что заходящее солнце играет на её жемчужно-золотистой коже, как в зеркале. Тяжелые тёмные кудри едва касаются открытых плеч, и его теплая сухая ладонь тянется накрыть их– ведь вечерами в долине бывает так прохладно. Тёмные кудри повсюду. Пудровый запах её летних духов витает вокруг его головы, и странная усталость разливается по телу. Конечно, в этом нет ничего предосудительного– она молодая, красивая женщина. Она, ко всему, ещё и хорошая девушка. А Купер вопреки распространенным предрассудкам дьявольски слаб до хороших, действительно хороших девушек.        В его воображении это огненный закат и изумрудные пальмы на Родео-Драйв, отражающиеся на блестящем щитке капота. Это широкое прозрачное небо, запах раскаленного асфальта и воздух, полный наивной надежды на предстоящую жизнь. Ничто не ждёт, ничто больше не держит их в этом месте, и они направляются прямой дорогой прочь из города. Туда, где свежо пахнет сумрак, где звезды сияют ярче неоновых вывесок, и где разливается в ночи прохладная голубая пустыня. Люси ни о чем его не спрашивает. Её широкие, встревоженные зарождающейся тайной глаза собирают свет встречных огней, и она не сводит взгляда с его лица.       Он не знает почему, но ей действительно нравится этот Купер Говард– эта стареющая звезда фильмов категории B, рафинированный американец и ковбой с выученной улыбкой светского денди. Всё, что он умеет– это неплохо лгать перед камерой, но эти кривляния отчего-то приводят её в искренний восторг. Он не помнит, откуда знает её, да это и не важно. Правильнее для них обоих будет знать как можно меньше. Его воображение разговаривает с ним её голосом, и сперва он даже не может различить слов, а только издаваемый её губами шелест.       –Как прошёл твой день?– спрашивает Люси, и Купер смеется над собой за придуманную банальность.        –Это был хороший день,– отвечает он не своим голосом,– но я его уже забыл.        Впереди тянется зеленый бульвар Санта-Моника, и ему кажется, точно далеко на вершине горит на солнце купол обсерватории Гриффит. Странная, невесть откуда нагрянувшая тревога холодит нутро, однако он быстро заглушает её новой фантазией. Под дрожащей рукой так кстати оказывается новый ингалятор с ещё более крепкой дозой. Мысли кружатся и пляшут, как огни на темной воде. Серебрянные звезды кружат на его воображаемом небе. Люси ловит тёплый воздух рукой.       –Ты сегодня молчалива,– улыбчиво замечает Купер, поглядывая на неё в зеркало заднего вида,– всё хорошо?        –Тебе никогда не казалось странным то, как быстро мы разменяли истину и жизнь на ощущение собственной силы?       –Что?        –Ведь это первый признак смерти– бесцельная сила.       Над холмистым горизонтом тянется желтоватая полоса уходящего дня. В воздухе уже по-ночному тянет влагой, пылью и каким-то ещё таким необъяснимым и пленительным запахом, каким пахнут воспоминания ранней юности. Опасаясь разрушить свою новую странную роль, Купер лишь неловко усмехается в ответ.       –Прости, милая,– пожимает он плечами,– но я не понимаю, о чем ты говоришь.        –Нет, ты прости,– мгновенно отзывается Люси, возвращаясь к себе прежней,– минуту назад мне почему-то показалось, что это имеет смысл.        –А теперь?        –А теперь я думаю, что люблю тебя,– отвечает она так просто, на что Купер может лишь тяжело качнуть головой.        –Ты не можешь так говорить.       –Почему?       Почему? Потому что он ещё не задумывал так наперед. Потому что маленькая фантазия начинала жить своей жизнью, и он уже не смог бы найти в себе сил, чтобы так просто отказаться от её, заставить себя забыть. А то, что долго не забывается, как известно, грозит окрепнуть и войти во власть. Никто никогда не предупреждал его о том, как с возрастом становишься сентиментален.       Тёмная дорога начинала обрываться пустыней, и он почувствовал тошноту. Нужно было как можно скорее лечь. Неуклюже, как можно медленнее он соскользнул вниз по стенке и опустился затылком на прохладный песок. Кружилась голова, и ему казалось, будто бы все части тела разбегаются в разные стороны. Неподвижное чёрное небо– подлинное небо– мрачно громоздилось у него перед глазами, и он вдруг страшно испугался, что заснёт вот так прямо под ним, в окружении мёртвых ящериц. Приди, думал он, приди в последний раз. Только не оставляй меня здесь. Не теперь.        И она действительно пришла. Пришла дивная голубая пустыня, бархатная тьма и тянущийся из неё нежный запах, кажущийся теперь совсем знакомым. Всё просто– ты задремал, Купер. А ведь сам знаешь, как опасно задремать за рулем. Зрение плывет. Чёртов запах кроет крепче, чем ледяной вермут в июльский полдень.        –Хочешь есть?– спрашивает он, чувствуя смутную нужду в остановке на ночь.        –От ужина с привлекательным ковбоем не откажусь,– таинственно замечает Люси, и след мягкой, ускользающей улыбки ещё долго горит в остывшем воздухе.        Он узнает эти места. Прелестный туристический городок на пути к западному побережью встречает непривычным для таких как он затишьем. Цветные вывески придорожных мотелей плывут сквозь рыхлое пространство ночи. Редкие автомобили стоят у круглосуточных кафе, и сквозь мутноватые окна видно, как бесшумно танцуют внутри рассеянные человеческие фигуры. Иллюзия движения. Жизнь сквозь стекло.       Купер оставляет автомобиль на парковке гостиницы– нехорошо будет вот так светиться у дороги– глушит мотор и задвигает крышу. Прислушивается. Далеко в пустыне трещат сверчки, но эхо в ночном воздухе разливается такое, что смущаешься шороха собственного дыхания. В комнатах на вторых этажах зажигается и гаснет свет, и музыка– ласковая, печальная музыка– плывет к ним из неизвестной глубины. Люси в любопытстве и ужасе озирается кругом себя. Значит, не одному ему кажется, точно они что-то в этой темноте потревожили. Купер обходит автомобиль и, останавливаясь подле неё, мягко обнимает за плечи, привлекает родное биение ближе к себе. У неё, как он и подозревал, прохладные руки, и смотрит она теперь так недолго и робко, бегает глазами вдоль тёмных окон. Она не из тех молодых людей, кто подвержен этой глупой напускной стыдливости, нет. Но рядом с ним в ней порою просыпается эта завораживающая неловкость, точно бы она вдруг вспоминает, кто он, и сколько лет стоит между ними.        Над пустыней распускается крупная розовая луна. В закусочной на первом этаже крутят Дина Мартина, и Купер как настоящий джентельмен снимает шляпу на входе. Едва ли его знают здесь– пустыня живет своей жизнью. Ей нет дела до того, кем в этом сезоне болеет серебряный экран, нет дела до голивудских высот, нафталиновых титанов классики и звезд-однодневок. Здесь человек прост и невинен. Такой, каким ему и надлежит быть. Жизнь в окрестностях «города ангелов» бывает удивительно прозаична.        В зале душно, пахнет жиром и арабикой. В углу тихо гудит музыкальный автомат– главная достопримечательность мотеля. Купер лениво оглядывается кругом, и блеклые настенные росписи кажутся ему смутно знакомыми. Что же это? Может, окрестности Бейкерсфилда? Толстяк с вазелиновыми волосами принимает заказ, и они вдруг находят, что местный кофе не так уж и плох. Люси попусту старается высмотреть в окне очертания спящего города– среди матовой темноты ясно вырисовываются лишь их рассеянные желтоватые лица. Всё это напоминает странный лабиринт с зеркалами, где ни одно отражение почему-то не похоже на другое, и каждое из них освещает ту жизнь, которую они могли бы иметь, но которой уже никогда не совершится. Тревожное ощущение непрочности снова холодит сердце, и Купер спешит коснуться чужой руки. Люси смотрит снисходительно и удивленно. Она не знает, как давно он не был ни с кем ласков и как боится показаться ей несуразным. Всё это даже смешно.        Оставшиеся пол ночи они наблюдают за тем, как плавают по потолку редкие, длинные отсветы проезжающих мимо автомобилей. Теплый ночной воздух струится сквозь открытые окна, и есть в этом воздухе что-то особенное, настраивающее на особенные мысли. Гостиничная комната тонет во мраке, но везде, везде, где сворачивается тьма, пространство наполнено их общим присутствием. Эти вечера всегда приходят к таким простым и понятным завершениям, хотя и овиты сладким ореолом тайны. Приятная тяжесть теплеет под боком. Голова Люси сонно перекатывается по его плечу. Она мягко ворочается и поднимается, чтобы взглянуть ему в лицо– столь внимательно, преданно, и столь непривычно серьезно, что у Купера перехватывает дыхание.       –Мне нужно сказать кое-что,– тихо сознается он, чувствуя, как тесно становится в груди. Всё это так странно. Комната мотеля. Движущиеся тени на потолке. Она смотрит,– я хочу познакомить вас с Джейни.        Глаза Люси снова оживают, поблескивают в темноте голубоватыми искорками. Прохладная рука едва ощутимо блуждает вдоль его обнажённого плеча, а ему кажется, точно в комнату пробился сквозняк. Сочувствующая улыбка трогает её губы, и близкий голос дрожит и рассеивается в его сознании, как рябь на воде.        –Я бы очень хотела этого,– шепотом отвечает она.       –Но?       –Но этому не суждено случиться.        Купер понимающе улыбается в ответ. Конечно, он обо всём знает. Но эта маленькая игра вдруг так понравилась ему, что он разрешил ей обмануть себя снова. Время не убило в нём мечтателя.        –Жаль,– вздыхает он. Глубоко внутри уже начинает расплываться безобразное чёрное пятно,– значит, в следующей жизни?       –В следующей жизни,– улыбается Люси и подаётся к нему навстречу, точно бы стараясь запечатлеть обещание утешительным прикосновением.         Поцелуй выходит осторожным, но глубоким. Есть в нём и юношеский трепет первой встречи, и поэтическая обреченность прощания. Есть надменное целомудрие и голодная похоть, есть сочувствие и бесстрашие, прошлое и будущее. Любовь. Она целует так, точно всегда знает, чего хочет. Точно знает его всю свою жизнь. Её чуть влажные ладони обнимают его лицо– прекрасное лицо невинности– и он с сожалением понимает, что слишком взволнован и слаб, чтобы справиться сам. Щекотливая дрожь гуляет вверх-вниз по телу, и где-то наверху, в темноте– ни то на фоне потолка, ни то среди диких звезд– светится её нежная бледная улыбка. Люси ничего не боится и быстро учится. Ей нравится каждый раз узнавать его заново. Она пока не знает, каким он может быть. Она по-прежнему живёт красивой и волнующей сказкой о запретной любви и верит, что на обломках его славы ещё можно составить какое-нибудь общее будущее. Купер тоже верит, хотя и понимает, что для человека его возраста такая легкомысленность будет губительна.       На этот раз Люси всё хочет сделать сама. «Я сама»,– так и говорит она, взгромождаясь сверху и составляя тем самым себе какое-то неистовое, почти демоническое впечатление. Её короткий, восхищенный вздох прерывает все его мысли, и он отрывает голову от подушки, чтобы быть ближе. Крупная ладонь скользит поперёк спины, и он запальчиво прячет глаза в изгибе ее шеи. Люси благодарно обнимает чужие плечи. Его странное беспокойство кажется ей чем-то вроде страсти, а он в свою очередь любит её с гнетущим предчувствием того, что что-то ему суждено будет разрушить. Может, эту переставшую быть невинной мечту. А, может, и чужую жизнь.        То, что происходит дальше, он предпочитает отгородить от себя темным пятном– черным экраном неведения. Это больше не про него. Впрочем, вся эта глупая история с самого начала была не про него, а про кого-то, лишь смутно на него похожего. Про кого-то, кого, как ему казалось, он однажды знал.        Первое, что он чувствует на исходе сна– холод. Непреодолимый, изматывающей холод, какой бывает в пустыне глубокими ночами. Перед глазами– неподвижные звезды и прозрачные тучи. Он лежит всё там же– на дне высохшего бассейна– и песок кажется таким холодным, что пробирает до самых костей. Купер тяжело переваливается на бок, страдальчески жмурится и отряхивает шляпу.       Сколько же он так проспал? И искал ли его вообще кто-нибудь? Даже если искал, он об этом уже не узнает. Оглянувшись кругом себя, он находит наполовину утонувший в песке пустой ингалятор, бутылку и несколько рассыпанных по неловкости крышек. Неохотно собрав добро, он неуклюже поднимается на ноги. Тотчас же ударяет в голову. Перед глазами прыгают цветные искры. Следовало бы скорее выбираться отсюда, пока от холода он не отключился бы снова.        Стараясь быть как можно тише и всё равно спотыкаясь и путаясь в собственных ногах, он выполз из бассейна и проковылял до лестницы. Оттуда, двигаясь наощупь, поднялся вверх и, не решаясь позвать, подался в сторону комнаты. Темнота и запустение везде были похожи друг на друга, и чем дольше он на них глазел, тем плотнее в нём укоренялись эта тупая тоска одиночества. Точно бы теперь только он вдруг обнаружил, насколько, в сущности, беспомощен и как нуждается в человеке. Настоящем живом человеке.       Люси, как он и наставлял, не зажигала свет на пип-бое и не разводила костра. На кровати он различает её темный силуэт. Она лежит, обняв себя, спиной к двери и прижимает колени к груди. Заснула, толком не разобрав вещи. Псина спит там же, у её ног, но спит беспокойно и шумно. Почуяв его подле, она дрогнула, встрепенулась, и хвост слабо зашевелился от радости. «Глупая тварюга,– подумал он,– сейчас разбудит к чертовой матери», но приструнить животное не решился.       Опасливо переступая через порог и прошагавшая в комнату, он чувствовал, как между лопаток гуляет прохладная дрожь. Зачем он идёт туда? Что он собирается делать? Сгусток злобы– злобы за эту легкомысленность– сворачивался теперь в животе, и он боялся звука собственных шагов. Винт по-прежнему путал мысли. Правда, не так, как ему хотелось бы. Эта постылая, никому не нужная осторожность– и откуда в нём её столько теперь? Теперь, когда пора бы уже отбояться своё, когда пройдены все рубежи, и сброшены все маски. Но он не может перестать бояться– да, именно бояться– когда садится на край матраса и слышит скрип под собственным весом. Даже если Люси больше не спит, то уж точно не даст об этом знать. Да, он странно ведёт себя сегодня. Это, должно быть, пугает. Однако она слишком измотана дорогой и мыслями о неведомом раннее одиночестве, что все, что ей остается теперь– ждать и надеяться. Обреченно и бессильно надеяться на то, что судьба не бросит в неё очередной камень.        Не снимая сапог, он осторожно ложится рядом. Неуклюже поворачивается набок. Перед глазами встаёт шершавая, освещенная бледным лунным светом стена. Купер смотрит на сырое тёмное пятно и лениво прикидывает, что когда-то здесь висели часы. Быть может, совсем такие же, как те, что когда-то висели в его гостиной…       Он не ошибся. Люси действительно не спит. Её выдаёт неровное, чуть осиплое от пересохшего горла дыхание. Однако, знает Купер, она не решится прогнать его– больше не проявит в его присутствии слабость. Как бы то ни было, в ней гордости не меньше, чем в нём самом, а потому он тоже не станет суетиться попусту. И они будут молчать. И он не обернётся. Ему достаточно чувствовать исходящее от неё тепло, и он почти забывает о том, как много времени утекло с тех самых пор, как он мог себе позволить поворачиваться к кому-то спиной.       Нет, он не обернётся. И не потому, что не знает, как теперь взглянуть на неё, нет. Напротив, он по-прежнему помнит, как умеют смотреть любящие глаза. Он помнит. И его собственные глаза ничуть не изменились с тех самых пор, ведь и он когда-то был человеком. Жаль лишь, сама Люси этого не знает. В её представлении он– ходячее напоминание о собственной несостоятельности, а его присутствие подле– ежеминутное усилие над собой. Если повезет, эта ненависть позволит ей протянуть на пустошах чуть дольше. А если и так, то для него это даже не цена.