Тайна блестящей коробки

      Рубиновые лучи закатного солнца нежно прогуливались по мягким и волнистым волосам, рассыпали в них звёзды с закруглёнными концами и нахально проходили вглубь одеяльной берлоги. Кай копошился в тайнах, пайетках и облачных одеяла, разглядывал каждую безделушку: обмотанная скотчем кассета, порванный браслет, высохшая гуашь, покусанный степлером блокнот и чьи-то забытые конфеты. На руках Хюнина мелодично позвякивали браслеты, а на шее –яркое ожерелье с несъедобной клубникой. Кай сладкий и горький, цветной и чёрно-белый, громкий и тихий. Он многогранный. Как игральный кубик, который он откинул в сторону. Кай настоящий ценитель не только ягодного кисло-сладкого чая, но и времени. Своеобразный хранитель и вор.       Перевернув несколько коробок, узнав множество секретов, обнаружив чёрного, как крепкий кофе, паука и пролив стакан с цветной водой от краски, Кай, устало вздохнув, направился за деревянный старый стол. Приземлившись на скрипящий стул, Хюнин стукнул браслетом по чужой кружке, наполнил её кипящей водой и растворил в ней ложку, кажется, малиного варенья. Задумался. Не о будущем, которое до дрожи костей пугало, а о настоящем. Аляповатом, кислым, и в тоже время сладком, настоящем.       – Кай? – из прохода в полу виднелась знакомая тёмная макушка, в волосах которой ютились клетчатые заколки-звёзды. Субин вернулся в покои. В родные, в цветные, в свои. Он откинул тяжёлый рюкзак в угол до невозможности набитый подушками различной формы. По-родному улыбнулся и сел совсем-совсем рядом с мальчиком в радужной водолазке.       Субин нагло, без разрешения, заглянул в чужие глаза.       – У меня для тебя подарок есть, – отвлекаясь на хрустящее печенье в стеклянной банке, оповестил Чхве.       – Ремиссия? – максимально тихо с грустинкой и надеждой спросил Кай. Субин отрицательно кивну и отпустил голову, но улыбка всё еще украшала его. Ведь старший не хотел, чтоб Кай угасал, как перегоревшая лампочка в его спальне.       Хюнин зацепился взглядом об угол стола, потом аккуратно перевёл взгляд на Субина, отставил почти допитый напиток и невесомо, по-весеннему, мягко прикоснулся к щеке коралловыми губами. Кожа Чхве покраснела, не от смущения, а от поцелуя. От бархатного, нежного, сладко-кислого прикосновения. След от поцелуя останется на долго. И на коже, и в воспоминаниях, и в мечтах.       Субин влюблённо глянул в чужие глаза. Снова без разрешения. Снова влюблённо. Кай закусил губу, очерчивая взглядом горящий след.       – Извини, – Хюнин выглядел как провинившийся щенок. Маленький, беззащитный, милый.       – Мне не больно. А знаешь почему? – Чхве неожиданно, не напугав, взял Кая за руку. Погладил пальцы, заметил на своих пластыри с пингвинами и замер. Прошло от силы минуты две. А ватное сердце Чхве замерло точно так же как и сам он. Не ожидаемо, резко, без предупреждения.       Опомнившись, Кай отрицательно промычал. Молчание ломало обоих. Крошило заживо.       Субин отвечает на свой же вопрос: поглаживает мягкие волосы, убирая торчащие пряди за уши, останавливается холодной ладонью на щеке и, так же как и Хюнин, касается губами, но уже не щеки. Кай, как-будто рефлекторно закрывает глаза, замирая дыханием и сердце. Кай поскуливает, когда чувствует привкус крови. Субин наклоняется вперёд, ощущая отдаление.       Оба отвлекаются лишь тогда, когда слышат где-то со стороны щелчок. Знакомый и громкий. Девушка с длинными волосами стояла напротив, с поднятыми уголками губ и оголёнными зубами, любуясь пинхольной фотографией. Заметив настойчивые взгляды она подняла голову.       – Вонхи, – облегчённо выдохнул Кай.       Ли хихикнула и положила изображение на столешницу, прижимая её фотоаппаратом.              – Вы милие, – прокомментировала Вонхи, откопав в своём рюкзаке клубничную газировку.              Ли глотнула бурлящий напиток, поставила на середину стола и отплыла в дальний угол комнаты. Подол её чёрного сахарного платья рассыпался по черничной подушке, белоснежные колготки испачкались в краске. Откопав в укромных местах наушники, девушка затихла. Как-будто её здесь и не было.       Кай отлип от космического свитера Субина, засмущался и отвернулся.       – А что за подарок? – вырисовывая узоры на столе, промямлил Хюнин.       – Он уже не так важен, но раз ты хочешь, я тебе его преподнесу, – забирая с собой тепло, Субин уходит за блестящей коробкой. Сверкающие пылинки разлетаются в разные стороны, когда картон приземляется на стол. Полуживой тостер начинает не исправно то ли жужать, то ли скрипеть.       Тэхён, зажимая уши, мучает сломанный тостер. Хлеб вылетает пригорелый, потому в это же мгновение он пробует ещё раз. Заполучив не пригорелый тост, он гордо улыбается себе и проходиться взглядом по фужеру с вареньем. Вонхи насмешливо хлопает в ладоши и звеняще смеётся, одаряя Кана званием лучшего повара.              Пёстрое укрытие из подушек и пуховых одеял принимает новых гостей: Бомгю, которого не возможно успокоить; Джея, играющего на гитаре для плачущего Чонвона; Ироху, которая раздувает пудру их чудной скрипящей косметички; Ёнджуна, спящего под столом на покрывале с серыми кроликами; Моку, заваривающую кофе в тарелке, посыпая горький напиток ванильным сахаром.       Для всех подростков эта лачуга была местом где было счастье, мечты, секреты, мысли. Это место было домом для всех потерянных детей там находящихся.       Кай забыл о коробке, которая утопала в одиночестве и разноцветном смехе. Он потянул Субина за руку, настаивая заваливает в гору подушек. Смех лёгкой волной ложится в памяти Чхве. Кай оглядывается, понимает, что никто не обращает на них внимание и в очередной раз целует. По-настоящему, по-весеннему, любя.       – Я буду маленьким принцем, а ты моей розой, – громко признался Хюнин, вываливая из своих карманов леденцы.       Субин оголил зубы, пообещал, что никогда не завянет и чмокнул Кая в макушку прижимая его к себе близко-близко. Кай заставляет кожу раскаляться, когда его дыхание щекотно касается шеи.       Утром они обязательно одарят себя объятьями, возьмутся за руки и, возможно, вспомнят о тайне, что осталась запертой в переливающейся от света коробке.