До утра

У Фомы ушиб бедра — гематома уже налилась уродливым темным пятном, — трещина в ключице и сломано два ребра, мешающие сделать нормальный вдох. Вообще весь Фома в бинтах, передвигающийся и дышащий с осторожностью, выглядит хрупким. Не как что-то тонкое и звонкое, а просто требующее осторожности в обращении, как оружие. Паша боится его задеть неосторожным движением или насмешить — простой смешок перешел в стон боли, и сделать другу больнее, чем уже есть, Паша хочет в последнюю очередь. То, чего он хочет в первую, он не хочет признавать даже наедине с собой. Фома упал с мотоцикла, замотан до пояса в бинты и с трудом дышит, в этом нет ничего соблазнительного, но Паше приходится думать о коллегах с работы, потому что даже мысли о самых грязных убийствах не способны убить его стояк на лучшего друга. Фома мягкий, слегка дезориентированный от обезболов, и очень домашний в наброшенном на плечи пледе. Его хочется завернуть в этот плед и спрятать от всего мира, но Паша довольствуется своей квартирой. Они только вдвоем, никакой охраны и посторонних. Когда Фома на диване приваливается к нему здоровым боком, устраиваясь на плече и коротко выдыхая в шею, Паша понимает одновременно две вещи: что друг вот-вот вырубится и уснет и что ему самому надо очень срочно подрочить. Но тревожить Фому кажется кощунством, поэтому он, как истинный мент, терпит, пока объект не потеряет бдительность и не уснет достаточно крепко, чтобы его можно было осторожно облокотить на спинку дивана. Фома помогать вообще не хочет — интуитивно тянется за ускользающим из-под бока теплом. Но Пашина выдержка трещит по швам, поэтому в конце концов друг остаётся спать на диване, а Паша совершает экстренное тактическое отступление в душ. Горячая вода сначала, кажется, расслабляет, но стоит закрыть глаза, как перед внутренним взором снова всплывает бледная кожа и острые скулы. Кровь мгновенно устремляется вниз, и Паше хватает позорно короткого промежутка времени, чтобы кончить. Возбуждение отступает и на его место приходит чувство вины. Фома никогда не узнает, но Паше достаточно того, что знает он сам. Что вот там за стенкой спит раненый друг, а он думает о том… не о том, короче, он думает. Горячий душ в одно мгновение перестает расслаблять, становится просто душно. Поэтому Паша выключает воду, вытирается и надевает чистую одежду. Фома, конечно, позавидует, ему-то в ближайшее время душ не светит без перспективы новой поездки на перевязку, но Паша не жалеет. Вода создала хотя бы иллюзию чистоты. И тела, и мыслей. Вселенная, наверное, его за что-то наказывает, потому что в комнату Паша возвращается под аккомпанемент стона. Разыгравшееся воображение даже на пару секунд затмевает здравый смысл и мешает осознать, что стон совершенно не похож на удовольствие. Фома во сне наклонился, задел пострадавший бок и теперь дышит сквозь зубы коротко и поверхностно, толком не проснувшись и, очевидно, пытаясь удержать сон, спасающий от боли. Паша не знает, что со всем этим делать. Вот вообще со всем. С Фомой, со своими дурацкими чувствами, с деньгами, мотоциклами и своей жизнью. Но это слишком много, чтобы с этим разобраться за раз, поэтому Паша делает то, что может: аккуратно садится на диван и ждет, пока Фома переждет приступ боли и начнет дышать ровнее. — Я не дам тебе спать на этом диване. Пойдем в кровать. — Хозяин — барин, — выдыхает Фома, усмехнувшись одними губами. И не двигается. Паша не знает, дразнит его друг или действительно намерен остаться здесь, но они оба уже не мальчики, и о сне сидя утром пожалеют сильнее, чем готовы признаться сейчас. — Пойдем, говорю! Фома как-то обреченно вздыхает, как всегда, когда до Паши не доходит какая-то простая вещь. — Встать помоги. Три часа спустя, глядя на тихо дышащего друга, Паша с тоской вспоминает диван и уже всерьез подумывает туда вернуться. Едва сон начинает расслаблять тело и отключать сознание, как мозг услужливо подсказывает, что одно неловкое движение во сне — и Фома пострадает. Сон отступает, Паша раз за разом вздрагивает, и двуспальная кровать кажется неожиданно тесной. Фома — вот он, совсем близко, буквально на расстоянии дыхания. Теплый и беззащитный. Тихий голосок соблазна в голове шепчет, что Фома не откажет, что он никогда ни в чем Паше не отказывал, и мерзенько добавляет, что в любом случае Паша сейчас реально сильнее. Мысль о том, чтобы воспользоваться беспомощностью друга становится последней каплей. Паше так противно от себя же, что он садится в кровати и, как можно аккуратнее пытается ее покинуть, не разбудив Фому. Но стоит только сделать шаг к двери, как за спиной раздается хрипловатое: — Ты куда? Беззвучно чертыхнувшись, Паша чуть оборачивается, надеясь, что в почти полной темноте Фома не разглядит его выражение лица. И чего проснулся-то? Тоже не спал, что ли? Признаться во всем, что выгнало его ночью из постели, Паша в любом случае не может, поэтому врет и надеется, что не краснеет: — Отлить встал, спи, все в порядке. — Ребра дышать мешают, — внезапно признается Фома. Не в его стиле показывать слабость, но, видимо, они оба вымотались сильнее обычного. — Принесу тебе таблетки. В туалет Паша все же заходит, потому что Фома — это Фома, он замечает все в любом состоянии. И только потом возвращается со стаканом воды и обезболивающими, помогая их проглотить. В темноте после яркого света кухни сложно ориентироваться, поэтому Паша слегка промахивается и стакан опускается на тумбочку с излишне громким стуком. Не мимо, и на том спасибо. Фома хрипловато дышит, будто пробежал марафон или занялся качественным сексом, и Паша внезапно остро осознает, что выключил во всей квартире свет, окончательно отрезав себе пути к хотя бы временному отступлению, и в голове, как назло, ни одной складной причины для ухода. — Ложись, чего стоишь? Пол холодный. А Фома, будто мысли читает. И у Паши реально нет никакой причины ему отказать. Нельзя же молча развернуться и уйти на диван — Фома следом приползет, выяснять, что случилось, чем обидел. Всегда так делает. Поэтому Паша возвращается в постель и готовится всю ночь считать вдохи и выдохи в недосягаемой близости. — Холодно, поделись одеялом, — Фома слегка возится, но на борьбу за одеяло у него очевидно недостаточно сил. И риск потревожить травмы велик. — Да нормально вроде… Хватает одного прикосновения ко лбу, чтобы ощутить более теплую кожу под пальцами — Фому знобит, и Паша не хочет усугублять его жар ворохом одеял. Правда, у Фомы свое мнение на этот счет. У него на все всегда свое мнение. Паша не сразу понимает, чего он хочет, поэтому послушно придвигается ближе, когда его тянут за руку, а когда осознает, уже поздно. Расстояние между ними закончилось, Фома прижимается к нему здоровым боком, точнее, он просто подтащил Пашу к себе под здоровый бок, и очевидно, намерен так спать. У Паши же остатки сна, которые были, слетели окончательно, и он готов молиться богу, в которого не верит, чтобы кровь не прилила, куда не нужно. Фома или не замечает его терзаний, или делает вид, что не замечает, решая все за двоих. — Давай спать, утром разберемся. — Тебе что, реально удобно? — не выдерживает Паша. — Идеально, — слегка сонно, но очень честно отвечает Фома, — спокойной ночи. Паше нужно несколько секунд, чтобы осознать, насколько охренел его друг. Задумываться, что бы это могло значить, он просто не хочет. Рядом с Фомой и впрямь уютно, будто так и надо, и Паша малодушно позволяет себе плыть по течению. — Спокойной ночи, Лёш. В сон он проваливается почти мгновенно.