Эта опасная игра / This Dangerous Game

Путь до Харли-стрит проходит без дальнейших разговоров, и Уилла поражает всеобъемлемость тишины — не только они не производят шума, но и сам город обладает столь же неземной молчаливостью. Словно весь Лондон находится под воздействием седативного средства, и они двое — единственные живые обитатели: шагают по неподвижным, беззвучным улицам в лунном свете и тумане, в то время как все остальные вяло и бесчувственно лежат за закрытыми дверями. С другим спутником от этого могло бы возникнуть ощущение опустошенности — возможно, даже нервозности — но в этом отношении не менее поразительно то, что по сравнению с недавней прогулкой Уилла, эта кажется не напряженной, а спокойной и уютной. Ганнибал идет — или же более уместно будет сказать шагает — быстрой и решительной походкой, очень подобной тому, как он делает многое другое (голова поднята, плечи отведены назад) — и Уилл обнаруживает, что неосознанно копирует его осанку в качестве замещения своей более привычной тревожной сгорбленности (глаза сосредоточены на тротуаре, плечи сжаты), прежде чем решить, что он определенно предпочитает первый вариант. Впрочем, все еще есть достаточно большая разница между уверенной ходьбой (шагом) и способностью одним движениям запястья внушить ужас крупным, бородатым ублюдкам-нападающим, но это столь же хорошее начало, как и любое другое — и нет никаких сомнений в том, что большие дубы выросли из маленьких желудей. Не то чтобы это был самый многообещающий выбор метафоры… На самом деле, когда это мысленно озвучено, оказывается, что это совсем не многообещающе. «О боже, — мрачно думает Уилл, — я только что охарактеризовал себя как желудь. Ебучий желудь. ПОЧЕМУ?..» — а затем они прибывают к нужному дому, и Ганнибал отпирает дверь и вежливо отходит в сторону, позволяя Уиллу зайти первым. Коридор кажется еще более узким и гнетущим, чем прежде, но, по крайней мере, здесь нет никаких признаков Мэри — или каких-либо других слуг, если уж на то пошло. — Давайте пройдем на кухню, — говорит Ганнибал, чем несколько удивляет Уилла, поскольку это единственная комната в доме, к которой, как он предполагал, мужчины в Англии не имеют отношения. Например, невозможно представить Джека Кроуфорда скачущим по кухне. Джек Кроуфорд, вероятно, даже не знает, где находится его кухня… вероятно, он даже не знает, что она у него есть. Разве кухня не должна быть заботой слуг? В противоположность этому «джентльмен дома» (губы Уилла невольно дергаются в насмешке над этим нелепым выражением), несомненно, должен развлекать гостей в больших, помпезных комнатах с бокалами бренди, смокингами и портретами не менее больших и помпезных предков, неодобрительно взирающих со стен. Не то чтобы он жаловался — он бы с бесконечно большим предпочтением отнесся к уютной неформальности кухонного стола, чем к череде смокингов и помпезных предков. За неимением лучшего, он излагает Ганнибалу крайне смягченную версию этого замечания, на что тот лишь тонко улыбается и говорит: — Да, но я не англичанин. Уилл хочет спросить его, откуда же он, но опасается, что это может показаться излишним любопытством или назойливостью — требовать такую информацию, прежде чем она будет предоставлена добровольно (и, если быть полностью честным с самим собой, он не хочет признаваться, насколько его интересуют подобные обрывки подробностей личного характера) — поэтому в конечном итоге не говорит ничего и молча следует за Ганнибалом вниз по нескольким пролетам каменной лестницы. Едва ли у кого-то в Америке будет кухня на цокольном этаже, но судя по тому, что он до сих пор видел, в Англии все наоборот — по крайней мере в домах богатых и состоятельных людей. При этом кухня, хоть и подземная, чрезвычайно просторная: очевидно, это результат объединения двух меньших комнат, смежную стену которых снесли, чтобы создать одну большую. На ней господствует чугунная плита, дремлющая в углу словно большая черная собака — и Уилл автоматически устремляется к ней, все еще подрагивая в своем тонком пальто. Ганнибал оборачивается и приподнимает бровь. — Вам холодно? — Немного, — признает Уилл, который теперь практически обнимает плиту. — Я сам виноват — я слишком долго оставался на улице. — Дело не столько в длительности воздействия, сколько в несоразмерной защите от него, — отвечает Ганнибал (с совершенно излишней строгостью, как думает Уилл), указывая на пальто Уилла. — Я не знаю, какой климат для вас привычен, однако вам понадобится нечто гораздо более существенное, чтобы пережить зиму в Лондоне. — Я рассмотрю такую возможность, — отвечает Уилл, несколько нерешительно оценивая траты, которое повлечет за собой это действие. Ганнибал бросает на него быстрый взгляд. — У меня есть одно, которое вы можете позаимствовать, хотя, следует признать, оно может быть вам немного велико. Всего лишь во временное пользование, — добавляет он, когда Уилл открывает рот, чтобы запротестовать. — Вы можете вернуть мне его, когда приобретете свое собственное. — Я правда не могу его принять. — Почему? — терпеливо спрашивает Ганнибал. Уилл колеблется. Если подумать, а почему он не может? — Именно, — добавляет Ганнибал. — Для этого нет никаких причин. Итак, вы желаете поесть? — Вы планируете приготовить что-то себе? — Да, хотя это предложение осталось бы в силе независимо от этого. Несмотря на то, что я ценю вашу благовоспитанность, я действительно должен настаивать на том, чтобы мы продолжали наши последующие беседы с пониманием, что я не позволю вам причинять мне неудобства — и что, услышав любое предложение, которое я могу вам сделать, в первую очередь вам следует принимать во внимание свои собственные желания, а не мои. Уилл делает поистине героическое усилие, чтобы не закатить глаза в ответ на эту речь, и Ганнибал, словно почувствовав это негодование, заговорщически улыбается ему. — Вы — исключительное сочетание характеристик, не так ли, инспектор Грэм? — говорит он. — Искреннее желание угодить, и все же ершистость под тяжестью социальных ожиданий — восстание против соответствия и одновременное желание соответствовать. «О, ради бога», думает Уилл: все это из-за гребаного ношеного пальто и тарелки остатков еды. В любом случае, он почти уверен, что доктор Лектер (Ганнибал) едва ли был бы переполнен радостью, если бы Уилл раскрыл его блеф и властно настоял на том, чтобы его накормили и одели в подобающем величественном стиле. Он мимолетно развлекает себя, представляя это: «Что ж, да, глупец, ты чертовски прав, я хочу что-нибудь съесть. А теперь, будь любезен, займись этим, пока я сижу тут на своей заднице и наблюдаю, как ты трудишься ради меня. А пока ты занят этим, купи мне пальто с иголочки». Но все, что он говорит, это: — Вы можете называть меня Уиллом… если хотите, — он надеется, что звучит небрежно — подобающе зрело и светски — как будто на самом деле ему все равно. Реальность же такова, что он все еще молод и недостаточно социально опытен, чтобы найти нечто искреннее и пылкое в обмене именами — словно это дает какое-то особое понимание; хотя есть еще и тот факт, что «инспектор Грэм» всегда звучит так, будто обращаются к кому-то другому. В этом отношении инспектор Грэм скорее похож на хвастливого, напыщенного старшего брата, которому невозможно соответствовать, и которым вы, как утверждается, должны притворно восхищаться, в то же время за его спиной втайне ненавидя его и страстно желая наступления того дня, когда он будет разоблачен как великолепно жульничающий ублюдок, коим он и является. Так что, в заключение — нахуй инспектора Грэма, это самодовольное, невыносимое дерьмо (вместе с бородой. И шляпой). — Спасибо, — вот и все, что отвечает Ганнибал, не обозначая, собирается ли он это делать. Он бросает на Уилла еще один задумчивый взгляд (под воздействием которого Уилл почти гримасничает), прежде чем начинает быстро и действенно собирать компоненты для еды. Уилл наблюдает за ним в некоторой степени завороженно: он не думает, что когда-либо на самом деле видел, как человек готовит. Когда того требовал случай, его отец, конечно, не гнушался намазать хлеб маслом или сварить картошку или даже бросить стейк на сковородку — но происходящее сейчас было на самом деле готовкой. Это кулинария. Уилл осознает, что думает об этих терминах как о выделенном курсивом восклицании, но трудно не подчеркнуть гастрономические элементы, наблюдая за тем, как доктор Лектер (сможет ли он когда-нибудь действительно называть его Ганнибалом?) рубит петрушку, нарезает сваренные вкрутую яйца, варит рис и взбивает масло в пенистую смесь, в которую добавляет изюм и загадочный, благоухающий порошок из банки из дымчатого стекла, прежде чем вылить все это на нечто, похожее на рыбные хлопья. — Кеджери, — объясняет Ганнибал, подавая Уиллу явно большую из двух порцию. — Вы, несомненно, в скором времени вновь столкнетесь с ним, а также его разнообразными соотечественниками, такими как чатни, карри и тому подобное. В Лондоне настоящая мания на так называемую англо-индийскую кухню. — О да, конечно, — отвечает Уилл, раздраженный тем, что не определил это до того, как ему сказали. — Колониальное влияние, — на самом деле ему до смерти надоело, когда ему говорят о Британской империи (хуже всего, когда ее описывают как «Она», как будто это какое-то разумное существо). Люди постоянно упоминают о ней с интонацией преданного почитания — даже такой человек, как Джек, не кажется всецело невосприимчивым к этому. Само собой разумеется, для американца это особенно досадная привычка. Он добавляет это к растущему мысленному списку раздражителей, несмотря на то что она несколько не на своем месте («Вещи В Жизни, Которые Могут Пойти На Хуй»: звание, шляпа, борода… Британская империя). Затем он поднимает взгляд и ловит сардоническую улыбку Ганнибала — и немедленно чувствует солидарность, поскольку они оба явно думают об одном и том же. — Бесспорно, колониальное влияние, — подтверждает Ганнибал. — Архаичное понятие, несомненно обреченное на упадок и разделение на части до конца столетия. Однако, в то же время мы должны утешаться там, где можем, — он едва заметно улыбается при взгляде на Уилла, который в настоящее время поглощает вышеупомянутое утешение, как будто был полуголодным. — И, конечно, вы лично представляете утрату его самой густонаселенной зависимой территории. — И не дай бог кто-нибудь когда-нибудь забудет об этом, — с набитым ртом отвечает Уилл. — С тех пор, как я приехал, меня называли «представителем бывших колоний» четыре раза. — Действительно? — задумчиво переспрашивает Ганнибал. — Как ужасно грубо. — Я не возражаю, — отвечает Уилл, все еще доедая кеджери. — Меня называли и гораздо хуже. — Называли? — вновь уточняет Ганнибал — и если бы Уилл уделил этому больше внимания, он бы сразу же заметил пропитавший этот вопрос явный интерес. Но он не уделяет этому особого внимания, так как он слишком занят желанием, чтобы он никогда не озвучивал предыдущую фразу. — Да, я… — Уилл запинается, а затем откладывает вилку и хмурится, пытаясь придумать способ выбраться из текущей разговорной дыры, не признавая, что «гораздо хуже» относится к его работе и — что важнее — к тому, как он ее делает. В свою очередь, он знает, что его нежелание признаться в этом вызвано тем, что, хотя он и принял тот факт, что Ганнибал неизбежно подхватит это настороженное недоверие, которое, похоже, испытывают все остальные, и не захочет больше иметь с ним ничего общего, это принятие также объединяется с жалким, полным надежды оптимизмом, что, возможно — лишь возможно, хотя бы в этот раз — этого может и не произойти. Или, по крайней мере, что это событие можно отсрочить. Ганнибал еще несколько секунд наблюдает за ним, каталогизируя каждую тонкую степень и отличительную особенность мелькающего на лице Уилла огорчения (скрупулезно и упоенно добавляя каждую из них в свое увеличивающееся мысленное досье), прежде чем резко и намеренно сменить тему самым обезоруживающим образом, заявив: — Вижу, у вас есть привычка засовывать вашу ручку за ваше ухо. — Мое… что? Ганнибал показывает на свое лицо. «Скулы у него такие высокие, — непоследовательно думает Уилл — они выступают вперед, словно балконы.» — У вас тут чернила, — добавляет Ганнибал. — Если позволите? — не дожидаясь ответа, он выхватывает из кармана пиджака плотный хлопковый носовой платок, окунает его в кувшин с водой, затем протягивает длинную руку и аккуратно вытирает то самое чернильное пятно, при этом его большой палец очень легко касается скулы Уилла. Уилл, который слишком удивлен (и который чувствует облегчение от смены темы), чтобы возразить должным образом, испытывает ужасное ощущение, что он краснеет. На самом деле он определенно, почти наверняка краснеет. О боже. Затем он пытается убедить себя, что это от унижения его достоинства тем фактом, что его лицо вытирают, словно неряшливому пятилетнему ребенку, в противоположность более тревожному осознанию того, что непринужденная интимность этого жеста выбила его из колеи. — Они также в ваших волосах, — спокойно говорит Ганнибал (который, как с завистью думает Уилл, даже близко не обеспокоен: без сомнения, если бы Джек Кроуфорд был здесь, его лицо также было бы во власти платка; и без сомнения, он бы тоже молча терпел это. Без сомнения, Британская империя предоставила бы свое лицо для вытирания, если бы это было возможно). Ганнибал благосклонно улыбается, прежде чем добавить: — Хотя, боюсь, удалить их не в моей власти. — Спасибо, — с некоторой неохотой говорит Уилл. — Пожалуйста. — И за еду. Она была чудесной. — Это также мне в удовольствие. — Я едва ли когда-то ел нечто подобное. Это впечатляет, — он смутно припоминает замечание о званых ужинах в предыдущем разговоре — почти невозможно представить, какими могут быть такие официальные приемы, если это было то качество, которое можно обеспечить в любой момент посреди ночи. Ганнибал скромно пожимает плечами — элегантный изгиб правого плеча. — Большинство известных мне людей считают готовку лишь средством достижения цели, — упорствует Уилл, решив проявить должную признательность. Хотя даже когда он говорит, он виновато осознает, что он сам, несомненно, один из таких людей (и на самом деле возглавил бы авангард личностей, которым наплевать на готовку), и все же формулирует это утверждение так, чтобы подразумевать большую культурную чувствительность, которая может надменно смилостивиться над всеми грязными безбожными крестьянами, которые не способны оценить важность изысканной еды. — Что ж, в этом они ошибаются, — оживленно отвечает Ганнибал. — Хорошо готовить — значит делать из необходимости искусство. Это требует творческой изобретательности, воображения, самоотверженности и страсти. Настоящий повар — новатор, художник, который работает с едой так же, как живописец работает с маслом и палитрой. Я вижу, что вы скептически настроены, но я совершенно серьезен. Кто такой художник, как говорит мистер Оскар Уайльд, если не создатель прекрасных вещей? И что может быть более способствующим служению красоте, чем взять то, что прискорбно скучно и лишено эмоций — «наш хлеб насущный», как говорят в просторечии — и превратить в то, что прельщает чувства, что может вносить новшества или даже провоцировать, но в конечном итоге все же служит цели сделать из банального и обыденного нечто изысканное? Глаза Уилла, которые за время этой речи становились все шире и шире, теперь послушно опускаются в его тарелку, словно в уважительном созерцании произведения искусства (в то время как сам он втайне борется с желанием рассмеяться). Тем не менее, и несмотря на неуместное веселье, он не может избавиться от растущего чувства — посеянного во время самой первой встречи и все это время прорастающего — что многое из того, что говорит ему Ганнибал, находится на двух отдельных уровнях одновременно. Это на самом деле довольно увлекательно, как трехмерная головоломка: очевидная поверхностная интерпретация, которую любой может постичь интуитивно, но также дразнящий намек на нечто более глубокое, таящееся под поверхностью — предназначенное лишь для тех немногих просвещенных, которые могут догадаться о значении. Признаться, у него нет четкого представления о том, каким может быть это значение… тем не менее, было бы весьма захватывающе попытаться выяснить это. — Даже записные книжки Леонардо да Винчи содержат различные рассуждения о еде, — добавляет Ганнибал, не сводя глаз с Уилла. — Понимаете, он был вегетарианцем, и считал, что творческий подход к приготовлению может заменить вкус мяса. Изобретательная идея… вы так не считаете? И прекрасный пример артистизма и находчивости, примененных к достаточно прозаической проблеме. Уилл вновь опускает взгляд на остатки рыбы, которую они только что съели. — Вы ведь не вегетарианец, не так ли? Ганнибал тонко улыбается. — Я не вегетарианец. — О, — отвечает Уилл. А затем добавляет: — Я тоже, — он опять колеблется, размышляя, осмелится ли он выразить словами то, о чем думал. Он ловит взгляд Ганнибала и не может отделаться от ощущения, что тот почти бросает ему вызов… Возможно. Так ли это? «Черт возьми, да — я осмелюсь.» — Вы много говорите об артистизме, — наконец говорит Уилл, тщательно подбирая каждое слово. — А как насчет хитрости? — ободренный заинтересованным выражением лица Ганнибала, он добавляет: — Ухищрений. Осмотрительности. У меня часто создается впечатление, что вы не всегда говорите то, что на самом деле имеете в виду. — Макиавеллистский подход, — говорит Ганнибал, экстравагантно раскатывая звучание буквы «л», что с его дымчатым акцентом звучит особенно поразительно. Уилл неловко ерзает на стуле. — Нет, я не… простите, я не хотел намекать… — Не беспокойтесь, я не оскорблен. Однако, боюсь, вы отдаете мне больше должного в навыках махинаций и уловок, чем я имею на это право, — вновь мимолетно появляется загадочная улыбка. — Тем не менее, я, определенно заинтригован вашим анализом — вы кажетесь человеком с необычайно богатым воображением. В действительности, я подозреваю, что это может быть чем-то общим у нас — сила нашего воображения. — Возможно, — осторожно отвечает Уилл. Он осознает, что опять начинает жалеть о сказанном. Теперь Ганнибал задумчиво рассматривает его, и Уиллу приходится прикладывать все больше усилий, чтобы не ерзать под пронзительной силой этого взгляда. — Однако в вас есть кое-что еще, — наконец добавляет Ганнибал. — Вы… восприимчивы. Не так ли, инспектор Грэм? Теперь весь этот разговор, несомненно, возвращается на потенциально опасную почву, поэтому Уилл лишь пожимает плечами (не столь элегантное движение, как у Ганнибала, хотя Уилл все равно решает присвоить себе высшую оценку за старания) и отодвигает тарелку, прежде чем он непреднамеренно скажет что-то еще, что ухудшит ситуацию. — Мне пора идти, — бормочет он, — я… — Что? — спрашивает Ганнибал. У Уилла тут же отключается разум (ублюдочная штука). Это обоснованный вопрос, и если уж на то пошло — что? Еще слишком рано, чтобы притвориться, что ему нужно с кем-то встретиться, но точно так же «мне нужно пойти домой и лечь спать» — хотя и правдоподобно, но все же ощущается как нечто, что сказал бы ребенок (в отличие от зрелого, умудренного опытом человека с бородой). Наконец он останавливается на: — Я отнял у вас достаточно времени. — Пожалуйста, помните, что я сказал вам о причинении мне неудобств. Кроме того, я понял, что вы хотели обсудить сегодняшние события, но мы о них вообще не упоминали. Уилл не отвечает сразу, очевидно, борясь с каким-то внутренним конфликтом, который тянет его в противоположные стороны, и Ганнибал терпеливо ждет — действуя с умом и выжидая своего времени — потому что есть так много того, что можно смаковать, будучи свидетелем этой загадочной меланхолии. Тишина начинает растягиваться, нарушаемая лишь тревожным, рассеянным ритмом, который Уилл выстукивает пальцами по столешнице, и Ганнибал переводит взгляд туда, откуда исходит звук — в это мгновение Уилл застенчиво хмурится и замирает, прежде чем сцепить пальцы вместе. Ганнибал продолжает смотреть, про себя решая, что в руках Уилла на самом деле есть что-то достаточно трогательное: то насколько они юны и изящны, ссадины (еще не совсем зажившие) на большом пальце правой руки, пятна чернил на указательном пальце и то, как ногти обгрызены до мяса. Тонкость и длина костей делают их гибкими, но тем не менее в них, несомненно, есть и определенная сила. Хрупкий, но свирепый. Теперь тишина иная: руки заняты подпиранием головы Уилла, словно внутри слишком много всего, чтобы его стройная шея могла выдержать ее вес, и Ганнибал наклоняется вперед через стол. — Это явно оказало на вас серьезное воздействие, — говорит он. — Да. Это было… ужасно. Ганнибал слегка прищуривается. — Полагаю, на других это повлияло так же? — Да. Да, так и было, но для меня… это… это то, что я должен представить… — Уилл резко замолкает, словно щелкнув выключателем — и Ганнибал еще сильнее прищуривает глаза. — Это… сложно, — наконец несколько бессмысленно добавляет он. — Определенно, это так, инспектор Грэм. — Пожалуйста, называйте меня… — Уилл — да, вы уже говорили. Всему свое время. Итак, последний случай предоставил какую-то дополнительную информацию? — Нет, не по существу. Все по-прежнему очень озабочены вопросом, является ли он врачом, однако мнение настоящих врачей таково, что ответ неоднозначен. — Он не врач, — говорит Ганнибал. Уилл резко вскидывает голову, и когда он заговаривает, его голос звучит так, словно он изо всех сил старается скрыть свое нетерпение. — Как вы можете быть столь уверены? Вы не присутствовали на вскрытии, вы не читали отчет патологоанатома — вы даже не видели фотографий ран. Вы едва взглянули на те, что я вам дал — и вы видели лишь их лица. — И они рассказали мне все, что мне нужно было знать, — отвечает Ганнибал тем же спокойным тоном. — Этого, а также подробностей с мест убийства было более чем достаточно, чтобы определить, что этот человек не врач. Уилл внезапно ощущает, как его усталость тает. Наступает мгновение тишины, пока он пристально смотрит на Ганнибала, прежде чем наклониться вперед через стол. — Откуда вы знаете? — тихо и напряженно спрашивает он. А затем, когда Ганнибал не дает немедленного ответа: — Пожалуйста. Объясните мне. Ганнибал тоже наклоняется вперед, так что они смотрят друг на друга. — Те фотографии, что вы показали мне — вы заметили синяки на лице и шее? — Конечно. — Некоторая синюшность, а также признаки воспаления. — Да. — Что говорит нам о том, что?.. — Они были нанесены прижизненно. — Именно — непосредственно перед смертью. Так зачем бы ему это делать? Каков его замысел? Уилл снова хмурится. — Зачастую лицо выбирают целью либо для того, чтобы затруднить опознание, либо из личной неприязни к жертве… но, очевидно, ни один из этих факторов здесь не применим. — Нет, определенно не применим. Повреждения недостаточно серьезны, чтобы способствовать достижению любой из этих целей — он делает ровно столько, сколько ему нужно, и не больше. Уилл открывает рот, а затем замирает, внезапно сбитый с толку. Подобный тип взаимоотношений с человеком постарше, с фигурой наставника (потому что Ганнибал, несомненно, именно им и является?) ему совершенно незнаком — не в последнюю очередь из-за тревожного ощущения, что Ганнибал знает весь ответ, но он менее заинтересован в предложении решения, чем в том, чтобы Уилл сам смог его найти. Он бросает на Ганнибала взгляд поверх очков, и тот смотрит в ответ — спокойный и непроницаемый, словно бросающий вызов Уиллу, чтобы тот высказал свое подозрение. Это как игра: слон съедает коня, ладью — королевскую ладью: шах. — Он хочет лишить их возможности действовать, — наконец отвечает Уилл. — Первоначальный стремительный удар по голове и лицу — это максимально быстрое усмирение жертвы. — Да, очень хорошо. И все же, здесь в игру вступают улики с места преступления, поскольку мы видим, что он делает это едва ли не посреди улицы. Это чрезвычайно высокий риск. Почему? — Он безрассуден. Хаотичен. — Что еще, Уилл? Уилл закрывает глаза и хмурится. «Я часами ищу кого-нибудь на тихой улице — это не идеально, но это лучшее, что я могу сделать, поскольку я не могу заставить ее последовать за мной в переулок. Но это рискованно, и я не хочу, чтобы меня поймали, поэтому я должен убедиться, что она не издаст ни звука… О боже, конечно.» Это очевидно — как он мог не замечать этого раньше? Он опять резко открывает глаза. — Это потому, что он не может заставить их сопровождать его в более уединенное место. У него нет уверенности в своей способности убеждать их устно, поэтому он должен как можно скорее взять над ними верх — прежде, чем они смогут защитить себя. Ганнибал улыбается и вновь откидывается на спинку стула. — Совершенно верно — безусловно, очень хорошо. Понимаете, почему я так возражаю против того, чтобы считать его врачом? Несмотря на то, что врачи не являются неизбежно самыми любезными из всех профессий, невозможно достичь такого уровня образования и статуса, имея столь неполноценную личность, что он даже не может убедить отчаявшуюся, нуждающуюся женщину — которая, давайте признаем, не может позволить себе роскошь быть чрезмерно разборчивой в выборе клиентов — сопроводить его в переулок. Однако именно это тут и происходит. Убийство этих женщин едва ли не прилюдно несет в себе чрезвычайный уровень риска, и все же он чувствует, что у него нет иного выбора, поскольку он неспособен — или, во всяком случае, он считает, что неспособен — заманить их в более уединенное место. Соответственно, ударами по голове он приводит их в бессознательное состояние, убивает их, перерезав им горло, а затем, когда они уже мертвы… — …калечит тела. Что и является главным мотивирующим фактором. — Именно так. Необходимость нанести увечья — вот причина, по которой он совершает преступления, травмы головы и шеи — это просто средства, необходимые, чтобы сделать ее достижение возможным. — Мы неверно поняли, — говорит Уилл, отчасти обращаясь к самому себе. — Джек Кроуфорд думал, что Потрошитель оставлял тела на улице, чтобы подразнить полицию. Я думал, что он делал это, пребывая в дезориентированном состоянии и в ярости… — Так и есть — отчасти. Определенно, это ближе к истине, чем догадки мистера Кроуфорда. — Но дело не лишь в этом? А в том, что у него нет выбора, — теперь Уилл откидывается на спинку своего стула, опять постукивая пальцами по столешнице и внезапно ощущая прилив сил. Он внутренне чувствует, что это предположение верно, и что, в свою очередь, оно может внести свежую струю в расследование, сузив круг до типа искомого нападавшего. Он смотрит на Ганнибала с новообретенным уважением. — Спасибо, — говорит он. — На самом деле, это достаточно необычно, что вы смогли уловить столь многое из столь малого. Ганнибал повторяет то же элегантное пожимание плечами. — Да, но осмелюсь заметить — разве вы только что не сделали абсолютно то же? — он замечает, что Уилл в ответ наклоняет голову и слегка краснеет. Скромный, значит, но все же восприимчивый к похвале — достаточно необычное и привлекательное сочетание. — Могу ли я еще раз поговорить с вами? — спрашивает теперь Уилл голосом, который достаточно трогателен в своей искренности. — Это было бы чрезвычайно полезно. Если бы у вас было время… — Ганнибал не отвечает. — Я хочу сказать, если бы это не доставило неудобств… — по-прежнему нет ответа. Уилл чувствует, что он начинает раздражаться, но также и тревожиться — и он бросает на Ганнибала в некоторой степени вызывающий взгляд (который, само собой разумеется, рикошетит обратно без заметного эффекта). — Доктор Лектер? Так же внезапно, как он закрылся, Ганнибал незамедлительно вновь возвращается к жизни и двигается в своем кресле, выпрямляя позвоночник так, что его спина удлиняется, и он, кажется, смотрит на Уилла сверху вниз. Его более значительный рост дает ему преимущество, но Уилл автоматически выпрямляется в ответ, отказываясь допускать какое-либо проявление слабости. — Если бы я пошел на это, я оказался бы в должности полицейского консультанта, — говорит Ганнибал после продолжительной паузы. — А я уверен, что консультантам принято возмещать потраченное время. Я бы также потребовал возмещение, однако мне не нужны деньги. — Нет? Так что же вам нужно? Следует еще одна пауза, а затем Ганнибал улыбается (едва заметная рябь вокруг рта), медленно пробегая глазами по этой почти изысканно интригующей антологии последствий и принципов. Этому беспрецедентно несравненному образцу — этому редкому растению. Переменчивое, ищущее, широкоглазое и бледнокожее собрание уязвимостей и неуверенностей с его энергично юными руками и прекрасными тонкими костями; его смелость, сдерживаемая робостью, как и безрассудство — осторожностью; его намек на блестящую, смертоносную красоту с изящной, темной душой… и которое, сведенное вместе, почти идеально в своем чрезвычайном несовершенстве. Нечто дикое и настороженное, драгоценное и дерзкое, и, по-видимому, созданное исключительно ради своей захватывающей способности очаровывать и вдохновлять. В городе (стране, мире), кишащем бестолковыми, слепыми, механическими людьми, есть один, насыщенный возвышенным видом энергии, восприятия и бессознательной чувственности: напряжение, которое гудит и пульсирует, и которое заслуживает (требует), чтобы с ним боролись и деконструировали, прежде чем вдохнуть и насладиться. Более того, нет никаких сомнений в том, что рьяное желание изучить другого человека подобным же образом — из духа удовольствия и признательности, а не грубого осквернения или разрушения — глубоко незнакомо; и это само по себе… интересно. Что еще интереснее, так это то, что, хотя Уилл неосознанно опроверг ожидания Ганнибала относительно себя, он обнаруживает, что не может заставить себя вознегодовать на Уилла за это — или даже выразить недовольство его успехом. Это должно вызывать беспокойство. Это вызывает беспокойство. На самом деле, это тот тип абстрактного теоретизирования, которого он обычно избегает на том основании, что подобные затруднительные ситуации — опасная трата времени; а трата времени — это то, против чего Ганнибал обычно решительно возражает. Тем не менее, ситуация сложилась именно так. Она неопровержима, даже фундаментальна — утверждать что-либо иное было бы также пустой тратой времени. И поэтому, даже несмотря на то, что он четко осознает, что то, что он собирается предложить, может иметь целый ряд непредусмотренных последствий, его размышления все равно завершаются страстным желанием осуществить это; не в последнюю очередь потому, что — в самых простых выражениях — теперь уже не кажется осуществимым отрешиться от Уилла и позволить ему уйти. «Игра, — думает Ганнибал с трепетом предвкушения, — началась.» — Услуга за услугу, Уилл Грэм, — наконец говорит он — в ответ на что Уилл выглядит озадаченным, а Ганнибал опять улыбается. — Я желаю принципа взаимности. Предоставление одного в обмен на нечто иное. Я снабжаю вас информацией, вы снабжаете меня информацией взамен. — О чем? О расследовании? — Нет, не о расследовании. Наступает пауза, а затем Ганнибал наклоняется вперед, устремив взгляд на лицо Уилла. — О вас. В повисшей тишине Уилл несколько раз моргает, а затем неловко прочищает горло, не в силах определить, серьезно ли это немыслимое предложение или это какая-то причудливая шутка, которую (как обычно) понимают все, кроме него. — С какой стати вам хотеть знать что-то обо мне? — наконец выговаривает он. — Потому что я нахожу вас чрезвычайно интересным. Плечи Уилла замирают в вызывающем наклоне — скептически, но настороженно. — Разве это недостаточная причина? Какая может быть лучшая мотивация? Кроме того, разве это не очень малое, по сравнению с тем, что предлагается взамен? — свечи уже догорают, и кажется, что глаза Ганнибала почти мерцают в полумраке. — Я помогу вам поймать его, Уилл. — А если я скажу «нет»? — он на самом деле не думает, что собирается так поступить, однако привычка заставляет его не уступать слишком легко. Ганнибал взмахивает рукой — опять небрежно. — Если вы скажете «нет», то обсуждение заканчивается здесь, и мы не будем продолжать. Вместо этого мне следует навестить суперинтенданта Кроуфорда и доверить ему мои соображения в приятной, скучной, формальной манере, а взамен получить банкноты, — конечно, у него нет намерения делать нечто подобное — но Уилл этого не знает. Опять повисает тишина, пока Уилл беспокойно ерзает на стуле, глядя на этого достаточно необычного человека, который столь же ревностный, как баптист, столь же точеный, как статуэтка… и столь же безумный, как пресловутый Шляпник. Вот только это не так, исправляется Уилл, поскольку он явно не безумен — даже близко нет. Но эта мысль в свою очередь незамедлительно вызывает другую, потому что разве Ганнибал уже не выразил настойчивого интереса к тем, кого можно считать психологически уязвимыми? В это мгновение Уилл издает тихий, несчастный вздох, вспоминая их недавний разговор, и тоскливо заключает, что — конечно же — Ганнибал должен хотеть использовать его в качестве объекта для исследования. О боже: без сомнения, если он согласится на это, то результатам их обсуждений суждено быть опубликованными в каком-нибудь авторитетном медицинском журнале (определяющие личность подробности будут благоразумно изменены, но сам Уилл все еще будет ясно узнаваем для тех, кому он известен как ненормальный, способный думать, как убийца). В этом была бы ужасная неизменность: увековеченное на бумаге и переданное от одного так называемого эксперта к другому — маленькие, болезненные глаза, щурящиеся на него через монокли и с едва скрытым ликованием распространяющиеся о том, какой он патологический. Одно дело, когда коллеги вроде Джека видят это в то самое мгновение, но мгновения — это всего лишь секунды и минуты времени, которые в конечном итоге заканчиваются. В свою очередь это был бы вечный позор и бесконечное разоблачение. Но как бы болезненно это ни было, он все же заставляет себя отбросить возражения, как только они возникают — потому что нет сомнений, что такое унижение было бы чрезвычайно малой ценой, если бы это могло означать обличение и задержание этого неизвестного хищника. Или даже — и здесь его сердце делает еще один полный надежды скачок — предоставить возможность вернуться домой с восстановленной репутацией. Это могло бы стать своего рода новым началом. Разум Уилла на мгновение затуманивается этим образом: его отец в кои-то веки добр и относится к нему с одобрением; коллеги менее настороженные и недоверчивые, их привычно нахмуренные брови и презрение заменены теплыми похлопываниями по спине и уважительными рукопожатиями; и затем, быть может, впоследствии, высшая награда — возможность сбежать от всего этого и переехать в какое-нибудь уединенное место, где его не будут все время преследовать. Возможно, переделанный фермерский дом или что-то подобное… он мог бы осуществить свое желание — завести собаку. Он ведь, несомненно, не так уж много просит? — Хорошо, — медленно говорит он. — Да. Отлично, — а затем, гораздо больше для себя, чем для Ганнибала, добавляет: — Полагаю, вреда от этого не будет. — Определенно, нет, — если Ганнибал и чувствует себя победителем, у него слишком хорошая выдержка, чтобы это показать. — Я не собираюсь вынуждать вас доверять мне — я не могу принудить вас отвечать на вопросы, на которые вы не хотите давать ответ. Однако, у меня все же есть одно условие. Уилл хмурится, негодуя из-за внезапного введения этого подпункта. — Какое? — спрашивает он несколько угрюмо. — Абсолютная честность. Я не потерплю умышленного запутывания: если вы не хотите отвечать, то так и скажите — хотя я буду ожидать, что вы объясните, почему — но если вы солжете мне, то соглашение станет недействительным. И будьте уверены, что я смогу определить, лжете ли вы. — Хорошо, — опять говорит Уилл, втайне думая: «это мы еще посмотрим». Его умение притворяться легендарно: на самом деле, единственное преимущество такого дискомфорта от ощущения самого себя заключается в том, что оно упрощает переход в другую личность — и когда ситуация того требует, Уилл может вводить в заблуждение настолько гладко, что иногда это его немного беспокоит. Не то чтобы Ганнибал был столь же малого калибра, как его обычные оппоненты — но даже так, было бы достаточно интересно попробовать. — В таком случае, мы договорились, — отвечает Ганнибал, мысленно улыбаясь, заметив дерзкую маленькую морщинку между бровями Уилла и верно определяя ее значение. Он лениво представляет, как тянется рукой через стол и большим пальцем разглаживает эту линию: каково это будет — мягкое тепло и ощущение под пальцами — и как Уилл вновь вздрогнет, а затем станет неподвижен под его рукой. Но все, что он говорит, это: — Полагаю, сейчас вы на грани того, чтобы настаивать на том, что «вам действительно пора идти», поэтому я не буду вас больше задерживать. Хотя вы можете остаться здесь, если вам нужно отдохнуть перед дорогой. У меня есть гостевая спальня — на самом деле, у меня их несколько. Идея поспать чрезвычайно привлекательна, и Уилл на мгновение задумывается о том, чтобы принять это предложение, прежде чем решить, что он не может рисковать унижением от пробуждения всего дома своими криками от кошмаров. — Спасибо, — говорит он, — но… — он собирается сказать «мне действительно пора идти», но вовремя останавливает себя. — Мне нужно домой. Моя хозяйка может переполошиться, если заметит, что я не вернулся, — не то чтобы это было очень вероятно… однако приятно пофантазировать, что это возможно. — В таком случае, прежде чем вы уйдете, позвольте мне принести пальто, — говорит Ганнибал, и Уилл вновь и вновь повторяет последовательность признательных кивков и улыбок (внутренне морщась, от того, как глупо, как он подозревает, он выглядит). Как и предсказывалось, оно несколько великовато, поскольку предназначено для кого-то более высокого и широкого в плечах, однако, кроме как закатать манжеты, он ничего не может с этим поделать. По крайней мере, оно теплое, а материал кажется мягким и роскошным, с приятным ароматом сандалового дерева. — Спасибо, — искренне говорит он. — Я верну его, как только смогу купить свое собственное. — Вы действительно можете оставить его себе, — неторопливо отвечает Ганнибал. — Я едва ли сам вновь надену его, так что его отсутствие не будет особой утратой. Кроме того, пальто дорогие — в Лондоне все дорогое. Невозможно вообразить, чтобы Джек Кроуфорд был непомерно щедр на вашу зарплату, и вам лучше потратить ее на другие вещи. «Например, на лауданум, — мрачно думает Уилл. — И алкоголь. И на билет на первый корабль домой». Однако все, что он говорит, это: — Спасибо, это весьма любезно, — не уточняя, собирается ли он оставить пальто или нет. Ганнибал согласно кивает, а затем нависает над Уиллом, чтобы поправить лацканы и смахнуть ворсинки с воротника (что заставляет Уилла опять терзаться от неловкости), прежде чем спросить: — Вы знаете, как добраться отсюда домой? Уилл признается, что не знает, но после краткого колебания решает спросить дорогу в район, а не на конкретную улицу — потому что если Ганнибал не знает точно, где он живет, то ему не нужно мучить себя надеждой на небрежный светский визит, который почти наверняка никогда не произойдет. — Вы уверены, что не хотите остаться здесь еще ненадолго? — теперь Ганнибал говорит, набрасывая тревожно подробную карту (в то время как Уилл стоит в стороне и с возрастающим отчаянием настаивает, что на самом деле нет необходимости так беспокоиться). — Если вы подождете несколько часов, будет гораздо проще найти наемный экипаж. Или даже омнибус, — последнее слово произносится с легким брезгливым содроганием — и Уилл пытается представить себе жизнь столь изнеженную и утонченную, что она исключает любое взаимодействие с общественным транспортом. — Я справлюсь, — говорит он. — Я привык ходить пешком — и это правда, хотя так он будет более чем изнурен, когда наконец доплетется до своей комнаты. На ум приходит выражение «до смерти устать» — и он внезапно вновь чувствует себя подавленным. — Но будьте осторожны, — задумчиво говорит Ганнибал. Он не улыбается, когда озвучивает это, и когда Уилл начинает долгий путь домой (уютно завернувшись в новое пальто), он обнаруживает, что размышляет над этими словами. Будьте осторожны. Берегите себя, будьте внимательны, будьте начеку. Это можно было бы истолковать как угрозу или предостережение, особенно, если высказано столь серьезным тоном, но Уилл не может не склониться к третьему варианту — что вместо того, чтобы предупреждать об опасности, Ганнибал побуждал его быть в безопасности. Он еще в полной мере не осознал, как одна вещь может быть одновременно призывом к спокойствию и предвестником опасности — как мрачный зловещий антагонист может быть также замаскированной спасительной благодатью, и как то, что почти уничтожит вас, может быть и тем, что освободит вас. Это те вопросы, о которых размышляют философы и которые воспевают поэты — почему Уилла это должно волновать? И хотя в целом может быть правдой, что «то, что не убивает вас, делает вас сильнее», размышления Ницше об этом не будут опубликованы на английском языке еще десять лет; и даже если бы они были доступны, это вряд ли было бы тем, что Уилл стал бы читать, будучи слишком озабоченным выживанием и сохранением жизни — и в то же время ее жестоким уничтожением — чтобы позволить себе роскошь рассуждать о тонкостях человеческой души. Сложно деконструировать жизнь, когда для того, чтобы просто попытаться ее поддерживать, требуются все имеющиеся у вас ресурсы (и несколько не имеющихся). Но несмотря на это — несмотря на все это — много месяцев спустя он будет вспоминать это мгновение. На улице газетчики уже расставляют свои тележки. Еще слишком рано, чтобы смерть Шарлотты Тейт попала в печатный станок, но предыдущее убийство все еще дает более чем достаточно материала для журналистской мельницы. Уилл отводит глаза и плетется дальше. Уже начинается рассвет, раскрашивающий небо ярко-оранжевыми и багряными оттенками, которые придают городу сходство с чем-то действительно сломанным — избитым и кровоточащим — в то время как воздух становится менее парообразным, а туман ускользает, чтобы дождаться наступления ночи. Ему кажется, что в отдалении он видит серебряную нить Темзы (на самом деле это Серпентин, однако сути это не меняет), и представляет направляющиеся к неизвестному пункту назначения лодки на воде. Они олицетворяют освобождение и побег — уклонение от ответственности и избегание чувства долга, поиск места для себя — где вы сможете быть счастливы, чувствовать себя в безопасности и свободным, с кем-то, кому вы небезразличны не лишь потому, что вы можете сделать нечто полезное. Где-то с собаками. Уилл снова вздыхает и засовывает руки глубже в карманы. На самом деле вероятность такой идиллии (неважно, доплыть ли до нее на лодке или дойти пешком) кажется столь же отдаленной, как и способность летать, и когда он поворачивает за следующий угол, он замечает еще одну стопку газетных листов, которые привязывают его к сущности того, что ему придется сделать, что он всегда должен был сделать. И он знает, что не имеет значения, что не он это выбрал — потому что приказ, как и всегда, остается прежним. Пора приступать к работе.