Эта опасная игра / This Dangerous Game

Долгое время Уилл ничего больше не говорит — пожалуй, не зная, что еще можно сказать. В конечном итоге тишина кажется предпочтительнее, поэтому вместо этого он просто безмолвно смотрит в темноту, в то время как руки Ганнибала плавно скользят вверх и вниз по его позвоночнику, а дождь бьет в окно, образуя некую жуткую колыбельную — Уилл так упорно старается заставить себя сосредоточиться на том, чтобы не думать, что это как будто его разум просто замыкается в себе, и в итоге он засыпает в объятиях Ганнибала, прижавшись лицом к его плечу. Ганнибал нежно поднимает его и кладет на диван, но Уилл не шевелится — поэтому, накрыв его халатом, Ганнибал выпрямляется и оставляет его спать, отходя от окна, чтобы лунный свет мог струиться и освещать лицо Уилла без закрывающей его тени Ганнибала. Мерцающее серебро подчеркивает едва заметную россыпь веснушек, похожую на крапчатую сердцевину тигровой лилии; но, в то время как призрачная, элегантная бледность и спутанные локоны волос чем-то напоминают «Святого Себастьяна» де Риберы, скульптурные скулы и страстные губы — все это собственные черты Уилла. Снаружи все еще бушует буря, холодные серо-стальные тучи проносятся мимо луны, а гром рычит и ревет на контрасте с треском молний, но этого все еще недостаточно, чтобы потревожить Уилла. «Спи, пока можешь, любовь моя, — нежно думает Ганнибал. — Спокойствие тебе к лицу — и тебе потребуются все твои силы для того, что ждет тебя впереди». Затем, по мере того как ночь продолжается и температура падает, он наконец поднимает все еще спящего Уилла и несет его в спальню, где ложится рядом с ним и мысленно делает наброски его внешности в отсвете тлеющего огня: как простыня изящно обрисовывает его бедра, грани ключиц, изгиб каждого ребра, и то, каким чувственным, подобным сильфидам образом он изгибает свое тело поперек кровати. «О нимфа! Грехи мои в молитвах помяни!», — с восхищением мысленно цитирует Ганнибал. Вероятно, для того, чтобы запечатлеть более мягкие контуры лучше всего подойдет уголь — осторожно размазанный по краям большим пальцем, чтобы предоставить намек на скрытое движение: с резким контрастом черного и белого, смешанных соответствующим образом, чтобы выразить уязвимость в сочетании с оттенком темной свирепости. Он замечает, что Уилл время от времени хмурится, как будто его беспокоят сны, и не может не думать о том, как это раздражает, что все еще есть места, куда Уилл может забрести, но которые находятся вне досягаемости Ганнибала. Хотя, следует признать, не вне его влияния. Не совсем… не всецело. Ганнибал очень слабо улыбается, затем убирает волосы Уилла с его глаз, поглаживая его по лицу и бормоча обрывки тех же стихов и баллад, которые он декламировал, чтобы успокоить его во время лихорадки. Уилл во сне тихо стонет себе под нос, и улыбка Ганнибала становится шире. — Ночь темнее всего перед рассветом, mylimasis, — тихо говорит он. — Помнишь, что я говорил тебе, когда ты болел? Ситуация не так уж сильно отличается: лихорадочные испытания самопознания и самопринятия, — затем он неторопливо проводит пальцем по лбу Уилла и повторяет свои собственные слова, сказанные на прошлой неделе: о том, что это не более чем испытание, которое нужно вынести, и что вскоре Уилл вновь почувствует себя восстановленным — если только он сможет проявить решимость и выдержать еще немного.

***

Уилл спит всю ночь и просыпается на следующее утро, обнаружив, что он положил голову на грудь Ганнибала — и ощущая всепоглощающее чувство смущения из-за того, что он, похоже, отдохнул лучше, чем когда-либо в последнее время лишь благодаря тому, что Ганнибал спал с ним в одной постели. Простыни лежат так высоко, что видны лишь несколько прядей волос Уилла — и Ганнибал с некоторой долей позабавленности наблюдает, как они постепенно начинают двигаться, безмолвно обозначая, что их владелец проснулся. — Утро, — наконец говорит Уилл из-под одеяла. — Доброе утро. Волосы начинают несколько смущенно двигаться взад и вперед. — Который час? — Почти девять часов. — Так поздно? — Да, ты очень хорошо спал, — говорит Ганнибал с легчайшим намеком на самодовольство. — М-м-м. — Здесь есть кофе, если желаешь. А также почта — письмо для тебя, подписанное почерком Джека Кроуфорда. — Почта? Ох еба… боже мой, — отвечает Уилл, медленно постигая подразумеваемое условие. — Хочешь сказать, Мэри видела меня здесь? — Не видела. Она постучала в дверь и не получила ответа, поэтому оставила почту снаружи вместе с кофе. Однако уверяю тебя, даже если бы она тебя увидела, она бы не упомянула об этом. Это заявление немедленно вновь разжигает прежние мучительные размышления Уилла касательно настойчивого утверждения Ганнибала о сдержанной прислуге, и что, в сочетании с упомянутой мужчиной в опере приверженностью к «очаровательному обществу», он теперь убежден, что относится к веренице незаконных любовников, отношения с которыми начинаются и кончаются в любое время. «Хотя в основном они кончают, — с легкой ухмылкой исправляется Уилл. — Господи, это не смешно. Заткнись». Но в самом деле, что еще может скрывать кто-то столь прославленный и респектабельный, как Ганнибал? Часть его хочет спросить «ну так что — сколько еще человек у тебя здесь было?», но он не может заставить себя — не в последнюю очередь потому, что он не вполне уверен, что хочет знать ответ. И кроме того, может быть, это даже не так уж важно, в конце концов, потому что разве не он тот, кто здесь прямо сейчас? У Уилла внезапно возникает (не совсем непривлекательный) образ того, как он изгоняет конкурирующих поклонников — как нечто из средневековой баллады; или, менее лихо, как в одном из американских бульварных журналов, которые всегда изображают мужчин с впалыми щеками, отбивающихся от любовных соперников с помощью сочетания разнообразного оружия и праведного возмущения. Хотя это, следует признать, отводит Ганнибалу роль пассивно-жеманного объекта любви, что в качестве аналогии не очень хорошо подходит. На самом деле, это вообще не подходит и, если использовать аналогии, может справедливо считаться тем уровнем дерьмовости, который является положительно эпическим… — Ты когда-нибудь планируешь вылезти оттуда? — спрашивает Ганнибал, взъерошивая волосы Уилла. Вместо ответа Уилл издает кряхтящий звук, но все же выбирается из-под одеяла и зарывается под мышку Ганнибала, используя собственную руку как подушку, защищающую его лицо от всех угловатых костей плеча Ганнибала. К сожалению, это означает, что его ладонь вынуждена принять на себя их удар, что не является всецело удовлетворительным вариантом. — Твои ключицы ужасны, — в конце концов говорит Уилл, попытавшись, и не сумев устроиться удобнее. — Это словно лежать в мешке, полном гаечных ключей. — Боже мой, — лениво тянет Ганнибал. — Как жаль. — Что ж, так и есть. Можешь подать мне ту подушку? Нет, нет — другую. Спасибо. О, а еще письмо. — Что-нибудь еще? Или этого достаточно? — На данный момент достаточно. А хотя нет, я бы хотел еще кофе, пожалуйста. Не принесешь ли мне кофе? — Ганнибал закатывает глаза и подчиняется. — А теперь, раз уж ты встал, можешь раздвинуть шторы? Слишком темно для чтения. — Какой же ты тиран. — Да, полагаю, так и есть, — жизнерадостно говорит Уилл. — Интересно, чего хочет мистер Кроуфорд? — Ты должен открыть его письмо и выяснить это, — Ганнибал останавливается, чтобы мимолетно осмотреть его, прежде чем передать. — На конверте есть достаточно продуманная эмблема «РГТ» — что она обозначает? — Рабочая группа Темзы. — О? А я полагал «Решительный Голубоглазый Тиран». — Помнишь, что я говорил о том, что ты далеко не столь уморителен, как тебе кажется? — Конечно, я просто проигнорировал это. У меня на столе есть нож для резки бумаги, если тебе нужно. — Нет, — отвечает Уилл, разрывая конверт. — Тиран и дикарь. — Тебе это нравится, лжец. Между прочим, а откуда он знает, что я здесь? — Я сказал ему, когда был в Скотленд-Ярде. Ему известно, насколько болен ты был. — Хм-м, — говорит Уилл, внезапно раздраженный из-за того, что кажется резким напоминанием о все еще ждущей решения проблемы поиска жилья. В конце концов, невозможно, чтобы Алана и Марго захотели его возвращения — но он едва ли может оставаться здесь бессрочно. — Что случилось? — спрашивает внимательно наблюдающий за ним Ганнибал. — Ничего, — усилием воли Уилл заставляет себя отложить эту обеспокоенность до более удобного момента, и вновь возвращает внимание письму. — Мистер Кроуфорд сообщает, что они начали проводить еженедельные стратегические совещания по делу Потрошителя. — Я думал, они уже их проводят? — Да, но они были поделены по специальностям — эти же будут «многопрофильными», поэтому там будут все. Он пишет, что меня будут рады видеть на следующем… — Уилл делает паузу и хмурится. — Которое, по случайности, сегодня. — Так скоро. Ты достаточно хорошо себя чувствуешь? — Думаю, да, — немного нерешительно отвечает Уилл. — В любом случае, мне рано или поздно придется встретиться со всеми. Полагаю, ты также должен пойти? — Да. Между прочим, тебе не следует слишком беспокоиться из-за этого. Мы с Джеком Кроуфордом написали министру внутренних дел, чтобы предоставить ему оценку текущей ситуации, но если не будет существенного общественного протеста, то согласно моему мнению — и Джек со мной согласен — для морального духа Скотленд-Ярда было бы лучше продемонстрировать тебе полное доверие, сохранив характер нашего соглашения в тайне. В данный момент все ваши коллеги уверены, что я там просто в качестве консультанта, подобного доктору Чилтону. — Это хорошо, — немного приободрившись, отвечает Уилл. — Спасибо. — Пожалуйста. В котором часу это совещание? — В одиннадцать, так что нам, вероятно, пора начать собираться, — Уилл встает с кровати, слегка подрагивая от морозного утреннего воздуха, затем поводит плечами, словно разминаясь перед боем. — Могу я одолжить одну из твоих рубашек? Они лучше моих. — Если желаешь. Однако они, вероятно, будут тебе велики. — Мои собственные также слишком велики. Я так сильно похудел. — Это правда… мне следует продолжить кормить тебя, не так ли? — Не слишком усердно, — говорит Уилл, стягивая рубашку через голову. — Мне все еще нужно иметь возможность убегать от доктора Чилтона. — Исходя из того, что рассказал мне Джек Кроуфорд, — тягуче отвечает Ганнибал, — это доктор Чилтон должен убегать от тебя. И, раз уж речь зашла об этом, полагаю, ты хочешь прибыть в Скотленд-Ярд по отдельности? — Однозначно, — Уилл опять садится на край кровати и начинает застегивать манжеты рубашки, не замечая того, насколько пристально Ганнибал смотрит на него. — Ты возьми кэб, а я пройдусь пешком. Мне не помешала бы физическая нагрузка. — Ты знаешь, что идет дождь? — Я буду в порядке, — твердо говорит Уилл. Ганнибал, который, подобно коту, испытывает отвращение к вероятности промокнуть, на самом деле вполне доволен этим решением, хотя и не может не быть поражен тем, насколько свирепым и решительным стал Уилл, столкнувшись с неоспоримым испытанием возвращения в Скотленд-Ярд. И сейчас он поворачивается к Уиллу и задумчиво проводит пальцем по его скуле. — Так не терпится вновь начать охотиться? — мягко спрашивает он. Уилл молчит и хмурится, непреднамеренно позволяя своей памяти вернуться к разговору — если это действительно верное слово — вчерашним вечером. «Ты все время страстно желал удовольствий того, что незаконно и запрещено… Это то, чего ты всегда хотел: отважиться отправиться в темные места и вернуть нечто обратно… Постоянно отвергать и отрекаться от своего истинного «я» — один из величайших актов самонасилия, которые только можно совершить». Здесь, при дневном свете, с льющимися через окно звуками Лондона, это кажется блеклым и нереальным, словно взаимодействие, которую пережил (вынес?) кто-то другой. И все же, и все же… — Я готов, — вот все, что он говорит. А Ганнибал улыбается в свою чашку кофе и ничего не отвечает.

***

Джек Кроуфорд высокомерно складывает руки перед собой и достаточно устрашающим образом обводит взглядом стол. За его головой королева Виктория смотрит со своего портрета с подобной же настойчивостью, и с ними двумя эффект самодовольного чиновничества немного подавляет — несколько человек неловко ерзают на своих местах. — Уверен, большинство из вас уже знают нашего нового медицинского консультанта, — после паузы объявляет Джек. — Конечно же, его репутация опережает его самого — но если вы еще не знакомы, то вскоре будете. Джентльмены, представляю вам доктора Ганнибала Лектера. Ганнибал мысленно зевает, а затем одаривает собравшихся одной из своих самых непроницаемых улыбок Моны Лизы. За очевидным исключением Уилла (в настоящее время выглядящего очаровательно бунтарским), это очень унылый набор лиц: тяжеловесно медлительные, торжественные и ощетинившиеся ханжеским самомнением — несмотря на то, что им почти нечего предъявить. На самом деле, едва ли удивительно, что Джек Потрошитель так долго оставался на свободе, учитывая, что за ним гналась эта бездарная команда: ни один из них не выглядит способным поймать даже омнибус. — Я в восторге, — говорит Ганнибал с чрезмерно фальшивой искренностью. — Как и мы, — воркует Джек, который теперь выглядит так, будто вот-вот захлопает ресницами — мысленный зевок Ганнибала становится столь отчетливым, что грозит вывихнуть ему челюсть. — Для нас большая честь иметь вас в команде. — Да, в самом деле, добро пожаловать на борт, — говорит Прайс. Он тепло улыбается, а затем резко поворачивает голову, услышав, как кто-то шумно прочищает горло. — Доктор Лектер, конечно же, присоединяется к нашему уже существующему медицинскому консультанту, — добавляет Джек после несколько неловкой паузы. То же самое горло прочищается с еще большим, чем прежде, энтузиазмом. — И я уверен, что доктор Чилтон будет рад немного уменьшить количество его обязанностей, учитывая, насколько мы уже загрузили его плотное расписание. — О, естественно, каждый делает то, что может, — отвечает доктор Чилтон излишне великодушным тоном. — В конце концов, говорят, что самые занятые люди — это те, кто легче всех может найти время. — А еще говорят, что слишком много поваров портят бульон, — с легкой улыбкой добавляет Ганнибал. — Может случиться так, что столь многочисленное медицинское вмешательство будет избыточно в сравнении с необходимостью. — О, мой дорогой доктор Лектер, — доктор Чилтон очень широко распахивает глаза и порядком покровительственным образом кладет руку на предплечье Ганнибала. Ганнибал со смутным удивлением опускает взгляд на эту руку — доктор Чилтон поспешно убирает ее. — Умоляю вас, не обесценивайте свой вклад. У меня нет сомнений в том, что любые ваши соображения будут чрезвычайно ценными. — Спасибо, — весомо говорит Ганнибал. — И, конечно, я также хотел бы поприветствовать возвращение мистера Грэма, — добавляет Джек. Он озвучивает это в виде запоздалой мысли, как будто подсознательно внушая, что эти два события не связаны, и Уилл замечает эту тактичность и благодарен за нее. Джек поворачивается к нему и отрывисто кивает. — Последние несколько недель были нелегкими из-за вашей болезни, а также клеветнических крайностей таблоидной прессы. Но мы очень рады, что вы вновь с нами. — Очень рады, — любезно говорит Прайс. — Но это замечание подразумевает, что все это было неправдой, — доктор Чилтон игриво машет пальцем в сторону Джека, как будто тот ведет себя намеренно остроумно. — Я хочу сказать — клеветнические, мистер Кроуфорд? Клеветнические? — В отличие от устных обвинений, — вежливо говорит Уилл. — Которые являются порочащими, доктор Чилтон. Порочащими. — Никогда не понимал разницы между этими понятиями, — задумчиво говорит Зеллер. — Это почти одно и то же, — отвечает Прайс, — а ради прояснения, стоит уточнить, что это означает, что мистер Грэм может подать в суд на "The Tattle Crime" и доктора Чилтона одновременно. — У доктора Прайса будет своя маленькая шутка, — ядовито говорит доктор Чилтон, — но я едва ли вижу, что в ней смешного. — Но это потенциальный повод для судебного разбирательства, — отвечает Уилл, который, по наставлению Ганнибала, уже отрепетировал свою линию ответов. — Фредди Лаундс не только преувеличил всю историю, но и дал понять, что то, что я сделал, было результатом некоего морального вырождения, в то время как на самом деле я был полностью оправдан по медицинским показаниям. И органы правосудия, и врачи согласились, что любой человек в подобном состоянии с той же легкостью мог бы сделать то же самое, — что технически верно… за исключением того, что не каждый сделал бы это. Очень мимолетно Уилл в безмолвном согласии встречается глазами с Ганнибалом, прежде чем опять отводит взгляд. Доктор Чилтон несколько раз моргает, очевидно, не готовый к столь хладнокровно-напористой реакции и пребывающий в недоумении относительно того, куда могла исчезнуть ранее ведомая, испуганная версия Уилла. Уилл безбоязненно смотрит в ответ, и в конце концов именно доктор Чилтон первым опускает глаза. — Что ж, теперь, когда мы с этим разобрались, — поспешно говорит Джек, — я бы хотел вернуться к цели этого собрания: установлению текущего прогресса относительно убийств Потрошителя. И который, мне едва ли нужно напоминать вам, может быть кратко охарактеризован двумя словами. — Ни черта, — себе под нос говорит Прайс как раз в то мгновение, когда Уилл бормочет «ни хуя». Сидящий на стуле между ними Зеллер слегка розовеет от попытки не рассмеяться. — Двумя словами, — выразительно повторяет Джек. — Неотложный приоритет. Мне нужны идеи! Предложения! — Мистер Кроуфорд, это едва ли собрание для организации церковной лотереи, — колко говорит Прайс. — Думаю, я скажу от имени всех нас, утверждая, что мы уже делаем все возможное. — И этого недостаточно, не так ли, доктор Прайс? — огрызается Джек. — Потому что если бы это было так, то так называемый Потрошитель уже направлялся бы в Олд-Бейли с мешком на голове, а не бегал бы по Ист-Энду и не терроризировал бы его сколько душе угодно. — А что бы вы предложили, мистер Кроуфорд? — парирует Прайс. — Каковы ваши идеи и предложения? Ганнибал, который расположился на стуле на углу стола, чтобы исподтишка наблюдать за Уиллом, не привлекая внимания других, теперь опять мысленно зевает от этого утомительного обмена репликами и незаметно переводит взгляд, чтобы полюбоваться тем, как потрясающе Уилл выглядит сегодня — несмотря на свою очевидную усталость и раздражительность. Как бы то ни было, прогулка под дождем в Скотленд-Ярд не нанесла ему никакого вреда, добавив немного румянца его бледным щекам и вынудив его откинуть мокрые волосы с лица так, чтобы в полной мере продемонстрировать изысканную структуру костей. Трудно устоять перед искушением начать во всех возможных подробностях переосмысливать, каким он был вчера вечером: как он уснул на диване в объятиях Ганнибала, прежде чем позволил отнести себя наверх, а затем проснулся этим утром таким сосредоточенным и решительным. Разочаровывающе видеть его теперь запертым в ловушке в этой наводящей тоску обстановке среди таких унылых и бездарных личностей — подобно какой-то экзотической хищной птице, запертой в клетке со стаей голубей. С тихим вздохом Ганнибал заставляет себя перестать восхищаться Уиллом и аккуратно переключить свое внимание обратно на обсуждение. — Нам нужно перехватить инициативу, — говорит Джек. — То, что мы пытались сделать до сих пор, не увенчалось успехом. Нам придется придумать что-то новое. Ганнибал, которому теперь настолько скучно, что это почти физически больно, наконец решает, что всему есть предел, и что нужно что-то сделать, прежде чем это ужасающее собрание осуществит свою угрозу — будет длиться бесконечно, и все они умрут от старости. Но что же? О, да. Он ненадолго прикрывает глаза и находит мысленные копии нескольких газетных вырезок, затем сравнивает даты и выполняет некоторые быстрые расчеты, прежде чем опять открывает глаза и лениво замечает: — Я бы предположил, что сейчас настало время для большего присутствия полиции в Ист-Энде. Уилл резко поднимает взгляд на этот комментарий — и Ганнибал открывает рот, чтобы уточнить, почему именно сейчас подходящее время, прежде чем передумать и опять закрыть его на том основании, что было бы гораздо интереснее посмотреть, установит ли Уилл эту связь сам. Доктор Чилтон, втайне негодующий из-за того, что не предложил этого первым, издает снисходительный смешок. — Боюсь, это иголка в стоге сена, доктор Лектер. Мы не можем позволить себе такой личный состав, который потребовался бы для подобного начинания. Территория такого размера на недели, а, может, и месяцы подряд — просто в надежде на то, что удастся поймать его в нужную ночь? — Естественно, необходимо будет спланировать все с учетом определенных временных факторов, — безмятежно отвечает Ганнибал. Уилл, который во время этого обмена репликами хмурился, глядя в пространство, внезапно возвращается к жизни и с выразительным стуком опускает руку на стол. — О да, конечно, — говорит он. — Мистер Кроуфорд, подумайте о согласованности времени убийства Тейт, — Ганнибал одобрительно кивает. — Помните, как я сказал, что он входит в фазу обострения? Между каждым убийством есть промежуток — своего рода период спада накала страстей — а затем он возвращается с еще большей яростью, чем раньше. Ну что ж, спад накала страстей закончился. — Какого черта вы имеете в виду? — требовательно спрашивает доктор Чилтон. — Несомненно, нападения случайны? Уилл нетерпеливо качает головой. — Нет, время имеет решающее значение. Боже, конечно — мы должны были выяснить это раньше. Он собирается нанести новый удар — скоро. — Не знаю, сэр, — неуверенно говорит один из сотрудников Департамента уголовного розыска. — Мне это не кажется особенно правдоподобным — искать выразительные закономерности в поведении маньяка? — У нас, согласно графику, новое убийство, — твердо повторяет Уилл. — Совершенно разумно контролировать эту область. Прайс, который начал просматривать лежащие перед ним бумаги, поднимает руку, призывая к тишине, прежде чем тихо присвистнуть. — Доктор Лектер и мистер Грэм правы, — говорит он. — Тейт, относительно Медоуз, относительно Тейлор… на самом деле, скорее наоборот — он опаздывает. — Очевидное присутствие полиции отпугнет его, — раздраженно говорит доктор Чилтон. — Он просто перейдет в новое место, и мы ничего не добьемся. — Он не перейдет в новое место, — огрызается Уилл. — Ист-Энд — его охотничьи угодья, и он будет придерживаться знакомой области. Но вы правы насчет явного присутствия полиции. Нам нужна тонкость… — Обманная операция! — подает голос очень молодой сержант. — Работающие под прикрытием офицеры! — Под каким прикрытием? — спрашивает кто-то еще. Уилл и Зеллер украдкой обмениваются взглядами, а затем пристально смотрят на столешницу, словно изо всех сил стараясь не рассмеяться. — Как клиенты проституток? — с надеждой в голосе предлагает молодой сержант. — Совершенно исключено, — рявкает Джек. — Сержант Мэттьюз, вы совсем утратили рассудок? — Нет, сэр. — О? Потому что я подумал, что только что услышал, как вы предлагаете офицерам Скотленд-Ярда бродить по Уайтчепелу, притворяясь, что они нанимают проституток. — Ну, они бы лишь притворялись, — рассудительно замечает Прайс. — Хорошо, а как насчет того, чтобы просто одеться попроще и выдать себя за местных жителей? — настаивает сержант Мэттьюз, не желая отказываться от этого плана. — Им не нужно делать женщинам предложения — просто выслеживать кого-либо, кто ведет себя подозрительно, — Джек несколько секунд раздумывает, и сержант Мэттьюз, почувствовав слабость, использует это преимущество. — На первое время это мог бы сделать мистер Грэм, — он поворачивается к Уиллу, прежде чем с восхищением добавить: — Вы так хороши в наблюдении за людьми, не так ли, сэр? — Он не может, — едко говорит доктор Чилтон. — Его акцент будет выделяться, как больной палец. — Мне придется его скрыть, не так ли? — отвечает Уилл на безукоризненном кокни, на что доктор Чилтон раздраженно поджимает губы, а Зеллер не особенно скрытно фыркает от смеха. — Думаю, это хорошая идея, — говорит Прайс. — В любом случае, никто не придумал ничего лучше. Я также пойду. Мистер Зеллер? — Да, конечно. — Что ж, естественно, я был бы рад предложить свои услуги… — с сомнением начинает доктор Чилтон, бросая взгляд на Джека. — Безусловно, нет! Я категорически запрещаю вам или доктору Лектеру идти туда. Как сторонним консультантам, я не могу позволить вам делать что-либо, в чем ваша безопасность не будет полностью гарантирована. Ганнибал сужает глаза, но доктор Чилтон разводит руки в стороны и говорит: — Ну что ж, в таком случае я не буду спорить… — в это мгновение раздается внезапный стук в дверь, и все с раздражением поднимают взгляды на это прерывание. — Прошу прощения за беспокойство, сэры, — дрожащим голосом произносит вошедший пожилой сторож, выглядящий достаточно смущенным при взгляде на ряд раздраженных лиц, — но для мистера Грэма прибыл сверток. С пометкой «срочно». — Ну так принесите его сюда, — рявкает Джек. — Спасибо, — говорит Уилл, доброжелательно улыбаясь сторожу. Джек сердито хмурится и проводит рукой по лицу. — Ну ладно, — говорит он, когда сторож шаркает за дверь. — Не могу сказать, что я особенно рад этому из-за сопутствующего риска, но, поразмыслив, я согласен, что это потенциально многообещающая стратегия. В любом случае, вы трое все время держитесь вместе. Я не хочу услышать какую-то чушь о том, что кто-то из вас с безрассудным энтузиазмом убежал в переулок. — Мои дни беганья закончились, — говорит Прайс. — Тем не менее, как можно умудриться бежать с безрассудным энтузиазмом? Это просто замысловатый способ сказать «быстро»? — Это значит безответственно, — шипит доктор Чилтон. — Фредерик, честное слово, — говорит Прайс чрезмерно вежливым голосом. — Вы действительно истинная землеройка. — Меня это возмущает, — отвечает доктор Чилтон, надувая щеки, как огромная разгневанная лягушка. — Не возмущайтесь, — дружелюбно говорит Прайс. — Это далеко не самая предосудительная аналогия, которую я мог бы придумать. — Есть гораздо худшие животные для сравнения, — соглашается Зеллер. Следует краткая пауза, и все выжидающе смотрят на него, словно ожидая примеров. — Вы имеете в виду осла? — пытаясь помочь, предлагает сержант Мэттьюз. — Определенно, осел был бы худшим вариантом, — задумчивым голосом говорит Зеллер. — Как и собака. Или свинья. — Крыса! — предлагает немного увлекшийся сержант Мэттьюз. — Меня однажды назвали мангустом, — невинно добавляет Уилл. — О, что ж, мангуст, — говорит Прайс. — Вот, доктор Чилтон — утешайтесь чем можете. В сравнении с ним землеройка может считаться самым милым из всех грызунов. — Что такое мангуст? — громким шепотом спрашивает сержант Мэттьюз. — Мистер Кроуфорд мы могли бы вызваться добровольцами на смену, — предлагает дородный детектив, горящий желанием поучаствовать в процессе. — Каждую ночь новая группа. — Ну, естественно, вы будете работать посменно, инспектор Брент, не говорите нелепостей. Эти трое едва ли смогут без посторонней помощи охватить весь Уайтчепел. — Это что-то американское? — тем же громким шепотом спрашивает сержант Мэттьюз у Зеллера. — Птица? Как те белоголовые орлы, которых они везде изображают? Губы Уилла слегка дергаются, и он бросает взгляд на Ганнибала, прежде чем решить, что они теперь обмениваются взглядами столь часто, что это становится немного смешно. А если кто-то заметит? Доктор Чилтон, например, который, несмотря на вездесущий идиотизм, кажется, время от времени проявляет неудобные вспышки проницательности за счет других людей. Он намеренно переводит взгляд на стол и сосредотачивается на попытке пробиться в посылку, которая так надежно обернута, что получение доступа оказывается своего рода суровым испытанием. — Я сделаю все возможное, чтобы прокатиться по задворкам, — говорит Прайс. — На самом деле, не так уж отлично от старой ломовой лошади. Видите, доктор Чилтон? Нет ничего плохого в том, чтобы время от времени любезно уподобиться нашим друзьям животным. — Это не повод для смеха, — строго говорит Джек. — Я позабочусь о том, чтобы вы трое получили пистолеты. Одно дело — травить шутки посреди Скотленд-Ярда, и совсем другое — столкнуться лицом к лицу с Джеком Потрошителем в каком-нибудь забытом богом уголке Уайтчепела. — Если такое произойдет, я спрячусь за мистером Грэмом, — говорит Прайс. — Будем надеяться, Потрошитель прочитает "The Tattle Crime" и осознает, что самым мудрым действием будет ему самому с безрассудным энтузиазмом сбежать обратно в переулок. — Господи, — резко говорит Уилл. Он не повышает голос, но в его тоне чувствуется столь выраженная потрясенная напряженность, что вся комната немедленно замолкает. — Что случилось? — спрашивает встревоженный выражением лица Уилла Джек. Ганнибал наклоняется вперед, и даже Чилтон выглядит несколько подавленным. — Мистер Грэм? Уилл делает глубокий вдох, а затем пристально смотрит на Джека поверх очков, прежде чем безмолвно протянуть ему содержимое свертка: густо покрытый кляксами листок бумаги и заляпанную картонную коробку. Его рука совершенно тверда, но по телу пробегает мощный всплеск страха, и кажется, что каждый волосок на затылке только что встал дыбом. Несколько дико он вспоминает, как впервые увидел письмо «Уважаемый начальник» — отвращение, шок… и насколько слабой и анемично неискренней в сравнении кажется нынешняя реакция. Джек хмурится и берет письмо, бегло просматривает его, а затем слегка бледнеет. — Боже мой, — тихо говорит он. — Что случилось? — хлестко спрашивает Прайс. — Что в той коробке? Джек бросает взгляд на Уилла, который кивает, а затем откидывается на спинку стула, в то время как Джек прочищает горло и начинает читать вслух для всей комнаты. Теперь все в ней настолько жутко напряжены и тихи, что его голос кажется неестественно громким — звучным и отдающимся эхом, как будто для того, чтобы усилить кошмарное свойство слов. «Из ада. Мистер Грэм. Сэр. Я знаю, что вы приехали в Лондон с особой целью — вас послали сюда, чтобы поймать меня. Я знаю, что вы рассчитываете на успех. Я также знаю, что вы не такой, как другие. Это радует меня. Вполне справедливо, что человек, посланный для охоты на охотника, отличается от других. Как и меня, в газетах вас представляли в ложном свете, поэтому я знаю, что вы поймете. Когда я покажусь вам, тогда вы поймете окончательно. Чтобы доказать, что я тот, за кого себя выдаю, я посылаю вам половину почки, которую я взял у одной женщины — сохраненной для вас. Другой кусок я зажарил и съел, было очень вкусно. Я могу отправить вам окровавленный нож, которым я изъял ее, если только вы немного подождете. Подписано Поймайте меня, когда сможете, мистер Грэм.» Уилл, который теперь стал очень бледным, на мгновение опять ловит взгляд Ганнибала, а затем пристально смотрит вперед, пока комната неуверенно возвращается к жизни. — О боже… о, господи, о, господи, — говорит сержант Мэттьюз испуганным тоном. — Сержант, возьмите себя в руки, — механическим голосом отвечает Джек, несмотря на то что напряженная мышца на его челюсти начала подергиваться. — Сейчас не время для истерии. — Несомненно, это просто мистификация? — запинаясь, говорит доктор Чилтон. — Возможно, студент-медик? У них был бы легкий доступ к… к почке. — Маловероятно, — отвечает Уилл. Он забирает письмо у Джека и размахивает им перед Чилтоном, который отшатывается, как будто сама бумага является разумным существом и в каком-то смысле опасна. — Посмотрите, как он его подписал. — Но он не подписал. — Именно. Мистификатор подписался бы «Джек Потрошитель». Тот факт, что он этого не сделал, весьма показателен. — Но вы же не можете… вы же на самом деле так не думаете? — неуверенно говорит инспектор Брент — побелевший под бородой. — Да, — медленно говорит Уилл. — Боюсь, думаю. — Можно? — спрашивает Ганнибал, по-видимому, единственный человек — за исключением Уилла — сохранивший контроль над собой. Отодвинув стул, он обходит стол и поднимает коробку, прежде чем поднести ее к свету и окинуть содержимое сведущим взглядом. — Определенно человеческая, — говорит он после паузы. — Изъята из левой полости — и, судя по размеру, с наибольшей долей вероятности, женская. Доктор Прайс? — Согласен, — дрожащим голосом отвечает Прайс. — Доктор Чилтон? — Да, — даже не взглянув, отвечает доктор Чилтон. — У кого-нибудь из жертв удаляли почки? — спрашивает Ганнибал, переходя сразу к делу. — Да, — нерешительно отвечает Прайс. — У Марианны Тейлор. Но она умерла некоторое время назад. Почка не могла остаться в том же виде так долго. — Это не исключающий фактор — запах спирта совершенно недвусмысленный. До недавнего времени она сохранялась — как и пишет автор. — Боже милостивый, — говорит Джек, на мгновение ослабляя бдительность и позволяя своему беспокойству просочиться наружу. — В самом деле, — четко говорит Ганнибал. — По всей видимости, ставки только что возросли, — он с нечитаемым выражением лица обводит Уилла медленным взглядом. Но Уилл не отвечает, будучи слишком поглощенным восстановлением воспоминаний о беседе, о которой он забыл среди стольких недавних испытаний и отвлечений, но которая теперь в полную силу возвращается. Начало разговора у Скотленд-Ярда; худое бледное лицо и одержимый голос: «Когда я был в Балтиморе, я прочитал о вас все. Я знаю о вас. А затем я прочитал о вас в лондонских газетах, и то, что вы здесь, в том же городе, второй раз… это как судьба… Мистер Грэм, вы верите в судьбу?». Слегка нахмурившись, он перечитывает письмо. — Это очевидно кто-то грамотный, — говорит он после паузы. — И все же, вероятно, он не привык пользоваться ручкой, — добавляет Ганнибал. — Видите, насколько стесненный почерк, и какие остались кляксы от чернил? — Всегда противоречивый, — бормочет Уилл, отчасти сам себе. — Образованный, но не имеющий навыков чистописания; работоспособный, но неуравновешенный; хаотичный, но хитрый… — И социально изолированный, но жаждущий, чтобы вы воспринимали его всерьез, — говорит Ганнибал с тем же нераспознаваемым выражением лица. — Что ж, одно можно сказать наверняка, — вмешивается Джек, который начинает терять терпение из-за того, что он считает обменом бессмысленными философскими суждениями. — Ни при каких обстоятельствах вы не пойдете сегодня вечером в Уайтчепел. — Что? Почему нет? — Это попытка сделать остроумное замечание, мистер Грэм? — теперь Джек говорит с преувеличенной четкостью, выговаривая каждое слово так, будто диктует полоумному секретарю. — Этот маньяк знает, кто вы. — Именно. Это может его выманить. — Уилл Грэм! — гремит Джек, внезапно теряя самообладание. — Если я увижу вас где-то поблизости Уайтчепела после наступления темноты, то вы на первом же судне отправитесь обратно в Америку. — Но, сэр, это… — Первое же судно! И я лично проведу вас по трапу. — Нет, Джек, мистер Грэм прав, — говорит Прайс. — Будьте благоразумны. Я понимаю, что вы обеспокоены его безопасностью — как и все мы — но это может быть идеальной возможностью. — Я не использую офицера Скотленд-Ярда в качестве приманки, — огрызается Джек. — Кто говорит о приманке? Мы едва ли собираемся выставлять его на постаменте посреди Уайтчепела с афишей «Привет, Джек!» на шее и манящим выражением на его маленьком бородатом лице. Но подумайте — если он будет где-то поблизости и Потрошитель его увидит, он почти наверняка попытается инициировать контакт. — Конечно же, под предлогом, — добавляет Уилл. — Он не собирается раскрывать себя немедленно — или, по крайней мере, он думает, что не собирается. — Но вы бы его узнали, если бы увидели? — Я считаю, что если бы он разговаривал со мной достаточно долго, он бы выдал себя, да. Очевидно раздираемый противоречиями Джек несколько мгновений хмурится, покусывая нижнюю губу и время от времени украдкой поглядывая на письмо, коробку и — более конкретно — на трагически зловещий груз коробки. Остальные ждут с разной степенью беспокойства: Уилл нетерпеливо барабанит пальцами по столу, доктор Чилтон скрестил руки и излучает превосходство, Прайс пристально смотрит на Джека, а Ганнибал наблюдает за всеми со своим обычным безучастно-непостижимым интересом. Джек, ощущая пропитывающее комнату нервное напряжение, наконец поднимает голову и опять хмурится, глядя на окружающие его лица. — Что ж, хорошо, джентльмены, — веско говорит он, — вот что мы собираемся сделать. Офицеры Брент, Мэттьюз, Мэйхью и Тернер, — он по очереди указывает пальцем на каждого. — Вы четверо выйдете сегодня вечером со мной, чтобы обследовать территорию и установить безопасную зону. Доктор Прайс, вы с мистером Зеллером также будете нас сопровождать. После того, как мы разработаем стратегию, мистер Грэм сможет прийти завтра вечером, — он делает паузу и сурово смотрит на Уилла. — С неукоснительным пониманием, что он все время находится на виду у своих коллег и воздерживается от того, чтобы бегать по переулкам или затевать случайные драки с высокими мрачными незнакомцами. И само собой разумеется, что все это происходит в условиях полной конфиденциальности. Это первоочередное требование, чтобы ни пресса, ни широкая общественность не узнали об этой операции, поэтому ни слова вашим семьям или друзьям. И вам всем придется замаскироваться. — Как нам это сделать, сэр? — Используйте свое воображение, сержант Мэттьюз. Это один из самых бедных районов Лондона — вам всем нужно выглядеть максимально угнетенными. — Мистеру Грэму не придется маскироваться, — с намеком бормочет доктор Чилтон. — Думаю, я пойду как пабликэн, — говорит инспектор Брент, пытаясь разрядить все более зловещую атмосферу. — У меня дома есть кепка и фартук, и это было бы как раз то, что нужно. — В таком случае я могу пойти как продавец рыбы, — размышляет Прайс. — Мне в некоторой степени нравится идея торговать рыбой. Что? — оборонительно добавляет он, когда все поворачиваются и таращатся на него. — Несомненно, есть гораздо более оскорбительные вещи, которыми можно торговать вместо скромной рыбы. Я же не собираюсь торговать… — он делает паузу, явно пытаясь придумать нечто диковинное — все терпеливо ждут. — Дерьмом, — торжествующе говорит Прайс. — Кто, черт возьми, этим торгует? — требовательно спрашивает Джек, который выглядит так, будто вот-вот взорвется. — Сборщики навоза, — несколько самодовольно отвечает Прайс. — Они продают его кожевенной промышленности. Вы никогда не видели этих бедолаг, бродящих за лошадьми с лопатами и ведрами? К слову, доктор Чилтон… вы уверены, что не хотите пойти с нами? — Думаю, я пойду точильщиком ножей, — мрачным голосом говорит Зеллер. — Или рабочим скотобойни. По крайней мере, это будет означать, что я смогу упаковать больше острых предметов, чем Потрошитель. — В таком случае я мог бы пойти как военнослужащий, — добавляет сержант Мэттьюз. — Я могу одолжить мушкет моего деда. — Всем вам выдадут огнестрельное оружие, — Джек складывает руки и выглядит суровым. — И если кто-то из офицеров здесь лелеет фантазии о том, чтобы бегать по Уайтчепелу в качестве героя, я предлагаю вам внимательно посмотреть на фотографии вскрытия и напомнить себе, на что именно способен этот человек. Наступает торжественная тишина, которая наконец нарушается тревожным вздохом сержанта Мэттьюза. — Подумать только, — говорит он робким голосом, — это как самая ужасная в мире причудливая костюмированная вечеринка, не так ли? — Так и есть, молодой человек, — доброжелательно говорит Прайс, — но мы все будем присматривать друг за другом. Мистер Грэм, в качестве кого вы пойдете? Когда все оборачиваются, чтобы посмотреть на него, Уилл отодвигает свой стул назад и решительно складывает руки перед собой. — В качестве себя, конечно, — мрачно отвечает он. — Разве это не то, что он ищет?

***

Вскоре после этого собрание заканчивается, и полицейский контингент отправляется обратно в главный зал, в то время как медицинская команда остается изолированной во внутреннем святилище Джека, чтобы сопоставить содержимое коробки и стопку отчетов о вскрытии. Уилл тайком наблюдает за ними через стеклянную часть двери, отмечая (с легкой завистью), как Ганнибал излучает неопределимую ауру щегольства и обаяния, и как остальные замолкают, как только он открывает рот. Также очевидно, что в то время как Прайс, Чилтон и Джек склонны к бурной жестикуляции и повышенным голосам, Ганнибал все время остается спокойно сдержанным, и с выражением лица, которое чередуется между вежливым интересом и, иногда, чем-то вроде позабавленности — а также, что он ни разу не отрывает взгляда от человека, с которым разговаривает. Чилтон выходит из офиса первым и с недружелюбным настроением встает в углу, затем появляется Прайс и придвигает стул к Уиллу, чтобы выразить сочувствие по поводу статьи в "The Tattle Crime". — Извращенная, как ячменный сахар, — объявляет Прайс, явно довольный этой красочной аналогией. — Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, мог бы увидеть, что она была ужасно однобокой, — поэтому Уилл признательно улыбается и благодарит его за поддержку, в то же время испытывая чувство вины за то, что Прайс воздает ему гораздо больше доверия, чем он, вероятно, имеет право. — Вы должны быть готовы к определенной враждебности со стороны наших более простодушных коллег, — добавляет Прайс. — Естественно, некоторые люди достаточно легковерны, чтобы воспринимать все, что они читают в газетах, как непреложную истину — или достаточно злонамеренны, чтобы иметь побудительную причину поверить в это. Но в остальном все испытывают отвращение к "The Tattle Crime" за то, как она освещала расследование дела Потрошителя, и из всех газет, от которых полиция подвергалась нападкам, это, несомненно, та, которую здравомыслящие люди меньше всего склонны воспринимать всерьез. — Спасибо, — искренне говорит Уилл. — А как вы сейчас? Вы выглядите намного лучше, чем когда я видел вас в последний раз. — И чувствую так же. Спасибо. — Это был тиф? — Я не уверен. — Что ж, вне зависимости от этого, вы должны прийти ко мне, если это когда-нибудь повторится. Признаться, я провожу больше времени в компании покойных, но я получил медицинскую лицензию, помогая живым, и буду счастлив дать вам любой совет, если он вам понадобится — бесплатно, конечно. И если вы подозреваете, что становитесь жертвой той же болезни, о которой упоминается в "The Tattle Crime", то вам определенно следует прийти ко мне. Неврологические воспаления многогранны и серьезны, ими нужно заниматься как можно скорее. Хотя, полагаю, вы знаете это лучше меня. Уилл достаточно безрадостно соглашается, что это действительно так, и Прайс дружелюбно улыбается ему. — Мистер Грэм, не слишком унывайте, — добавляет он. — Также обратите внимание, что даже ваш недавний корреспондент склонен полагать, что вас представили в ложном свете. А это значит, что если письмо подлинное, то доктор Чилтон еще глупее Джека Потрошителя. Он хлопает Уилла по плечу, затем торопливо отправляется на поиски Зеллера, и Уилл не может не задуматься о почти сейсмическом сдвиге в своем состоянии по сравнению с последним разом, когда он был здесь — таким угнетенным и подавленным, и ему некуда было обратиться. Даже не задумываясь об этом, он вновь поднимает глаза на дверь кабинета и тут же видит, что Ганнибал уже смотрит на него через стекло в двери. Джек смотрит в другую сторону и оживленно размахивает руками: несомненно, обсуждая Уилла. Как будто подтверждая это, Ганнибал дарит ему очень слабую улыбку, прежде чем аккуратно вернуть взгляд обратно на Джека. — Ну и ну, мистер Грэм, вот вы и снова здесь, — внезапно говорит голос доктора Чилтона ему в ухо. — Совсем как пресловутый кот, не так ли? Рьяно расходуете свои девять жизней. — Не более, чем вы, — отвечает Уилл, неохотно заставляя себя перестать смотреть на Ганнибала и повернуться к доктору Чилтону. Лицо того все еще в синяках и опухшее от недавнего знакомства со лбом Уилла, и, судя по злобному блеску в его глазах, он явно не склонен ни прощать, ни забывать. Уилл поднимает брови. — Как ваш нос? — говорит он с ложной обеспокоенностью. — Причиняет беспокойство, но с каждым днем становится лучше. Чего нельзя сказать о вашем странном маленьком мозге — на самом деле, несомненно, можно считать, что все наоборот. Вам повезло сбежать, не так ли? — Если вы имеете в виду вашу незаконную попытку помещения в психиатрическую лечебницу, — говорит Уилл, — тогда, полагаю, да. — А теперь у нас есть прославленный доктор Лектер, который неожиданно появляется, чтобы внести свой ценный вклад. Какое совпадение, не так ли? — Неужели? — говорит Уилл. — Почти можно было бы подумать, что это самое нашумевшее дело об убийстве современности, и что мистер Кроуфорд ищет всю возможную помощь экспертов. Доктор Чилтон тонко улыбается, а затем медленно ползет взглядом по лицу Уилла. — Кот с девятью жизнями, — неторопливо повторяет он. — Скажите, мистер Грэм, вам также знакомо выражение «Есть больше одного способа снять шкуру с кота»? — Все еще здесь, доктор Чилтон? — провозглашает Ганнибал, который, кажется, появился из ниоткуда, как обычно, бесшумно. — Как предупредительно с вашей стороны — я ожидал, что к этому моменту вы уже вернетесь в свою психиатрическую лечебницу. — О… доктор Лектер, — говорит доктор Чилтон, который явно опешил и старается не показывать этого. — Я вас не заметил. Просто говорю мистеру Грэму, как я рад, гм, видеть, что он поправляется. — Мистер Грэм, вы поправляетесь? — спрашивает Ганнибал, очень широко распахивая свои темные глаза. — Возможно, нет, — задумчиво говорит Уилл, — однако, вероятно, я сломан гораздо более интересным образом. Доктор Чилтон, вам следует соблюдать осторожность, когда обращаетесь со сломанными вещами — у них есть всевозможные острые края. — Что ж, вы знаете, где найти меня, если вам понадобится какая-либо помощь, — отвечает доктор Чилтон с притворной вежливостью, которая, как он полагает, должна понравиться Ганнибалу. — Любая психологическая… поддержка. — Да, я точно знаю, где вас найти, — отвечает Уилл без улыбки. — В таком случае, желаю вам хорошего дня, — елейно говорит доктор Чилтон. Он поворачивается и кивает Ганнибалу. — Доктор Лектер, уверен, вскоре я вновь увижу вас. — В самом деле, — безмятежно отвечает Ганнибал. — Определенно, вы можете рассчитывать на это. Доктор Чилтон опять кивает, а затем неторопливо уходит, совершенно не осознавая, что две пары глаз сверлят его затылок. — Что ж, мистер Грэм, — не оборачиваясь, говорит Ганнибал, — весьма богатый событиями день. — Именно так, доктор Лектер, — отвечает Уилл. — Как вы говорите, ставки, похоже, возросли. — Должен сказать, я восхищаюсь вашей смелостью, — из-за соседнего стола подает голос Зеллер. — Я был бы уже в истерике, если бы он мне написал. — Как и большинство людей, — говорит Ганнибал, бросая едва уловимый взгляд на Уилла. — Вы двое еще здесь? — кричит Джек, чья голова внезапно появляется из-за двери его кабинета. — Если хотите, вы можете уйти, пока больше нечего делать. Мистер Грэм, возвращайтесь сюда завтра днем: мы сообщим вам подробности сегодняшнего наблюдения. — Сэр. — Ну, ступайте, — с несколько натянутой сердечностью говорит Джек. — Вы выглядите немного бледным — имеет смысл немного отдохнуть, пока есть возможность. Уилл рассеянно кивает, затем натягивает пальто и шарф и широким шагом выходит из Скотленд-Ярда, не поворачивая голову ни налево, ни направо, вместо этого с каменным выражением лица глядя вперед, в то время как другие офицеры бормочут между собой о письме и бросают неуверенные взгляды в его сторону. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, он направляется к Трафальгарской площади и ждет за одним из каменных львов, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, пока несколько минут спустя к нему не присоединяется Ганнибал. — Быстро, — говорит Уилл, — отойди в сторону. Нет — сюда. Кто-нибудь может тебя увидеть. — Какие шпионские игры, — весело замечает Ганнибал. — Что тебя больше всего беспокоит: то, что будет обнаружена причина моего присутствия в Скотленд-Ярде или тот факт, что ты остановился в моем доме? — И то, и другое, — прямо отвечает Уилл. Ганнибал улыбается, явно не обеспокоенный, затем облокачивается на каменный постамент и кладет руки в карманы пальто. В такой позе любой другой выглядел бы нескладным, но Уилл не может не думать, что в присущей Ганнибалу элегантности есть нечто, что позволяет ему всегда сохранять достоинство — в той мере гибкий и грациозный, чтобы казаться просто еще одной частью скульптуры. — И чем ты хочешь заняться теперь? — спрашивает Ганнибал. — Всего лишь четыре часа. Полагаю, мы могли бы вернуться на Харли-стрит, однако это кажется достаточно не воодушевляющим, учитывая, что в нашем распоряжении весь Лондон. — Не знаю, — говорит Уилл. В своем нынешнем положении Ганнибал ниже его ростом, и он весьма наслаждается ощущением возможности смотреть на него сверху вниз. — Какие есть варианты? — Что ж, для начала — Национальная галерея находится прямо через площадь. — Полагаю, можно было бы, — осторожно говорит Уилл. — Если бы ты хотел. — Да, почему бы и нет? — Причин нет, — отвечает Уилл. И поэтому Ганнибал отрывается от постамента и выпрямляется во весь рост — Уилл с сожалением вздыхает, тем не менее, пока это происходило, было достаточно приятно — и начинает путь к музею: внушительному зданию, похожему на Парфенон, которое возвышается над Трафальгарской площадью, словно большой греческий храм. — На самом деле, это хорошая идея, — добавляет Уилл с немного большим энтузиазмом. — Не помню, когда я в последний раз был в художественной галерее. — Значит, тебе следует наверстать упущенное, — решительно отвечает Ганнибал. — О, и посмотри сюда — у них проходит ретроспективная выставка работ Уильяма Блейка. Я знаю, что характер расследования означает, что ты устал от противоречивых вещей, но, по крайней мере, теперь ты можешь созерцать те из них, которые прекрасны. — «Песни невинности и опыта», — читает Уилл в путеводителе по выставке. — Это в некоторой степени поразительно. Ты знаешь, к чему это отсылка? — Это было название его сборника стихотворений: «Песни невинности и опыта, показывающие два противоположных состояния человеческой души». — Еще один контраст… как красота и ужас, — бормочет Уилл, внезапно вспомнив вечер в Хампстед-Хит. — Безусловно, — отвечает Ганнибал. — Или как самопознание и самоотречение, — он бросает на Уилла задумчивый взгляд, затем ненадолго кладет руку ему на плечо, чтобы направить его в галерею — и Уилл, после некоторого первоначального беспокойства, что кто-то может заметить это, решает, что ему скорее нравится эта интимность, и удовлетворенно подается навстречу прикосновению. И едва ли кто-то действительно обратит на это внимание, учитывая, как толпы поклонников искусства вынуждены все вместе жаться в ограниченном пространстве. На самом деле, вся галерея неожиданно оживлена для буднего дня: в основном мужчины среднего возраста в цилиндрах и сюртуках, изредка перемежаемые молодыми людьми, чьи аксессуары в виде блокнотов, весьма узорчатых шейных платков и хмурого сосредоточенного вида выдают в них студентов. В углу, в плетеном кресле дремлет старый куратор, натянув шляпу на глаза, и развалившись под замысловатым плакатом, призывающим посетителей музея дивиться крупнейшей из когда-либо созданных коллекцией работ Уильяма Блейка. — Они необычны, не правда ли? — говорит Ганнибал, в то время как Уилл любуется рядом акварелей: каждая из них изысканно выполненная и жуткая, и варьируется от инфернальной и апокалиптической до хрупкой и добродетельной — но все они такие яркие и познавательные, такие наполненные энергией и живостью, что фигуры, кажется, готовы ступить со своих холстов и двинуться по комнате. Уилл чувствует себя в некоторой степени благоговейно в присутствии того, что явно является высшей самобытностью — подлинным видением художника — и даже обнаруживает, что на краткий промежуток времени забывает о злободневности расследования в пользу смакования одного яркого изображения за другим: ангелы и демоны, расположенные рядом с нищими и дворянами, бог и дьявол, злобно ухмыляющиеся горгульи и пылающие эффигии — и несмотря на их кричащие оттенки и тона, все они умудряются быть несколько обнадеживающими для Уилла в том смысле, что это, несомненно, был человек, чья внутренняя жизнь была еще более воспламененной, чем собственная жизнь Уилла, и который, тем не менее, очевидно, нашел способ придать видениям форму чего-то гениального и прекрасного. В этом смысле последняя картина в ряду, возможно, самая поразительная из всех: чудовищный, гуманоидный дракон, алый и пускающий слюни, который парит над распростертым телом женщины, в то время как вокруг клубятся зубчатые грозовые облака, а темная тьма угрожает поглотить их обоих. — Руки дракона и женщины — зеркальное отражение, — задумчиво говорит Ганнибал. — Протянутые и умоляющие. Еще одно противопоставление, которое можно добавить к нашим уже обнаруженным: намек на то, что добро и зло — это дуальность: как темная и светлая стороны луны, а не независимые силы. Уилл отвлеченно кивает, внезапно став менее заинтересованным в размышлениях о добре и зле, чем в выражении лица женщины. На самом деле, теперь, когда он это заметил, трудно не осознать все эти разнообразные изображения женщин в комнате: так часто либо жертвенных, либо освященных, либо безнравственно грешных. Похоже, других выборов у них нет, и он мимолетно вспоминает свой разговор с Марго и задается вопросом, что бы она сказала, если бы также могла увидеть эти изображения. Он резко поворачивается спиной к дракону и переходит к следующему ряду, чтобы изучить другую картину — навязчивое, почти оккультное изображение крадущейся на четвереньках анималистичной фигуры — когда слева от себя он замечает, что с Ганнибалом заговаривает один из мужчин средних лет в цилиндре (или, возможно, это один из студентов — Уилл не хочет оборачиваться и рисковать быть втянутым в разговор, поэтому сложно сказать), который узнал Ганнибала по лекции в Королевской академии и хочет выразить свои шумные поздравления. Уилл стесняется быть представленным, поэтому отходит в сторону, чтобы попытаться дистанцироваться от разговора — хотя даже делая это, он не может не осознавать, насколько приятно (хотя и краткосрочно, и, быть может, даже ошибочно) чувствовать себя половинкой поразительной и совершенной пары. Вопреки себе он вновь поднимает голову, чтобы на мгновение поймать взгляд Ганнибала и улыбнуться — и именно в это мгновение его внимание внезапно привлекает пара, занявшая его место перед акварелью с драконом. Черты лица мужчины скрыты из-за того, как низко он надвинул шапку, и Уилл не может отделаться от ощущения, что если это было сделано намеренно, чтобы казаться неприметным, то жуткость этого зрелища достигает совершенно противоположного эффекта. Он очень близко наклоняется к своей спутнице: молодой, миловидной женщине в соломенной шляпке, которая цепляется за его локоть тонкой рукой в перчатке. Ее взгляд слегка расфокусирован, и именно это, а также частично скрытая бахромой ее шали белая трость указывают на то, что она, должно быть, слепа. Поначалу Уилл думает, что это странный выбор развлечения для сопровождения кого-то, кто не может видеть, пока он не осознает, что мужчина наклоняется так близко, чтобы описать ей картину — что он сейчас и делает в мельчайших подробностях: — Ставки — не менее, чем судьба рода людского. Тьма и тень заполняют небо, словно грозовая туча, а крылья дракона поднимают сильный ветер и взметают ее волосы вверх, словно пламя… Его голос пылкий и восторженный, лицо женщины также зачарованно яркостью повествования, и вид такого тихого взаимного поглощения заставляет Уилла немного устыдиться своего прежнего скептицизма. Он продолжает наблюдать за парой, чувствуя себя несколько тронутым, пока голова мужчины резко не поворачивается влево, и не становится очевидно, что он осознал, что его рассматривают. Первой движется его голова, тело вращается механически несколько секунд спустя — словно запоздалая мысль — в то время как затененная половина лица, кажется, дергается под кепкой; и весь эффект был бы достаточно тревожным, если бы Уилл не был охвачен всплеском смущения от того, что его поймали за тем, как он таращился на слепую женщину с тем, что, вероятно, было неверно истолковано как похотливый и бесчувственный интерес. На мгновение он испытывает желание извиниться и попытаться объясниться, но обеспокоен тем, что, несмотря на все его усилия, это прозвучит чрезвычайно покровительственно, поэтому в конце концов решает сбежать с места преступления и уже собирается воссоединиться с Ганнибалом, когда чужая рука внезапно сжимает его предплечье. Пальцы похожи на клещи, сжимающие ее в алчной собственнической манере, и Уилл яростно вырывается и разворачивается, только чтобы обнаружить — к своему немалому замешательству — что там никого нет. Затем он собирается развернуться в другую сторону, когда неприятно знакомый голос напевающе тянет «Здравствуйте, мистер Грэм» прямо ему в ухо. Несмотря на все приложенные усилия, Уилла одолевает сильное, ползучее чувство беспокойства — но он заставляет себя игнорировать его, вместо этого распрямляя плечи, а затем намеренно небрежно поворачиваясь. — Мистер Браун, — отрывисто говорит он. — Вернулись так скоро? Вы, очевидно, не приняли мое предупреждение близко к сердцу. — Какое это было предупреждение, мистер Грэм? Уилл слегка прищуривается. — Так чем же вы еще занимаетесь в течение дня, кроме как ожидаете меня на Чаринг-Кросс? Мэттью Браун не утруждается ответить на это — он просто с кривой улыбкой продолжает смотреть на Уилла, прежде чем сказать, почти как бы между делом: — Кто был тот мужчина, с которым вы сюда пришли? Уилл прищуривается еще сильнее. Он мимолетно думает отрицать это, но полагает, что в этом нет реального смысла, поскольку Мэттью, очевидно, следил за ним достаточно долго, чтобы знать, что они с Ганнибалом прибыли вместе, и утверждение обратного будет создавать впечатление излишнего желания защититься. — Коллега, — осторожно отвечает он. — Вы часто ходите в художественные галереи со своими коллегами? — Я занимаюсь с коллегами разнообразнейшими вещами, — огрызается Уилл, прежде чем осознать, что на самом деле это звучит невероятно двусмысленно (если не откровенно грязно). Мэттью Браун, очевидно, имеет то же мнение, поскольку его худое лицо начинает подергиваться в выражении того, что, вероятно, может быть позабавленностью. Или, возможно, нет — его черты настолько неестественно подвижны, что на самом деле сложно определить. — Они весьма понимающие, не так ли? — наконец говорит он. — Ваши коллеги. Они все, должно быть, читали о вас — как и я. Но их это, судя по всему, не волнует. Уилл в ответ на это просто задумчиво смотрит. Его черты спокойны и собраны — в противовес разуму, который внутренне мечется и в целом крайне не желает говорить что-либо, что могло бы нарушить хрупкую спутанность равновесия, вместо того чтобы побудить Мэттью Брауна как можно дольше беспрепятственно продолжать говорить, и с каждым произнесенным словом раскрывать о себе немного больше. Словно почувствовав это, тот опять криво улыбается, делая медленный, осознанный шаг вперед — и Уилл заставляет себя игнорировать въевшееся желание отпрянуть, вместо этого оставаясь неподвижным и не уступая. — Почему так, мистер Грэм? — он подходит еще на шаг ближе. — Это потому, что они считают вас особенным? — Сомневаюсь, — отвечает Уилл, медленно пробегая взглядом по бледному, осунувшемуся лицу. Ему только что пришла в голову идея, и он задается вопросом, насколько благоразумно следовать ей. — Скорее они знают, что не следует верить чему-либо, что напечатано в "The Tattle Crime". Особенно, если это написано Фредди Лаундсом, — говоря это, он делает череду быстрых мысленных вычислений — кто ты на самом деле? Что ты? — и хотя он знает, что чей-то арест без каких-либо веских вещественных доказательств противоречит всей философии правосудия, нецелесообразным было бы не продолжать эту беседу ради любой возможной информации. «Как и меня, в газетах вас представляли в ложном свете, поэтому я знаю, что вы поймете». Затем он припоминает свой разговор с Фредди у здания коронерского суда — как он был уверен. Как он все еще уверен. — О? — говорит Мэттью Браун. Звук получается слабым и воздушным, как что-то, что легко может быть унесено ветром. Уилл смотрит в ответ, отсчитывая секунды, прежде чем открыть рот для ответа. Затем он говорит себе, что то, что он собирается сделать — это просто необходимый следственный шаг, чтобы оценить реакцию подозреваемого на важную информацию. «Это все, — думает он. — Любой другой может сделать то же самое». Затем он понимает, что повторяет ту же линию защиты, которую использовал на утреннем собрании: «И органы правосудия, и врачи согласились, что любой человек в подобном состоянии с той же легкостью мог бы сделать то же самое». И факт в том, что и тогда, и сейчас, это технически верно — но что сейчас, как и тогда, не каждый сделал бы это. Поэтому Уилл смотрит на Мэттью Брауна, зная, что то, что он собирается сказать, может иметь потенциально ужасные последствия для Фредди, а затем он делает глубокий вдох — и все же говорит это. — Мистер Лаундс представил в ложном свете даже Джека Потрошителя, — Уилл произносит каждое слово медленно и тщательно, чтобы не было никакой возможной ошибки. — У меня есть веские основания полагать, что именно он был первоначальным автором письма «Уважаемый начальник». Без него газеты бы никогда не ухватились за него так, как это вышло. Бледные, безжизненные глаза Мэттью Брауна начинают мерцать. — Мистер Грэм, зачем вы мне это рассказываете? «Потому что… потому что…» — дико думает Уилл, а затем позади него раздается внезапный грохот, за которым следует нарастающее звучание голосов, когда слепая девушка роняет трость, спотыкаясь, когда пытается ее поднять. — О, прошу прощения, — говорит она высоким от огорчения голосом. — Мне так жаль. Мой друг, он только что был здесь, он поможет мне… Мне так жаль. — Где ваш друг, мисс? Могу ли я вам чем-нибудь помочь? — говорит пожилой куратор. — Что вам нужно? Уиллу крайне не хочется даже на секунду отрывать взгляд от Мэттью Брауна, но явные страдания женщины тронули его вопреки его воле, и он быстро осматривает галерею в поисках ее жуткого спутника с затененным лицом. Все вокруг представляет собой размытое замешательство, в котором различные посетители, почувствовав волнение и не желая упускать любое возможное событие, начинают собираться в том же небольшом пространстве. Кто-то толкает Уилла в плечо, и он разворачивается, только чтобы зашипеть от разочарования, когда осознает, что Мэттью Браун опять растворился в толпе. — Да какого хера, — бормочет Уилл себе под нос. Как это вообще возможно? Он делает шаг назад, тщетно пытаясь увидеть худощавую крадущуюся фигуру в окружающей толкотне, а затем ахает, когда его руку хватают во второй раз. — Стало быть, — говорит Ганнибал, растягивая слова в продолжительное свистящее напевание, звучащее почти как вздох. — Что? — огрызается Уилл, но ответа не следует. — Я не… как давно ты там стоишь? Ганнибал по-прежнему не отвечает немедленно, а просто смотрит на Уилла таким пронзительным взглядом, что на несколько коротких секунд это кажется равносильным тому, как будто с него сдирают кожу. — Какой ты хитрый мальчик, — наконец говорит Ганнибал тем же мягким голосом. — Это действительно весьма примечательно. Уилл молча смотрит в ответ, внезапно чувствуя себя онемевшим и не обращая внимания на разворачивающуюся вокруг них суматоху — забыв о жаре, толпах и хаосе, забыв даже о Мэттью Брауне — и когда Ганнибал без слов хватает его за локоть и выталкивает из галереи, он не возражает и позволяет себя увести. Они вместе идут по пустым гулким коридорам, выходят из главного входа, а затем следуют в небольшой тенистый двор, скрытый за стеной здания, вдали от толп Трафальгарской площади. Ганнибал наконец отпускает руку Уилла и затем молча встает перед ним, его глаза в зимних сумерках очень слабо светятся. — Черт возьми, что происходит? — резко говорит Уилл, внезапно забеспокоившись. — Что ты делаешь? — Высвобождаю тебя, — тихо отвечает Ганнибал. Он делает один шаг вперед, в призрачном сиянии тумана его лицо выглядит несколько неземным. Уилл автоматически отступает назад, но Ганнибал, словно для того, чтобы повысить ставки, опять движется вперед — все ближе и ближе — вторгаясь в пространство Уилла до тех пор, пока Уилл не вынужден отступить еще дальше и лишь почувствовав плечами грубые кирпичи, он осознает, что идти больше некуда. Несколько секунд они смотрят друг на друга, а затем Уилл шипит: — Я не понимаю, что ты имеешь в виду. — «Песни невинности и опыта», — говорит Ганнибал так, будто Уилл не заговаривал. — Два противоположных состояния человеческой души. — Я знаю, — отвечает Уилл. Его голос в его собственных ушах звучит незнакомо: возмущенный и обиженный, почти рычащий. — Так в каком же из них находишься ты? Уилл не отвечает сразу, а затем он задерживает дыхание, когда чувствует, как теплая, крепкая рука обхватывает его затылок. — В каком из них ты хочешь находиться? — добавляет Ганнибал тем же низким, ритмичным тоном. «Я не хочу играть в эту игру», — немного отчаянно думает Уилл: даже несмотря на то, что он знает, что уже слишком поздно, и он уже начал — он играл с того судьбоносного дня, когда он впервые прошел по Харли-стрит, чтобы постучать в одну конкретную дверь… и все еще не имеет реального представления о правилах, кроме того, что он, вероятно, будет играть в нее каждый день до конца своей жизни. Он пытается закрыть глаза и осознает, что они уже закрыты, а затем издает тихий стон, когда чувствует, как язык Ганнибала легко проводит по его верхней губе, прежде чем проникнуть в его рот в то же мгновение, когда воротник рубашки Уилла рывком распахивается, и рука Ганнибала скользит вниз, чтобы погладить его горло и ключицу. На несколько секунд все тело Уилла застывает, прежде чем беспомощно рухнуть навстречу прикосновениям, и, наконец, выдохнуть: «О да», — когда их рты на мгновение отрываются друг от друга. Затем ему приходит в голову, что он на самом деле не знает, на что соглашается — есть лишь ощущение, что несмотря ни на что он хочет уступить. Да, да, да. Он поднимает свою собственную руку и обхватывает ею затылок Ганнибала, притягивая их лица ближе друг к другу и дергая его за волосы. Он делает это грубо — достаточно грубо, чтобы причинить боль — хотя поводом является не желание навредить, а демонстрация желания. Или разрешение? Возможно… возможно, это. — Да, — повторяет Уилл громче, чем прежде. — Определенно, да, — бормочет Ганнибал, отстраняясь. — Всегда да — даже когда ощущения и разум говорят «нет». Такой непокорный, не так ли? Губы Уилла изгибаются в загадочной улыбке. — Да, — говорит он. Глаза Ганнибала все еще блестят в полумраке. — Такой хитрый… такой готовый пересечь черту. Сегодня вечером произошло несколько событий, которые обещают последствия. Разве не так, Уилл? У многих будут причины помнить об этом. — Я знаю. — Не в последнюю очередь у тебя и у меня. — У меня и у тебя — да. — Конечно, никто не знает наверняка, что произойдет в будущем, — мягко говорит Ганнибал. — Ни один из нас не ясновидящий, — он проводит указательным пальцем по челюсти Уилла — медленно и тягуче, словно пытаясь запомнить каждое очертание его лица. — И время можно смаковать и даже замедлить, но его никогда нельзя остановить полностью. Но одно я знаю точно — если бы я вечность видел тебя каждый день, Уилл, я бы запомнил это мгновение. Уилл опять закрывает глаза. — Это было бы долгое ожидание. — Было бы. — А тем временем? — спрашивает Уилл. — Что будет дальше? Ганнибал снова подкрадывается вперед, и на этот раз, вместо того чтобы отступить, Уилл почти восторженно выгибается к нему. — Тем временем? — повторяет Ганнибал. Он поднимает другую руку и обхватывает лицо Уилла, поглаживая большими пальцами под глазами Уилла, словно пытаясь стереть тени под ними. — Я собираюсь взять тебя с собой на Харли-стрит. Прямо. Сейчас. — И что потом? — спрашивает Уилл, затаив дыхание. — А потом… — тихо говорит Ганнибал. Он наклоняется вперед и прижимается губами ко лбу Уилла. — Потом мы увидим, с какой стороны противоречия ты на самом деле находишься.

***

Неподалеку, на Флит-стрит, сотрудники "The Tattle Crime" начинают собираться уходить с работы. Несмотря на повсеместные стремления редактора по примеру "The London Times" вести газету двадцать четыре часа в сутки, большинство сотрудников — низкооплачиваемые и недостаточно мотивированные — решительно не желают сидеть всю ночь в темной, тесной конторе лишь для того, чтобы строчить поддельные сенсационные отчеты о коррупции и преступности. Поэтому, как только часы в здании отбивают нужный час, они один за другим начинают дрейфовать на улицу, поскольку зов сирен местных таверн и мюзик-холлов становится слишком громким, чтобы ему сопротивляться. — Давайте, парни, — кричит наборщик, — сегодня в «Альгамбре» выступает Мари Ллойд — если мы выйдем сейчас, билеты еще останутся. — Забудьте о Мари Ллойд, — раздается сиплый ответ. — На Друри-Лейн есть танцовщицы — те, французские, в крошечных юбках. — Нет! Приятель, ты меня разыгрываешь — я думал, их запретили? — Не сегодня. Но все билеты быстро распродадут, так что шевели задницей. — Я бы предпочел посмотреть, как эти девушки шевелят своими задницами, — раздается ответ, и, болтая и смеясь, они хватают свои шарфы и пальто и направляются к двери. Никто никогда не приглашает Фредди Лаундса покинуть свой стол, чтобы выпить кружку пива или подпевать водевилю: и хотя он всегда замечает эту оплошность, он давно сумел убедить себя, что его это не волнует — и он не хотел бы идти, даже если бы его позвали — будучи слишком старшим по положению и знаменитым, чтобы общаться с низшими звеньями персонала "Tattle Crime". Естественно, если бы его позвал редактор, это было бы другое дело… не то чтобы редактор когда-либо это делал. Сейчас Фредди зевает и потягивается, размышляя о возвращении домой, но довольно неохотно думая о ждущих его там пустом камине и одиноком ужине. Поэтому он на мгновение отвлекается, наслаждаясь своим заголовком «Определяя монстра на поимку монстра», который в настоящее время выставлен на почетном месте, обеспечивая удобство для злорадства. Уилл Грэм так типичен для тех людей, которые на протяжении многих лет пытались презрительно отвергнуть и проигнорировать Фредди — талантливые, умные, притягательные люди, которые инстинктивно верят, что они слишком хороши для него. Что они в чем-то лучше. Теперь Фредди хмурится, вспоминая свой первый подход к Уиллу снаружи здания коронерского суда и немедленную и отчужденную отповедь — то, как Уилл пренебрег всеми попытками товарищества и явно посчитал себя слишком недосягаемым, чтобы нуждаться в каком-либо союзнике в прессе. В этом отношении то, что произошло позже, было всецело виной самого Уилла. Можно даже сказать, что он сам напросился. Удовлетворение, которое можно получить от статьи, омрачается лишь тем фактом, что лицо Уилла на фотографии все еще выглядит раздражающе сдержанным и привлекательным — хотя, конечно, к настоящему времени реальность была уже несколько иной. Благодаря своей сети шпионов и информаторов Фредди прекрасно осведомлен, что уже больше недели Уилла не видели поблизости Скотленд-Ярда, и теперь он тешит себя образом Уилла — измученного и отчаявшегося, умоляющего Фредди отречься от написанного в статье. Надменное, привлекательное лицо внезапно выглядит сморщенным и изнуренным — высокомерный голос стал дрожащим и напряженным. Как бы он умолял: «Пожалуйста, мистер Лаундс, мне так жаль, что я вас недооценил. Я сделаю все, что угодно». Фредди мысленно улыбается этой мысли, поддакивая словам в своей голове. Признаться, он ожидал, что Уилл подаст прошение о милосердии гораздо раньше, но времени еще полно, так что не стоит приходить в уныние… и ведь говорят, что месть — это блюдо, которое подают холодным. Внизу входная дверь здания внезапно скрипит, распахиваясь, и Фредди резко поднимает взгляд. Слишком поздно для кого-либо, кто мог бы посетить офис по деловым причинам — несомненно, это один из младших репортеров, который ушел в мюзик-холл ранее и просто что-то забыл. Или, возможно, они вернулись, чтобы пригласить Фредди присоединиться к ним? Нет, этого не может быть (не то чтобы он хотел пойти). Он напрягает слух, ожидая, что этот заблудший младший сотрудник объявится и извинится за то, что побеспокоил его, но не слышно вообще никаких звуков, кроме стука дождя по окну. — Кто там? — кричит он. Ничего. Ничего, кроме ветра, дождя и гудения печатного станка за смежной дверью — который всегда визжит и воет, даже когда не работает, потому что никто не удосуживается как следует смазать поршни. Фредди раздраженно хмурится. Ему же не могло показаться… не так ли? Он идет к двери своего кабинета и смотрит вниз на лестницу и во мрак — но за колышущейся и дергающейся на ветру грязной занавеской нет движения. Ничто не стоит не на своем месте. Опять нахмурившись, Фредди возвращается к своему столу и открывает верхний ящик, из которого достает бутылку виски и наливает немного в глиняную кружку. Ящик заедает и требуется нескольких резких ударов, чтобы его открыть, и поэтому только когда он вновь закрыт и шум прекращается, уши Фредди улавливают звук, который он иначе услышал бы гораздо раньше: мягкие, неумолимые шаги, поднимающиеся по лестнице.