Эта опасная игра / This Dangerous Game

Уилл следует за ребенком в мрачном молчании, с тревогой осознавая, что по мере того, как они двое глубже погружаются в извивающийся лабиринт переулков, веселые хриплые звуки площади становятся все более тусклыми и слабыми. Опять начался дождь, и капли задают неумолимый дробный ритм, рикошетящий от крошащихся кирпичей и липкими струйками стекающий по лицу Уилла, в то время как вокруг него стены взмывают ввысь, шатаясь в безумном беспорядке — из-за проседания и всеобщего пренебрежения они разбухли и прогнулись. В то же время они настолько почерневшие — настолько запятнанные и разъеденные годами оседания сажи и угольной пыли — что создают иллюзию слияния с темным небом, и независимо от того, куда он смотрит, все, что он может видеть — это сгустившиеся тени с редким туманным проблеском луны. В воздухе витает яростный запах отчаяния и разложения: отголоски убогих жизней и смертей других людей. — Туда, — резко говорит ребенок. Остановившись, он поднимает руку — обесцвечено-бледную и тонкую, словно кость в лунном свете — и указывает на узкий проход, рассекающий две распадающиеся арки, словно разрез в кирпичах. — Он сказал, что вы должны подождать его. — Хорошо, — после долгого молчания его голос кажется хриплым, как если бы он уже настолько долго отсутствовал в нормальном мире, что забыл, как его применять. Или, возможно, это просто зловонная обстановка, которая застревает в его горле и насыщает сам воздух горьким, ржавым привкусом. — Я понимаю, — добавляет он намеренно более твердым тоном. — А ты помнишь, что я сказал тебе? — но ответа не следует, и когда он оборачивается, ребенок уже исчез, растаяв среди капающих теней, словно лужица пролитых чернил. Уилл тихо ругается себе под нос, затем расправляет плечи и делает один шаг вперед, затем второй: одну ногу перед другой — методично, целенаправленно — и решительно сосредоточиваясь лишь на механике движения (левая нога, правая нога), пока он не пересекает всю длину прохода, и не входит в сумрачную нишу, от которой разветвляются несколько других переулков. Это скорее похоже на достижение центра лабиринта, и жалкая ирония аналогии не ускользает от него: лабиринт со своим собственным чудовищным Минотавром, скрывающимся среди развилок крошащихся кирпичей, безнадежных тупиков и разлагающихся коридоров из иссохшего камня. Территория Потрошителя. Его охотничьи угодья. И нравится ему это или нет, тьма в центре теперь абсолютна: настолько темна, что едва ли можно увидеть даже тени — лишь пространство сплошной черной пустоты, в которой свет ускользает, а луна за удушающим туманом медленно задыхается. Выброшенный на берег и севший на мель в темноте Уилл отчаянно напрягает слух в поисках признаков человеческой жизни, потому что у него есть смутное ощущение, что если бы он мог просто услышать шум с площади (пианино в "The Ten Bells", крики цирковых артистов), он бы чувствовал себя немного менее одиноким. Это было бы похоже на то, как если бы он схватил кусочек нити Ариадны — связь с нормальностью, какой бы хрупкой она ни была. Но нет ничего, кроме барабанного стука дождя и его собственного неровного сердцебиения, поэтому он делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, нервно перенося вес с одной ноги на другую. Несмотря на все его усилия, страх и дурное предчувствие стали похожи на пронзивший его грудь обломок стали, и это ощущение напоминает ему недавнюю статью о новых теориях мистера Дарвина о наборе реакций выживания: бороться, бежать или замереть. Уилл сам мог бы быть живым примером — каждый его нерв подергивается и каждая мышца напрягается от желания бежать, и все же, несмотря на отказ сделать это, и не имея ничего осязаемого, чем можно было бы бороться, и, соответственно, не имея иного четкого выбора, кроме как замереть на месте в смертельном ледяном страхе. Сжав кулаки в карманах, Уилл делает еще один глубокий вдох, призывая себя к некоему подобию спокойствия, и ждет — и именно в это мгновение из тьмы выскальзывает жутко низкий голос и шепчет: — Мистер Грэм. Голос определенно необычный: густой и хриплый — как будто рот слишком полон зубов — но в то же время примечательно механический и лишенный диапазона и насыщенности типичной человеческой речи. Уилл не в силах остановить себя от того, чтобы не застыть от шока при этом звуке, в то время как его взгляд лихорадочно мечется по сторонам в поисках его источника, однако огромным усилием воли ему удается сохранять хладнокровность и уравновешенность. — Да, — отвечает он после короткой паузы. — Вам следует знать, что я направляю на вас пистолет, — продолжает голос. Как спокойно он звучит — почти безмятежно, несмотря на всю свою неумолимую бесстрастность. — Вы понимаете? — Да, — повторяет Уилл своим собственным ровным мертвым голосом, однако его сердце опять начинает биться тошнотворно-болезненным образом, а его кожу начинает покалывать, и один за другим каждый волосок на затылке встает дыбом. Он этого не предвосхитил — даже не представлял себе — потому что огнестрельное оружие редкое и дорогое, а любимое оружие Потрошителя — ножи. Как вообще возможно, что он держит Уилла под прицелом? В его голове начинают мелькать образы Фредди Лаундса, последней жертвы мужского пола — сожженный заживо, половина лица срезана — и он на мгновение зажмуривается, пытаясь физически отогнать их. — Вы знаете, кто я? — спрашивает голос, и Уилл несколько сюрреалистично осознает, что он начинает думать о нем как об отдельном разумном существе — как будто он отделен от самого человека, и может в любой момент поползти по переулку, словно призрак, и обхватить горло Уилла своими когтистыми липкими руками. И все же сложно не наделить его столь зловещими свойствами, учитывая, что он такой скрежещущий, настойчивый и такой ужасающе вездесущий. Логически Уилл понимает, что это всего лишь игра акустики, иллюзия, созданная узким углублением камня и стуком капель дождя, но Голос звучит так, будто он исходит со всех четырех сторон одновременно — как будто он везде и нигде, и все в одно и то же время. К настоящему времени страх Уилла подобен ножу, проворачивающемуся в его легких — медленно и мучительно, словно наблюдающее за происходящим живое существо: телесное присутствие, обособленное от самого Уилла, совсем как Голос независим от своего владельца. Тем не менее, он заставляет себя оставаться неподвижным и ответить на вопрос. — Я знаю, кто вы, — размеренно отвечает он. — Да. — Нет, — шипит Голос — и на этот раз под прежней механической интонацией слышен трепет гнева, скрежещущий и скребущий, как ржавый металл. Вопреки себе Уилл передергивается. — Нет. Вы только думаете, что знаете. Уилл опять бросает взгляд по сторонам, но по-прежнему невозможно определить, откуда исходит звук: не видно вообще ничего, помимо случайных полосок тени, которые скапливаются в углах, словно кучи смрадных осадков. — В таком случае скажите мне, — дерзко говорит он. — Скажите мне, кто вы. После этого вопроса следует краткая пауза, во время которой кажется, что даже тени затаили дыхание — прежде чем наконец-то раздается ответ: — Нет, мистер Грэм, — выдавливает Голос. — Это неверный вопрос. Вы не должны спрашивать меня, кто я. Вы должны спросить меня, кем я становлюсь. Уилл резко поднимает взгляд, заинтригованный — несмотря на ужас сложившейся ситуации — интеллектуальными последствиями разоблачения, поскольку в его голове мимолетно проносится краткая характеристика, данная Ганнибалом Потрошителю: «Две души живут в больной груди моей. Друг другу чуждые, — и жаждут разделенья». И то, как взгляд темных глаз обратился к лицу Уилла сразу после произнесения этой цитаты… «Несколько похоже на тебя». Он во второй раз прочищает горло и вызывающе смотрит прямо перед собой. — Так кем же вы становитесь? Наступает тишина, а затем: — Мне интересно, поймете ли вы? — говорит Голос. — Это великое событие — весьма великое событие. Чудо, — за этим утверждением следует еще одна пауза, и когда Голос вновь звучит, в него вплетается грубая, гортанная тональность, от которой Уиллу хочется вздрогнуть. — Мистер Грэм, вы искали меня. Не так ли? — Да. Вы знаете, что искал. — По крайней мере вы искали тело, которое я занимаю в данный момент. Они охотятся за мной из-за того, как я заставил этих женщин измениться. И они оскорбляют меня за это, — и вновь отчетливо слышен всплеск гнева. — Они дают мне унижающие достоинство имена. — Я знаю, — осторожно отвечает Уилл. — Вы сказали мне это в своем письме. О том, что в прессе вас представили в ложном свете — совсем как меня. — Совсем как вас? — повторяет Голос. — Нет. Вы думаете, что мы говорим здесь сегодня вечером как равные, но вы ошибаетесь. Вы всего лишь человек, мистер Грэм. Я же стал… Иным. Тон, которым это объявляется, представляет собой столь омраченную смесь угрозы и предзнаменования, что каким-то образом он умудряется быть более тревожным, чем слова — нервирующие сами по себе. Уилл проводит языком по губам, призывая все остатки самообладания, чтобы оставаться уравновешенным и непоколебимым, заставляя себя продолжать пристально смотреть в темноту. — Что вы имеете в виду? — спрашивает он, когда не следует никаких других уточнений. — Объясните мне. — Я не человек. Я начинал как человек, но теперь я становлюсь чем-то большим. Как вы засвидетельствуете, — на этот раз проходит почти целая минута, прежде чем Голос внезапно со скрежетом возвращается к жизни, и Уилл проводит ее в состоянии мучительного ожидания, остро осознавая, что за ним из глубины теней пристально следит скрытая пара глаз. — Мистер Грэм, как у человека, в вашей природе верно делать лишь одно: показывать страх. Так скажите мне — вы напуганы? В последовавшей тишине луна выползает из-за облаков, и именно тогда, на несколько мучительных секунд, Уилл наконец видит: очертания фигуры в нише напротив — высокая и широкая, неестественно неподвижная… и обращенная прямо к нему. Это зрелище глубоко шокирует своей яркой, глубинной интенсивностью — тем более, что оно столь неожиданное — и вопреки себе Уилл делает шаг назад. — Да, — в конце концов отвечает он. Гордость заставляет его хотеть отрицать это, но этот человек — Потрошитель — так явно требует уважения, что бессмысленно злить его тщетной демонстрацией бравады. Тем не менее, эта уступка все же не успокаивает Голос, потому что раздается резкий шипящий выдох, прежде чем он снова раздается эхом в ночи: — Это неверный ответ. Мистер Грэм, вы не должны бояться меня. Вы должны мне благоговеть. «Убийство позволяет ему чувствовать себя подобным богу, — несколько дико думает Уилл. — Неудивительно, что он не хочет останавливаться — зачем бы ему отказываться от этого?». Голос густеет, искажаясь в нечто наподобие рычания, и Уилл в ответ быстро опускает голову, создавая видимость того, что почтительно признает сказанное, но на самом деле потому, что он пытается лучше разглядеть, что делает фигура. Дождь теперь настолько сильный, струящийся по всему, словно слезы: как будто сама луна при виде стольких человеческих страданий плачет и орошает землю. «Господи, держи себя в руках, — бормочет Уилл себе под нос. — Держи себя в руках — если ты этого не сделаешь, ты отсюда не уйдешь». Чтобы определить наилучшую точку выхода, самое главное рассчитать угол, под которым удерживается пистолет, поэтому Уилл пристально смотрит вперед до тех пор, пока облака наконец вновь не отплывают в сторону, пропуская еще один узкий луч лунного света. Затем его сердце опять начинает биться быстрее, только на этот раз в надежде, а не от страха: потому что, несмотря на тени, он все же может различить, что руки фигуры неподвижно висят по бокам, а не указывают на него, и — что гораздо важнее — нет никакого красноречивого блеска, указывающего на оружие. Глаза Уилла сужаются, и его дыхание сбивается от предвкушения. Значит, он блефовал насчет того, что он вооружен — все время блефовал. Уилл уже замирал на месте, и бегство не вариант, ведь справедливость все еще может восторжествовать, но драка… драка только что стала реальной возможностью. Поскольку нет пистолета, правила стали иными — и это означает, что игра изменилась. «Ты злобный ублюдок, — с волной отвращения думает Уилл. — Все это прекратится — прекратится прямо здесь». Фигура выглядит мощной и сильной, но все же — элементом неожиданности можно добиться многого, и внезапное нападение, устроенное быстро и жестко, обещает хорошие шансы на успех. Разве нет? Он должен верить, что это так. С искусной аккуратностью Уилл разворачивается на каблуках, чтобы получить некоторое сцепление, а затем ждет следующего луча лунного света, прежде чем выгнуть спину и резко прыгнуть вперед, одновременно потянувшись в карман за своим собственным пистолетом. Расстояние небольшое, и адреналин придает ему проворность и гибкость, которые позволяют ему неестественно быстро преодолеть дистанцию, и он бросается вперед, чтобы схватить фигуру и разбить ее на куски о крошащиеся кирпичи. Он хочет закричать от гнева, когда его пальцы сжимаются, но звук застревает в его горле, прежде чем он успевает его издать, потому что что-то не так. Что-то не так — о боже, что-то действительно не так. И когда Уилл разворачивает фигуру к себе, он не в силах сдержать крик испуганного отвращения, так как он осознает, что все это с самого начала было ловушкой, и то, что он сейчас сжимает, вовсе не человек, а один из восковых манекенов из циркового фургона. Когда голова поворачивается, ее безжизненные глаза смотрят на него над красным нарисованным ртом, который кривится в омерзительной широкой гримасе, и Уилл в ужасе отбрасывает ее от себя в то же мгновение, когда рука — невероятно сильная, неоправданно сильная — хватает его за горло сзади. — Вы причастны к великому становлению, — рычит Голос прямо в ухо Уилла. — И все же вы ничего не распознаете. Уилл делает неистовый рывок, отчаянно отбиваясь, пытаясь освободиться — теперь сражаясь по-настоящему, сражаясь за свою жизнь — лишь чтобы внезапно замереть от безошибочного ощущения ножа, ткнувшегося в его позвоночник. — Послушайте, мистер Грэм, — бормочет Голос, раскаленный добела и безжалостный, в то время как лезвие давит сильнее. — Вы слышите это? В это мгновение Уилл не слышит ничего, кроме дикой пульсации собственного сердцебиения, и он оцепенело качает головой. Страх теперь настолько силен, что его словно душат, словно бьют по голове ржавым окровавленным металлом. «Я умру, — в слепой панике думает Уилл. — Он собирается убить меня». — Слушайте… слушайте, — глухо напевает Голос — и Уилл внезапно понимает, что демонстрация истинной степени страха может оказаться смертельной, и поэтому он становится совершенно неподвижным, заставляя себя сосредоточиться и слушать, пока не уловит это. Это — крики. Поначалу они слабые, но становятся все громче и громче, дикие и испуганные, подобно звукам на скотобойне, когда жизнь утекает из живого существа — крики смертельного ужаса. Уилл вздрагивает от шока, и именно в это мгновение крики затмеваются, стихая, когда вместо них начинаются вопли: — Это Потрошитель! — кричит женский голос. — Потрошитель! Он опять убил! — голос паникующий и лихорадочный от ужаса, и он обрывается, прежде чем возобновиться с потоком умоляющих рыданий: — О боже, о боже, обожебожебоже. — Знаете, что это? — бормочет Голос. — Это звук неизбежности, — пока Уилл в немом ужасе смотрит вперед, нож медленно отводят от его спины и размахивают перед его лицом — окровавленное лезвие в лунном свете блестит чернотой и влагой. Сжимающая его рука большая и мощная на вид, скрытая под кожаной перчаткой, которая также сильно запятнана кровью, и Уилл издает сдавленный стон, когда она плоской стороной лезвия начинает поглаживать его по щеке, размазывая по коже кровь. — Вы думаете, я убью вас? — спрашивает Голос. — Не убью. Вы должны быть благодарны — я выбрал вас для великой чести. — Какой? — хрипит Уилл. Его зубы так крепко стиснуты, что сложно выговорить слова, и он делает еще один отчаянный поворот, всецело осознавая, что освободиться невозможно, но будучи не в силах вынести ощущение мокрого ножа на своем лице. Желание закричать бурлит под его грудной клеткой — дикое и роковое — но он боится открыть рот слишком широко, чтобы кровь не хлынула в него. — Какой? — опять резко спрашивает он. — Что вы хотите, чтобы я сделал? — Я хочу, чтобы вы рассказали людям обо мне, — отвечает Голос, его дыхание на коже Уилла горячее и зловонное. — Я хочу, чтобы вы сказали им приготовиться. — К чему? Несколько секунд ответа нет, и Уилл собирается возобновить свою неистовую борьбу, когда внезапно слышится рычащий звук: гортанный и густой, достаточно громкий, чтобы заглушить крики, вопли и даже колотящееся сердце Уилла: нечеловеческий рык, который звучит так, будто его вырвали прямо Из Ада — как и было обещано в письме. — К чему? — шипит Голос. — К пришествию Дракона, — а затем Уилла хватают за волосы, откидывают его голову назад, прежде чем швырнуть вперед, на кирпичи… а затем есть только шок, боль и ужас, а затем нет вообще ничего, кроме тьмы.

***

В своем разуме Уилл рыбачит. Он думает, что это опять может быть река Потомак, однако на самом деле это может быть где угодно: просто безмятежное пространство камышей, которые опускают свои головы и грациозно извиваются вдоль берега, деревья, сквозь которые на его лицо просачиваются солнечные блики, и вода — столь чистая, что он видит камни на дне. Кто-то настойчиво повторяет его имя, и Уилл хмурится и качает головой, полный решимости оставаться там, где он есть, а не быть втянутым обратно в еще больший ужас и страх. — Уходи, — говорит он, — оставь меня в покое, — его голос в его собственных ушах звучит искаженно — исковеркано и густо, как будто его язык распух — однако он все же не столь встревоженный или тревожащий, как настоящий Голос. — Ублюдок, — с вызовом добавляет Уилл. Он чувствует, как чья-то рука обхватывает его лицо, и кто-то повторяет: — Уилл, Уилл, — необычайно настойчивым тоном, и он опять качает головой, не желая отказываться от солнца, камышей и того, как вода звучит так, словно она хихикает, завихряясь и кружась на камнях. — Уилл, вернись, — говорит голос, и теперь он немного четче, так что Уилл может расслышать насыщенную дымчатую окантовку гласных. На самом деле, это должен быть голос Ганнибала, но, конечно, на самом деле это невозможно (не так ли?). Глаза Уилла резко распахиваются, прежде чем опять беспомощно закрыться. — Что с ним? — спрашивает сержант Мэттьюз высоким испуганным голосом. — Он получил скверный удар по голове, — отвечает Прайс. — Пожалуйста, сержант, немного тише — мы не хотим его тревожить. — Он покрыт кровью. — Большая часть крови не его. Все в порядке — через минуту мы его вымоем. Пока мы говорим, хозяйка пошла за водой. — Но он такой бледный. — Он в шоке, — говорит Прайс, отгоняя сержанта Мэттьюза. — Доктор Лектер, что вы думаете насчет нюхательной соли? — Нет, не с раной на голове. Нам известно, сколько времени он пробыл в переулке? — Мистер Зеллер считает, что около пятнадцати минут. — Так долго? — спрашивает Ганнибал, его голос ледяной от гнева. — Должен сказать, мистер Кроуфорд, все было организовано чрезвычайно плохо. Насколько я понял, основная мера предосторожности для этой операции заключалась в том, что ни один офицер не должен был оставаться один? — Не должен был, — соглашается Джек с намеком на попытку защититься. — Но обстоятельства были весьма необычными. Меня намеренно ввели в заблуждение. — Да, — уничижительно говорит Ганнибал. — Это очевидно. — Он не был совершенно один, — возражает Джек, который начинает запинаться под пристальным взглядом Ганнибала. — Мистер Зеллер был всего в нескольких футах от него. И при всем уважении, доктор Лектер, вы выходите за рамки своей области знаний: одно дело рассуждать об этих людях с академической точки зрения, и совсем другое — столкнуться с ними при работе в поле. Этот маньяк точно знал, что он делает. — Безусловно, — огрызается Ганнибал. — И таким образом тем больше причин следовать собственным протоколам безопасности. — Да, ну, что ж… легко говорить так сейчас, но если бы вас призвали принять подобное решение… — Джентльмены, успокойтесь, — мягко говорит Прайс. — Нет нужды ни в панике, ни во взаимных упреках. Мистер Грэм множество раз доказывал свою несокрушимость — на самом деле, я совершенно уверен, что мы могли бы выбросить его из окна, и он бы просто запрыгнул обратно. Кроме того, он такая скромная душа — подумайте, как он будет унижен, когда придет в сознание и увидит, как вы двое шипите друг на друга над ним, как пара старых котов. Он, вероятно, опять упадет в обморок, — он нежно похлопывает Уилла по щеке. — И посмотрите, видите, он начинает приходить в себя. Добро пожаловать обратно, молодой человек, вы всех нас изрядно напугали. Уилл несколько раз моргает и пытается подняться, прежде чем острая волна боли заставляет его застонать и опять опуститься на диван. — Если вас тошнит, здесь есть ведро, — как ни в чем не бывало сообщает Прайс. — Где я? — В верхней комнате "The Ten Bells", — говорит Прайс, начиная протирать лицо Уилла влажной тряпкой. — Мистер Зеллер нашел вас и сразу же принес сюда. — Как? — спрашивает Уилл, его разум затуманен и озадачен, но его память наконец вяло предоставляет воспоминание. — Тот мальчик? — Да, он смышленый парень, он отлично справился. И хвала небесам, что вы проявили предусмотрительность и дали ему указания — в противном случае я не уверен, что мы бы добрались до вас. — Его щедро вознаградили, — добавляет Ганнибал. — Заслуженно, — он наклоняется к Уиллу под предлогом необходимости проверить его пульс, но на самом деле, чтобы погладить его по щеке, не привлекая внимания остальных. — Я не понимаю, — говорит Уилл, осознавая, что его пальцы дергаются от детского желания схватить Ганнибала за руку. — Что ты здесь делаешь? — Мистер Кроуфорд все организовал, — встревает сержант Мэттьюз, прежде чем Ганнибал успевает ответить. — Он подумал, что вам не помешает рядом друг. Он сам заплатил посыльному и за экипаж для доктора Лектера. Уилл колеблется, с одной стороны, тронутый благодарностью за внимание, но также охваченный тревогой из-за основания для столь щедрого жеста — в конце концов равнозначимого призыву ближайшего родственника. Приложить такие усилия… он же не может знать? Джек придвигает свой стул ближе к дивану, а затем благосклонно моргает, глядя на Уилла, не выдавая своих причин. — Я подумал, что вы заслужили квалифицированную медицинскую помощь, — говорит он, словно пытаясь развеять страхи Уилла. — Спасибо, мистер Кроуфорд, — говорит Прайс. — Как ужасно лестно. — Не надо, Джим. Вы бы первым признали, что весь ваш нынешний опыт связан с трупами. — Что ж, когда его принесли он выглядел как труп, — говорит Прайс, дружелюбно взъерошивая волосы Уилла и не замечая, что этот жест заставляет глаза Ганнибала сузиться в маленькие щелочки. — Боюсь, молодой человек, у вас в ближайшие несколько дней будет болеть голова. У вас скверные синяки и неприятный порез на лбу. Доктору Лектеру опять пришлось вас зашивать — старые швы разошлись, когда вас ударили лицом о стену. Уилл шумно сглатывает. По напряженной атмосфере в комнате он уже знает ответ на свой следующий вопрос, но все равно не может удержаться от того, чтобы не спросить. — Вы его не… поймали? — нерешительно говорит он, едва смея надеяться. — Не поймали, — мрачно отвечает Джек, и Уилл безмолвно кивает, сразу же осознавая, что его настроение еще больше упало, когда первоначальное облегчение от того, что он пришел в себя растворяется, и его место занимает нечто гораздо более темное: резкое и недвусмысленное, как будто кто-то задул все свечи. — Он был занят этой ночью… — начинает Прайс. Его голос стихает, и он трет рукой лоб. — Нет способа облегчить эту новость, — продолжает Джек. — Мертвы еще две женщины. На несколько секунд живот Уилла сводит так сильно, что он думает, что ему все же может понадобиться ведро Прайса. — Две? — слабо спрашивает он. — Да. Раны у первой жертвы были гораздо менее серьезными — мы думаем, что произошло нечто, что потревожило его, и ему пришлось бросить ее тело, прежде чем он смог его покалечить. А вот вторая… — Джек качает головой, а затем горестно вздыхает. — Прямо у нас под носом. — О боже, — говорит Уилл. Он на несколько секунд закрывает глаза, затем морщится, прежде чем вновь открыть их и медленно повернуть голову, чтобы взглянуть на Джека. — Мне жаль, сэр. Мне правда жаль. Я так плохо со всем этим справился. — Вы выбрались из этой адской дыры живым, — отвечает Джек необычайно мягким голосом, — что, я бы сказал, является весьма хорошим результатом. Мистер Грэм, не вините себя за это — по оценке доктора Прайса, он уже убил их обеих, прежде чем послал этого ребенка поговорить с нами. Мы ничего не могли сделать, — он опять тяжело вздыхает, его пальцы раздраженно барабанят по колену. — Мы пытались получить описание от мальчика, но он говорит, что не видел его лица. — Я знаю, мне он сказал то же самое. И я его также не видел — он все время был в тени. Но его голос. Я бы узнал его голос где угодно. — Это невероятно, — говорит Джек нехарактерно высоким и напряженным голосом. — Как ему это удалось, — он медлит и встречается с Уиллом взглядом. — Мы его недооценили, не так ли? — Я знаю. Да, недооценили. Он гораздо хитрее, чем я когда-либо мог предположить. — Или, по крайней мере, одно из его проявлений таково, — говорит Ганнибал. — Мистер Кроуфорд, вы сами сказали, что его прервали, прежде чем он успел искалечить свою первую жертву. Он вновь показывает, что у него нет ни сдержанности, ни предусмотрительности, чтобы спланировать свои преступления таким образом, чтобы гарантировать их успешное завершение. И все же, приближаясь к вам и мистеру Грэму таким образом… — его рука мимолетно блуждает по запястью Уилла, — он демонстрирует проявление коварства. — И что это значит? — Это значит, что этот человек находится в состоянии войны с самим собой. Как мистер Грэм всегда и говорил. Уилл медленно кивает, не в силах остановить свой разум, воссоздающий теневого двойника существа в переулке: грандиозность, ужасающее чувство цели среди предзнаменований грядущего ужаса. Агония и экстаз. — Мистер Кроуфорд, он не остановится, — наконец говорит он. — По своей воле он не остановится. Нам нужно поймать его. — Я знаю, сынок, — отвечает Джек. — Мы делаем все, что можем, — выражение его лица мрачно-решительно, но в действительности его тон далек от убежденности — скорее похоже, что он репетирует тот настрой, который, как он чувствует, он должен испытывать, а не то, во что он неподдельно верит. — Он сказал мне кое-что, — добавляет Уилл, хватая Джека за рукав, когда тот разворачивается, чтобы уйти. — Прежде чем он вырубил меня. Он сказал, что нам нужно приготовиться. — К чему? — К пришествию Дракона. — Боже милосердный, — слабо говорит Прайс. — Мы его поймаем, — повторяет Джек тем же утомленным голосом. — И поэтому мне следует вернуться наружу — Уайтчепел сегодня подобен зоне военных действий. Джим, вы с сержантом Мэттьюзом также идете со мной. Я хочу, чтобы вы проследили за тщательными поисками. — Кто занимается этим сейчас? — спрашивает Уилл. — Как только все произошло, мы привлекли дополнительных людей. Здесь сам главный суперинтендант, а также семь инспекторов, которые собирают показания свидетелей, и несколько наших лучших сержантов. Вы же, мистер Грэм, должны немедленно отправляться домой. Сегодня вечером едва не случилось непоправимое. Вы были к этому весьма близки, — он колеблется, затем похлопывает Уилла по плечу и поворачивается лицом к Ганнибалу: — Вы же присмотрите за ним? — Конечно. — Вы можете идти? — обращается Джек к Уиллу, который, к своему крайнему разочарованию, обнаруживает, что на самом деле не может. В конце концов Ганнибал отправляется вперед, чтобы поймать кэб, в то время как Джек несет Уилла вниз по лестнице, прижимая его к себе с осмотрительной, но застенчивой бережностью — как если бы ему в руки сунули большую корзину яиц. Улица снаружи бесконечно далека от прежней легкомысленной, праздничной атмосферы: она переполнена полицейскими, освещена газовыми фонарями, источающими сернистый смрад, из-за которого туман кажется тлеющим, и на каждом лице в поле зрения Уилла одно и то же выражение обесцвеченного, испуганного ужаса. Пронзительный вой полицейских свистков почти оглушает, перемежаемый криками и периодическими рыданиями. — Это словно сцена из ада Данте, — мрачно говорит Прайс, и Уилл, вспоминая сказанное в письме — Из ада — невольно вздрагивает. На другой стороне площади манекены в фургоне выглядят так, будто ухмыляются ему, и он не может не чувствовать облегчения, когда спустя несколько минут появляется Ганнибал с двухколесным экипажем. Со значительным усилием он забирается в него, затем тяжело опускается поперек сиденья, положив голову на колено Ганнибала, борясь с волнами тошноты, которые накатывают на него каждый раз, когда экипаж покачивается на особенно неровном участке брусчатки. — Постарайся потерпеть еще немного, — говорит Ганнибал, чей голос стал необычайно тихим, и который медленно и успокаивающе поглаживает плечи Уилла. — Сегодня вечером я мог бы положить этому конец, — бормочет Уилл, его голос тусклый и напряженный от боли. — Я должен был задержать его. — Это было невозможно. Если бы ты мог, ты бы это сделал. — Ганнибал, он все еще там. Я так сильно облажался. — Нет, тебя насильно поместили в ситуацию, которую ты действительно не мог контролировать — весь сценарий был разработан так, чтобы поставить тебя в невыгодное положение. Тем не менее, он явно жаждет контакта с тобой, что само по себе делает вероятным возникновение возможности для возмездия. А если я найду его первым, — добавляет Ганнибал холодным жестким голосом, — тогда я сам его убью. Это будет смерть без жалости и сдержанности — как он и заслуживает. Уилл со слабым стоном качает головой, очевидно, встревоженный мыслью о том, что на Ганнибала нападет ужасающая фигура из переулка, и Ганнибал покорно замолкает и возобновляет ритмичные поглаживающие движения по его спине и плечам до тех пор, пока экипаж наконец не останавливается у Харли-стрит. Оказавшись внутри, он несет Уилла наверх, затем проверяет его пульс и реакцию зрачков, прежде чем дать ему несколько капель лауданума и нежно уложить его на кровать. Уилл тянет Ганнибала за запястье и бормочет нечто невнятное, и Ганнибал издает еще один успокаивающий звук и покрывает его лицо и руки мягкими поцелуями до тех пор, пока Уилл, наконец, не засыпает. Затем он ложится рядом с ним и пробегает взглядом по травмированному лицу Уилла, и выражение его лица становится жестче. Час столь поздний, что вернее было бы определить его ранним, но сон не кажется целесообразным вариантом, потому что Уилл ранен — и, следовательно, уязвим и нуждается в защите — и поэтому Ганнибал решает переждать ночь, опасаясь всего, что может потревожить или расстроить его самое драгоценное бремя. При этом он не может не размышлять — несколько иронично — о нелепости этого импульса, учитывая, что поблизости нет ничего существенного, что могло бы действительно угрожать Уиллу, и тем не менее, он раздумывает о том, что это желание все же существует. Охранять возлюбленного. Можно сказать, что это территориальный инстинкт — нечто примитивное и собственническое. Ганнибал вздыхает и закатывает глаза, но все еще не делает попыток уснуть, предпочитая придерживаться своего молчаливого бдения, шевелясь лишь для того, чтобы с нежностью любой услужливой ночной сиделки успокоить Уилла при каждом признаке плохих снов. «Посмотри, что ты сделал со мной, Уилл Грэм, — несколько позабавлено думает Ганнибал. — Тебе удалось ниспровергнуть все мои ожидания относительно самого себя, и все же я не могу заставить себя чувствовать недовольство из-за твоего успеха». Часы ползут один за другим, ночь подбирается к утру, и над Харли-стрит по линии горизонта блуждает луна: поднимаясь все выше и выше, прежде чем постепенно начать вновь опускаться, в то время как рваные серые облака разгоняются по небу, а краешек солнца на востоке начинает истекать первыми слабыми полосами алого цвета… как раз в то мгновение, когда по всему дому раздается треск ломающегося шифера. Ганнибал резко выпрямляется, в темноте напрягая слух, чтобы определить источник шума, прежде чем автоматически развернуться, чтобы проверить Уилла: свернувшегося калачиком рядом с ним и все еще совершенно бесчувственного от шока и адреналина. Ганнибал еще несколько секунд ожидает, не услышит ли он какие-либо дальнейшие звуки, затем аккуратно перемещает Уилла из-под своей руки и надевает халат, прежде чем бесшумно и плавно спуститься вниз, подпитываемый приливом дикой защитной реакции. Звук все еще не повторяется, и все выглядит так, как должно быть, но он продолжает переходить из комнаты в комнату в поспешном бесстрашном осмотре, прежде чем открыть входную дверь и осмотреть улицу справа налево. Воздух удушливый и тяжелый от тумана, но его внимательные глаза все же способны разглядеть в отдалении фигуру: кружащуюся в длинном темном пальто и решительно направляющуюся в сторону Кавендиш-сквер. Пока Ганнибал наблюдает, фигура на несколько мгновений замирает, паря в полумраке, словно насекомое, прежде чем развернуться и возобновить свое быстрое движение. В сущности, в этом нет ничего подозрительного — в конце концов, ночное время не является препятствием для возникновения нужды в услугах врачей, и Харли-стрит редко когда совершенно безлюдна — и все же Ганнибал все еще хмурится из-за увиденного. В конце концов, конфронтация — это одно, это даже желанный процесс, однако все же нет смысла дарить противнику тактическое преимущество, которого можно избежать. Плотно закрывая за собой дверь, он делает мысленную заметку сказать Мэри как можно скорее послать за торговцем скобяными изделиями, чтобы укрепить замки.

***

Вопреки всем ожиданиям, Уилл, который свиреп, жизнеспособен и — благодаря неизменному снабжению роскошными блюдами — все более крепок и силен, на удивление быстро восстанавливается и готов вернуться в Скотленд-Ярд спустя всего два дня после того, как он пришел в себя. Преследование Потрошителя приобрело новое свойство безотлагательности, и в первое свое утро возвращения к работе Уилл завязывает галстук с весьма яростной решимостью — почти словно он представляет, то, как палач может затягивать петлю на виселице Пентонвиля. — Так не терпится возобновить охоту? — с интересом спрашивает Ганнибал. — Конечно. — Большинство людей подобное взаимодействие отпугнуло бы. — Но не меня. Его нужно остановить. — И ты чувствуешь, что бремя ответственности за это лежит на тебе? Полагаю, это можно понять. Теперь это стало более личным, не так ли? Более… интимным. — Я не считаю это какой-то вендеттой, если ты на это намекаешь, — раздраженно говорит Уилл. — Возможно. Но уверен ли ты, что он так не считает? Уилл не отвечает сразу, и Ганнибал подходит к нему и заканчивает завязывать его галстук. — Спасибо, — говорит Уилл, прежде чем более нерешительно добавить: — Тебе не стоит беспокоиться обо мне. Я не собираюсь идти на неоправданный риск. — Я не беспокоюсь об этом сверх меры. Но, Уилл, тебе нужно сохранять бдительность. Ты имеешь дело с крайне отчаянным и опасным человеком. — Я знаю, — безучастно говорит Уилл. На ум приходят воспоминания о его беззвучном реквиеме на мосту — размышлениях о Темном Близнеце — и он думает, но не добавляет: «Как и он». Затем он натягивает шляпу на лоб — чтобы прохожие не таращились на буйную россыпь синяков — прежде чем зашагать в сторону Скотленд-Ярда, будучи поглощенным решительным, мрачным чувством цели. Все, кажется, рады его видеть, и Джек, поначалу обеспокоенный столь ранним возвращением, выражает восхищение выносливостью Уилла, которое явно приправлено чувством вины за то, что он считает своей собственной причастностью к тому, что Уилл вообще оказался в переулке. В качестве приоритета они соглашаются возобновить опросы в больнице Уайтчепела и тащатся туда в середине утра — там их несколько насторожено встречает смотритель, чье овечье лицо, кажется, за прошедшее время приобрело дополнительный оттенок поникшей меланхолии. — Боже мой, молодой человек, — говорит он, как только Джек и Уилл садятся в его кабинете и заставляют себя макать предложенное им черствое печенье в кружки с крепким чаем того же цвета, что и половицы. — Что, черт возьми, с вами случилось? — О, его… хм… сбила повозка с овощами, — легкомысленно говорит Джек. Уилл недоверчиво смотрит на него. — Не правда ли, мистер Грэм? Уилл, который крайне не желает признавать себя тем незадачливым придурком, которого запросто сбивают тележки с овощами, вынужден неохотно согласиться, что все действительно было именно так. — Что ж, выглядит весьма болезненно, — отвечает смотритель, присоединяясь к череде многочисленных гениальных наблюдателей, которые, по всей видимости, обеспокоены тем, что Уилл может быть не осведомлен об этом, и его нужно поставить в известность. — Эти извозчики чрезвычайно безрассудны, — он бросает на Джека проникновенный взгляд. — Должен быть какой-то закон против этого. — Я в порядке, — твердо говорит Уилл. — И мы были бы очень признательны, если бы смогли как можно скорее продолжить опросы. В прошлый раз мы закончили на… — он делает паузу и опускает взгляд на список, — мистере Долархайде. Можно ли вызвать его? — Боюсь, тут вам не повезло. — О? — резко говорит Уилл. — Он опять отсутствует? — Да, он взял отпуск по семейным обстоятельствам. Насколько я понимаю, умерла его бабушка — по-видимому, бедная леди болела некоторое время. — Когда? — Три дня назад, — отвечает смотритель, прежде чем несколько бессмысленно добавить: — Это то, что в конечном счете происходит со всеми нами. — Он был близок с ней? — спрашивает Джек. — Рискну показаться бессердечным, однако смерть бабушки или дедушки — это не та причина, по которой обычно дают отпуск по семейным обстоятельствам. Например, в полиции это касается лишь супругов или детей. — Я действительно ничего не могу вам сказать, — говорит смотритель, чей тон подразумевает, что он думает, что Джек определенно бессердечен. — Но отпуск запросили и предоставили, поэтому мы можем предположить, что он был изрядно огорчен произошедшим. В конце концов, отпуск по семейным обстоятельствам неоплачиваемый. — Что думаете? — спрашивает Джек, утягивая Уилла в сторону и понижая голос. — Это совпадает с ночью убийств. Полагаю, можно с уверенностью утверждать, что человек, которого вы видели, не был особенно убит горем. — Мы все равно должны это расследовать. В конце концов, у нас есть лишь его слова — и он действительно исчез, когда мы пытались опросить его в первый раз. На самом деле, синхронность можно было бы счесть слишком удобной. Как будто он искал предлог, чтобы быть подальше от больницы, когда узнал, что полиция проявляет к ней интерес. — Мистер Грэм, справедливости ради, с большой долей вероятности это лишь совпадение, — говорит Джек, — однако я согласен — лучше перестраховаться, чем потом сожалеть. У вас есть домашний адрес мистера Долархайда? — добавляет он, вновь повышая голос и поворачиваясь к смотрителю. — Боюсь, нет. Мы не ведем таких записей. В них нет необходимости. — Нет необходимости! — восклицает Джек. — А как, черт возьми, вы отправляете людям зарплату? — Наши сотрудники каждую неделю получают зарплату наличными, — сухо отвечает смотритель. — Если вы забыли, сэр, это Уайтчепел, а не Вестминстер. У нас нет ни ресурсов, ни канцелярской службы для банковских чеков. — Совершенно верно, — говорит Джек. — Прошу прощения. Но мы хотели бы поговорить с мистером Долархайдом как можно скорее. — Что ж, вам не придется долго ждать. Он сказал мистеру Дженкинсу, что вернется на работу на следующей неделе. — Значит и мы вернемся на следующей неделе, — говорит Уилл твердым голосом.

***

Точно так же, как и в случае со смертью Шарлотты Тейт, недавние убийства вызывают всплеск возобновленной активной деятельности, прежде чем след медленно остывает, и все вынуждены признать, что Потрошитель вновь проявил свою сверхъестественную способность исчезать в ночи. Ощущение бессилия от этого в Скотленд-Ярде вызывает различные проявления утомленности и разочарования, но Уилл остается непоколебимым — и в результате последнего бесчинства он бросается в расследование со всем мрачным фатализмом прыгающего со скалы человека. Он проводит в кабинете изнуряющие часы, при свечах щурясь над показаниями свидетелей до тех пор, пока его глаза не начинают болеть, спорит с коронером, обсуждает замечания с Прайсом (но не с доктором Чилтоном, который в последние несколько дней странно отсутствовал) и помогает Джеку отвечать на запросы прессы утром, а затем на обвинения политиков днем. Все это время мантра остается прежней и она подрывает мотивацию — мы должны поймать его — и он вновь и вновь повторяет ее про себя, чтобы собрать достаточно энергии для просмотра еще лишь одного отчета, опровержения слов еще лишь одного журналиста, и чтобы призвать силы посетить кабинет коронера еще лишь один последний раз. Тем не менее, хотя профессиональные усилия Уилла остаются неизменными, он все же чувствует себя так, словно с ним происходят перемены. Или, возможно, не перемены — все не столь значительно. Больше похоже на… ускорение. Возрастающую скорость изначально существовавшей метаморфозы, в которой все его ощущение себя самого и того, что для него имеет значение, претерпевает еще один едва уловимый сдвиг. Как всегда, в центре внимания Ганнибал, и Уилл обнаруживает все увеличивающееся стремление проводить с ним каждое возможное мгновение, когда Уилл не в Скотленд-Ярде — собирая одно взаимодействие за другим, как золотоискатель, просеивающий кусочки золота. Эти мгновения словно трофеи: нечто искомое и драгоценное — нечто заслуженное — и требуется лишь краткий самоанализ, чтобы осознать, что подобная инстинктивная схватка со смертью усилила мощную потребность принять жизнь и все пылко страстное, что она может предложить. Ганнибал, как всегда настроенный на него, реагирует с энтузиазмом, и Уилл решает, что они стремительно становятся неспособными держать руки подальше друг от друга. Но это больше, чем просто удовлетворение, потому что порой он чувствует, что присутствие Ганнибала становится для него столь же необходимым, как дыхание, с пылкостью при каждой встрече, которой достаточно, чтобы осветить разум и поразить сердце. Он хочет вдохнуть Ганнибала, обладать им, слиться с ним — метафора заключения и кооптации. Поглотить. Потребить. К слову об этом — сколько он себя помнит, Уилла наставляли, что секс — это нечто греховное, но священное (иными словами, еще одна дихотомия), что происходит между мужчиной и женщиной для зачатия детей и ни для чего более. Теперь же он чувствует себя глубоко наивным, так как никогда не понимал, что может существовать столь много выражений и разновидностей секса, каждое из которых предлагает участникам по-разному представлять себя — как будто это идиома сама по себе, язык тела. Есть томный нежный вид, когда Ганнибал смотрит в глаза Уилла и называет его «любовь моя», затем гладит его лицо и переплетает их пальцы, говоря Уиллу, как он прекрасен, как желанен, как сильно он хочет, чтобы Уилл наслаждался этим — как он хочет, чтобы Уиллу было приятно. Этот вид мягко освещен свечами или согрет зимним солнцем и сопровождается преклоняющимися, ищущими прикосновениями, которые стремятся прочитать историю на коже друг друга так же, как слепой читает шрифт Брайля. Это тихо и томительно утром или сладко умиротворенно вечером, и всегда начинается с мягких поцелуев, а заканчивается бормотанием заверений в том, как они друг друга обожают и ценят — как они неотъемлемы — перед тем, как заснуть, сплетаясь во взаимных объятиях. А есть бурная разновидность — яростно необузданная и страстная: когда ногти царапают плечи, а зубы вонзаются в нежную кожу, и это неистово и будоражаще, и ощущается одновременно и как противники в драке, и как пара любовников, и когда ни один из них не готов сдаться первым. Это тип, который насыщен вызывающей синяки нежностью и порочной близостью, когда Уилл выворачивает руки Ганнибала, не давая ему двигаться, и тянет его голову назад за волосы, а Ганнибал пригвождает Уилла к кровати за запястья, прежде чем схватить его за горло, пока Уилл не начнет задыхаться от боли — вид секса, который опаляет и ошпаривает, и это то, на что была бы похожа любовь, если бы ее подожгли. Однажды Уилл сопротивляется слишком энергично и оставляет на лице Ганнибала случайный синяк, который, когда он осознает сделанное, внушает ему огромное чувство вины, но и который Ганнибал носит с гордостью и не пытается скрыть. Он держится в течение нескольких дней, выделяя одну острую скулу, словно дуэльный шрам или другой знак чести, и невозможно не заметить, как Ганнибал чувственно проводит по нему пальцами — иногда лениво, иногда с явной преднамеренностью — прежде чем темные глаза обращаются к Уиллу. А кроме того, есть еще один тип, который полностью раздвигает границы и разрушает запреты, о которых Уилл и не подозревал, что они у него есть — о которых он и не подозревал, что они есть у кого-либо — и который, кажется, больше подходит страницам незаконных французских романов, чем сердцу степенного пригорода Лондона. Наиболее примечательным является случай, когда Уилл лежит блаженный и пресыщенный в потной путанице простыней, а Ганнибал наклоняется и бормочет, мягко и убедительно: — Я бы хотел, чтобы ты кое-что для меня сделал, mylimasis. Уилл зевает и ворчит в ответ нечто невразумительное, на что Ганнибал улыбается и целует его в лоб, затем достает из-под кровати деревянную коробку, прежде чем поднять протестующего Уилла, так, что он прислоняется к груди Ганнибала. — Открой ее, — говорит Ганнибал тем же мягким голосом. Он ставит коробку на колено Уилла, затем медленно проводит ладонями по рукам Уилла, пока их пальцы не сплетаются вместе, и он не может вести руками Уилла по крышке. — Я устал, — говорит Уилл наполовину раздраженным, наполовину позабавленным голосом. — Позже. — Сейчас, — ласково отвечает Ганнибал. Уилл хочет отказаться, но вопреки себе его любопытство берет верх — на что, как он предполагает, Ганнибал и рассчитывал — поэтому он шумно вздыхает, прежде чем позволить Ганнибал открыть коробку его руками. А затем: — О-ох, — выдыхает Уилл с чем-то подобным шоку. — Ты не мог. Как ты?.. Где? — Где я это приобрел? Это не так уж и сложно, если знать, где искать, хотя, признаться, на континенте это было бы гораздо проще, чем здесь. Например, в Париже молодые люди не так уж редко получают их в подарок от своих любовников, — он прикасается губами к виску Уилла. — Однако я заметил, что ты спрашиваешь, как и где, но не спрашиваешь, что. — Я знаю, что это, — слабо говорит Уилл, хотя это утверждение основано исключительно на домыслах, а не на практических знаниях, потому что на самом деле было бы в высшей степени невозможно представить себе существование подобного предмета, если бы он не был прямо здесь, перед ним. Почти в трансе он позволяет Ганнибалу провести его пальцами по блестящей коже… чего? (как, блядь, это вообще назвать? Эту немыслимую фаллическую штуку?), чтобы он мог почувствовать, насколько она гладкая и как она расширяется у основания, прежде чем сузиться в тонкий стержень, который закругляется в изгиб на самом кончике. Ни длина, ни ширина не особенно устрашают, но сама мысль о том, чтобы позволить этой… штуке быть засунутой в его тело… Почувствовать ее внутри себя. Это сюрреалистично и диковинно — смутно тревожно — и, ебучий случай, это определенно за гранью незаконного. Он чувствует, как по-идиотски моргает, и из-за отсутствия лучшего варианта, в конце концов повторяет: — Я знаю, что это, — более твердым тоном, который, как он надеется, звучит более искушенным и опытным, чем он на самом деле себя чувствует. — Превосходно, — отвечает Ганнибал, начиная целовать шею Уилла. — И к тому же это сэкономит время, поскольку дальнейший разговор об этом не требуется, — затем, когда Уилл не реагирует, он продолжает: — И в таком случае ты также должен знать, что мне нужно переместить тебя в более удобное положение, прежде чем мы сможем оценить все ее преимущества. — Ты же не серьезно? — говорит Уилл с извивающимся, возбужденным смущением. — Нет. Нет, я не могу, — однако даже когда он протестует, он безумно четко осознает, что начинает выгибаться на груди Ганнибала, обожающе и тактильно, словно кошка, потирающаяся о своего хозяина — и в этом даже не должно быть смысла, учитывая, что Ганнибал не владеет им, а Уилл никогда не позволял себе принадлежать кому-либо. — Дражайший Уилл, конечно же, можешь, — безмятежно отвечает Ганнибал. — Кроме того, это доставит мне огромное удовольствие — а тебе нравится радовать меня, не так ли? Я знаю, что ты устал, любовь моя, но приподнимись на мгновение. Позволь мне увидеть тебя. И Уилл хочет отказаться (и знает, что должен), но далеко не столь же сильно, как он жаждет согласиться (и чувствует, что ему это нужно). Поэтому без дальнейших уговоров он отказывается от своих давних несчастных запретов относительно правильности или неправильности — или того, является ли это безнравственным или незаконным или даже того, является ли это смутно развратным… потому что, кого это волнует? — и послушно опускается на колени, положив лицо на предплечье, становясь так, чтобы Ганнибал мог раздвинуть его ноги и проложить дорожку поцелуев вниз по его позвоночнику. — Вот так, — успокаивающе бормочет Ганнибал, когда дыхание Уилла начинает учащаться. — Хороший мальчик. Обещаю, тебе понравится, — он ведет языком по изгибу тазовой кости Уилла, затем откидывается на пятки и проводит несколько восхитительных мгновений, массируя его вход, любуясь, каким маленьким, тугим и прекрасным он выглядит под его пальцами, прежде чем ввести один, затем два, вздыхая от удовольствия, от того, насколько соблазнительным и гладким ощущается Уилл, и как мышца начинает сжиматься, словно пытаясь втянуть его внутрь. Уилл, в свою очередь, издает низкий стон и покачивает бедрами навстречу медленно пронзающим его пальцам: отчасти потому, что ему нравится ощущение, но также потому, что он осознал, что Ганнибал заталкивает свою сперму обратно в тело Уилла — как можно глубже — и эта мысль немного сводит его с ума. Затем он вскрикивает, когда Ганнибал проворачивает пальцы, и поглаживания и нажатия становятся более настойчивыми, потому что, о боже, это приятно — это так приятно — он, вероятно, мог бы кончить лишь от этого. Всего лишь от двух пальцев Ганнибала внутри него — этого, возможно, будет достаточно… еще немного, и этого будет достаточно. — Прекрасный, — благоговейно бормочет Ганнибал. — Уилл, ты такой прекрасный. Вместо ответа Уилл стонет, пытаясь заземлиться и успокоиться, сосредоточившись на том, как другая рука Ганнибала давит на его спину: насколько ловкое это прикосновение, на ощущении небольших мозолей на его большом и указательном пальцах, насколько теплой и упругой ощущается его кожа на коже Уилла. Затем он опять стонет, когда Ганнибал тянется к деревянной коробке, и Ганнибал издает еще один успокаивающий звук, и поглаживает лицо Уилла, проводит большим пальцем по его губам. На самом деле, Уилл настолько расслаблен после своего недавнего оргазма, что с помощью масла кожаная пробка — столь непристойно глубоко проникающая и возмутительная и, о боже, столь приятная — скользит внутрь практически без сопротивления, но Ганнибал все равно вставляет ее невыносимо медленно, словно решив смаковать каждую дрожь и хриплый вздох, которые только может издать Уилл; а затем, даже когда она полностью внутри, он удерживает Уилла на месте, чтобы иметь возможность полюбоваться этим зрелищем, мурлыча экстравагантные восхваления, поглаживая пальцами скользкую кожу, растянутую вокруг основания. Все тело Уилла напрягается от этого ощущения, и он слышит, как выдыхает: — О, Ганнибал, о, о, блядь, — в отчаянном повторении, которое перемежается с чем-то опасно близким к скулежу — но которое не кажется унизительным, а наоборот, восхитительно честным и несдержанным — и его глаза распахиваются от того, насколько это лихорадочно интенсивно; он дрожит и отчаянно прерывисто вдыхает, когда Ганнибал проводит успокаивающей ладонью вверх и вниз по изгибу его позвоночника. И хотя прошло едва ли полчаса с последнего раза, Уилл опять чувствует себя неистовым от желания; он осознает, насколько горячим и тяжелым ощущается его член между раздвинутыми ногами — как пульсирует в нем кровь — и как он начинает истекать на простыни, когда его тело сжимается и напрягается, уже дрожа на грани оргазма. Он инстинктивно раздвигает ноги еще шире, и Ганнибал тянет его вверх, затем прижимает к своей груди, утыкаясь носом в челюсть Уилла и осыпая его лицо и волосы восторженными поцелуями, бормоча: — Тебе это нравится, мой дорогой? Тебе приятно? Ты наслаждаешься, когда она внутри тебя? Уилл предполагает, что если и есть хоть одно мгновение в его жизни, когда он должен покраснеть, то это именно то самое проклятое мгновение — и все же нет, он не краснеет. Если уж на то пошло, он, вероятно, скорее бледен от чего-то подобного шоку — шоку от того, что он не только позволил кому-то сделать это с ним, но и оживленно поощрял и наслаждался процессом. На самом деле, ему это нравится: он всем телом трется о Ганнибала, задыхаясь так сильно, что это почти больно, и неоднократно стонет: — О боже, да, мне это нравится, мне это действительно нравится, — в экстатически бесстыдной манере. Хотя главное, что он на самом деле осознает, это белизна: заполняющий его голову призрачный белый шум, белый жар в его теле, искрящийся перед его глазами белый свет — и когда Ганнибал тянется вниз и нажимает на основание пробки, Уилл запрокидывает голову назад и практически кричит. Затем он грубо вырывается и разворачивается, чтобы с силой вжаться губами в губы Ганнибала настойчивым болезненным образом, прежде чем упасть на колени, словно проситель, и скользнуть языком по члену Ганнибала, щедро посасывая и заглатывая головку, прежде чем дерзко попытаться взять в рот всю длину — всецело осознавая, что он задействует гораздо больше энтузиазма, чем мастерства, но неспособный чувствовать себя обеспокоенным или застенчивым по этому поводу. Его глаза начинают слезиться, и Ганнибал большим пальцем смахивает слезы, а затем зажимает ноздри Уилла, чтобы заставить его горло открыться, перемежая тихие одобрительные звуки с подбадривающим бормотанием и периодическими инструкциями, прежде чем погладить челюсть Уилла, чтобы почувствовать, как она движется вокруг его члена. Уилл, в свою очередь, головокружительно осознает, что Ганнибал как завороженный смотрит на него сверху вниз — и когда он тихо вздыхает и сжимает плечо Уилла, предупреждая, что если тот желает, то сейчас самое время отстраниться, Уилл не только не меняет положения, но и двигает головой еще быстрее, охотно позволяя Ганнибалу кончить прямо ему в горло, а затем остается на коленях, чтобы вылизать его дочиста, в то время как сам Ганнибал мурлычет экстатичные похвалы и откидывает его влажные волосы со лба. После этого Уилл с дико блестящими глазами выглядит покрасневшим и почти маниакальным, и Ганнибал удерживает его на кровати, чтобы заставить его кончить, потираясь бедрами о матрас — наклоняясь над ним и нажимая на основание пробки в изысканно дразнящем ритме, который почти полностью определяется его собственной жаждой наблюдать, как Уилл теряет контроль над своим телом. — Я не собираюсь вынимать ее, — говорит Ганнибал, в то время как Уилл все еще подрагивает и лежит под его руками мягкий и податливый. — И не позволю тебе сделать это, любовь моя. Я хочу, чтобы ты вот так пошел на работу. Я хочу, чтобы ты весь день чувствовал ее и думал обо мне — с каждым своим шагом, каждым движением. Я хочу, чтобы все пробегали по тебе взглядом и восхищались твоим телом и прекрасным лицом, находясь в неведении относительно того, что ты делал, и кому ты на самом деле принадлежишь. — О боже, ты такой извращенный, — отвечает Уилл прямо в подушку, хотя по тону его голоса ясно, что он согласится. — Возвращайтесь домой как можно скорее, инспектор, — добавляет Ганнибал, медленно проводя пальцем вверх и вниз по спине Уилла. — Мой последний пациент уходит в шесть часов, и в это самое время я планирую подняться наверх и найти тебя ожидающим на кровати. Я позабочусь, чтобы огонь был зажжен заранее, поэтому я хочу, чтобы ты снял одежду и устроился поудобнее. Думаю, на спине, широко расставив эти длинные ноги — чтобы выглядеть прекрасным для меня. И я советую тебе в промежутке немного отдохнуть, потому что, как только я приду, я не буду проявлять к тебе никакого милосердия. С некоторым усилием Уилл переворачивается на спину, затем зацепляет лодыжки вокруг талии Ганнибала, чтобы повалить его на себя. — Возможно я так и сделаю, — говорит он, кусая Ганнибала за ухо. — Возможно, я мог бы это сделать. — Мой прекрасный бесстыдный мальчик, — томно отвечает Ганнибал. Он ловит запястья Уилла и прижимает их над его головой, прежде чем начать медленно посасывать кожу на его горле, оставляя засос — чуть ниже линии воротника, где это было бы заметно. — Ты прекрасно знаешь, что ты собираешься сделать это. Уилл ухмыляется в потолок, так, что Ганнибал не видит, но в конечном итоге действует согласно инструкции — и в результате передвигается несколько напряженной походкой и проводит все утро с ярким румянцем на обеих скулах, из-за чего все предполагают, что он опять страдает от лихорадки. Тем не менее, он не может до конца поверить в то, что он сделал, и чистая, захватывающая дух дерзость этого действия настолько опьяняет, что к полудню он больше не может этого выносить, и в обеденный перерыв тайком ускользает, чтобы вернуться на Харли-стрит. Оказавшись там, он получает некоторое удовольствие от сидения в коридоре в пальто и шарфе, притворяясь просто очередным пациентом, пока дверь кабинета наконец не открывается и оттуда вперевалку не выходит мистер Фруадево — из всех людей. — На следующей неделе в обычное время, — говорит Ганнибал, а затем, не теряя ни секунды, продолжает: — О, добрый день, инспектор Грэм. Вы несколько рано. — Я знаю, — говорит Уилл. — Кое-что, хм… произошло. Ганнибал едва заметно улыбается, но просто отвечает: — Неужели? — тем же бесстрастным голосом. — О, это вы, — подает голос мистер Фруадево, уже начиная ощетиниваться завистливым неодобрением. — Как я понимаю, не по записи? Молодой человек, вам действительно следует немного уважительнее относиться к времени доктора Лектера, — пустой взгляд Ганнибала тут же перемещается в сторону мистера Фруадево, который неловко переминается с ноги на ногу и прочищает горло, прежде чем добавить более вежливым тоном: — У него весьма плотный график. — Доктор Лектер, не могли бы вы втиснуть меня в него? — невинным голосом спрашивает Уилл. Ради собравшихся в коридоре пациентов Ганнибал делает вид, что думает об этом, а затем говорит: — Уверен, это можно устроить, — с последующей одной из его самых непостижимых ухмылок. Затем он придерживает дверь открытой, и Уилл ныряет под его руку, и набрасывается на него в ту же минуту, когда она вновь закрывается: царапая зубами горло Ганнибала и скребя пальцами по его пиджаку, одоленный диким желанием разобрать гладкий внешний облик, в то время как Ганнибал расстегивает ремень Уилла и распахивает его рубашку столь грубо, что раздается стучащий звук, когда некоторые пуговицы падают на пол. Затем в течение нескольких секунд они покачиваются, неистово ища губы друг друга, и Уилл прислушивается к звукам, которые он издает: тяжелое дыхание, отчаянные стоны, и к тому, как он вновь и вновь выдыхает имя Ганнибала, наполовину обезумев от желания. И в кои-то веки Ганнибал, по-видимому, совершенно не в состоянии взять себя под контроль, когда притягивает Уилла еще ближе к себе, поглаживая его волосы настолько грубо, что голова Уилла запрокидывается назад, прежде чем издать звук, который почти похож на рычание, и смахнуть со стола стопку книг, чтобы толкнуть Уилла на него, правой рукой собственнически схватив его за затылок. Обхватывающие его шею длинные пальцы кажутся твердыми и ловкими, и Уилл остро осознает, что Ганнибал без каких-либо усилий мог бы прямо сейчас раздавить его горло. Затем он делает рваный вдох. Выдыхает. Пытается сосредоточиться и обнаруживает, что не может, потому что — о боже — все так насыщенно. Они такие насыщенные. Они всепоглощающи, и это больше не имеет значения, потому что он хочет, чтобы они поглотили друг друга… и он хочет наблюдать, как это происходит. Заводи, и смотри, что выйдет. Он подается бедрами назад, прикусывая губу, чтобы попытаться скрыть свои невольные скулящие звуки, и Ганнибал наконец отпускает его горло и скользит ладонью вниз, чтобы получить возможность медленно потереть круговыми движениями низ живота Уилла — уже смущающе скользкий и липкий из-за того, что он истекает предэякулятом. — Каким чудесно развратным ты становишься, — говорит Ганнибал, практически мурлыча от удовлетворения. Он опять тянется и грубо дергает голову Уилла вверх, чтобы скользнуть своими мокрыми пальцами между его губ, а затем отклоняется, чтобы несколько минут полюбоваться видом милого маленького входа своего мальчика, столь красиво растянутого вокруг блестящей кожи — он слегка покраснел и от столь продолжительного трения выглядит нежным. Аккуратно сплюнув на большой палец, он начинает поглаживать по ободку, прежде чем резко провернуть пробку, в ответ на что Уилл издает тихий мяукающий звук и выгибает спину. — Тс-с, — успокаивает его Ганнибал. — Замри. Чего ты хочешь, mylimasis? — наклонившись, он прижимается ртом к плечу Уилла с давлением, которое почти, но не совсем болезненно, прежде чем нежным, извиняющимся образом лизнуть оставленную его зубами ссадину. — Ты хочешь настоящий? Ты за этим пришел сюда? Уилл в ответ стонет, но на этот раз не стесняется умолять об этом, потому что это не кажется покорным или принижающим достоинство, а скорее наделяет силой — требовать то, что ему нужно, без стыда, сдержанности или оговорок. Под рукой нет ничего, что можно было бы использовать в качестве смазки, поэтому Ганнибал раздвигает его ноги шире и вместо этого начинает пожирать его, используя пальцы, чтобы растягивать его до тех пор, пока Уилл не почувствует, что Ганнибал по сути трахает его языком, и он превращается в такую дрожащую, задыхающуюся развалину, что едва может ходить прямо, и его приходится наполовину тащить, наполовину нести через комнату, чтобы Ганнибал мог трахнуть его у лестницы, зажимая рукой рот Уилла, чтобы тот не издал ни звука. Глаза Уилла закрываются, и он извивается в смертельно сильной хватке, едва способный двигаться, но на самом деле не нуждающийся в этом, потому что Ганнибал делает всю работу за них обоих. Затем он кусает пальцы Ганнибала и откидывает голову ему на плечо, и беспомощно стонет, когда его тело сжимается вокруг члена Ганнибала, и он представляет себе очередь пациентов в их чопорных маленьких чепчиках и помпезных котелках — почтенных и остающихся в неведении относительно того, что происходит всего в нескольких футах по ту сторону стены. Словно посвященный в тот же образ, Ганнибал ускоряется, подаваясь бедрами в неумолимо карающем ритме, шепча нехарактерно непристойные соображения о том, как выглядит Уилл, какие звуки он издает, как сильно он этого хочет — нуждается в этом — как он любит, когда его трахают столь жестко, так распутно и бесстыдно, что он пересечет пешком половину Лондона, лишь чтобы кто-то загнал свой член в его нуждающееся маленькое тело. Уилл издает рычащий согласный звук, а затем еще сильнее кусает пальцы Ганнибала, и голос Ганнибала буквально извивается в его голове — словно он настолько заполнен им, что не может все это вместить, не может думать, не может быть, потому что в целом мире не существует ничего, кроме них двоих — и он чувствует, что начинает совершенно терять себя. Он осознает звуки, которые он издает — хриплые, надломленные и отчаянные — умоляя Ганнибала трахнуть его сильнее (пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста), и почти всхлипывает от того, как ему хорошо, когда они попадают в идеальный ритм, и он отчаянно пытается достичь пика, который, кажется, наступит всего через несколько секунд. Дыхание Ганнибала на шее Уилла теплое, подобное клейму, и ощущение от всего этого феноменальное, как будто каждый нерв охвачен огнем: ничего не болит, и все болит; это лучшее, и это худшее; он благословен, проклят, он окаянный и превозносимый, и он даже не уверен, что ему нужно прикасаться к себе, потому что одного присутствия Ганнибала будет достаточно, чтобы он кончил. Это словно скрести кусок дерева — полировать и ошкуривать друг о друга занозистые края каждый раз, когда они соприкасаются, и пальцы Уилла беспомощно царапают лестницу, конечности дрожат настолько сильно, что становится трудно устоять на ногах, и Ганнибалу приходится обхватить его за торс, чтобы не дать ему упасть. Его кожа столь скользкая от пота, что ладонь Ганнибала скользит по ней, и когда он впивается зубами в затылок Уилла, Уилл чувствует, как все его тело начинает дрожать и напрягаться — и этого ощущения более чем достаточно, чтобы начать падать за грань. И Ганнибал кусает его еще сильнее, почти достаточно, чтобы порвать кожу, затем убирает руку с талии Уилла и обхватывает его член кулаком, соответствуя ритму своих бедер: и Уилл вскрикивает, когда он немедленно начинает кончать, орошая руку Ганнибала серией горячих густых струй — настолько интенсивных, что его ноги подкашиваются, и ему приходится цепляться за лестницу, чтобы оставаться в вертикальном положении. Ганнибал вскоре следует за ним, прерывисто дыша в кожу Уилла, а затем отдергивает его голову назад за волосы, чтобы поцеловать его с невероятной заботой и основательностью — жестоко-жестко, затем нежно-мягко — прежде чем наконец отпустить его; и Уилл, пошатываясь, отходит и прислоняется к стене, положив руку на лицо: пресыщенный, чувствующий боль, с трудом переводящий дыхание, слегка прихрамывающий и с россыпью синяков в форме пальцев, уже проступающих на обоих бедрах; Ганнибал сразу же замечает все это и чувствует легкое раскаяние, хотя и даже близко недостаточное, чтобы сожалеть о том, что вообще их нанес. Позже, когда они поправляют одежду и ухмыляются друг другу, Уилл не может не осознать, почему Ганнибал так высоко ценит этикет и границы — из-за того, насколько это усиливает удовольствие от их сокрушения. Ему действительно пора возвращаться в Скотленд-Ярд, но чтобы немного отсрочить это, он подходит к Ганнибалу сзади и обхватывает его руками: целует его в затылок, затем гладит его волосы, словно молчаливый намек на то, как сильно его будет не хватать в ближайшие несколько часов — как Уилл уже скучает по нему, еще даже до того, как он ушел. Ганнибал бормочет имя Уилла и тянется назад, чтобы коснуться его лица, и Уилл несколько туманно вспоминает, как Ганнибал ранее настаивал на том, что есть более великие способы консуммировать отношения — помимо полноценного секса. Сейчас данная концепция кажется невозможной, потому что когда они здесь — лишь они двое, вот так — даже его воображение не может представить ничего, кроме этого. Потому что, что еще может быть; что еще могут сделать двое людей вместе, что было бы более знаменательным? Ганнибал наконец разворачивается, и пока они вдыхают дыхание друг друга, взгляд его темных глаз скользит по лицу Уилла, словно вспышки: и Уилл тут же забывает обо всем остальном в пользу того, чтобы в ответ с тоской смотреть на него — заземленного и уравновешенного настолько, что Уилл не всегда понимает, как так получается, в то время как сам он медленно тонет во всех невысказанных намеках, написанных в этом беспощадном бездушном взгляде.

***

Через несколько дней Ганнибал должен поехать в Кембридж, чтобы прочитать лекцию в медицинской школе, и Уилл, который страшится его отъезда, но стесняется признаться в этом, отвергает предложения провести последний вечер в театре или ресторане и убеждает Ганнибала остаться дома и вместо этого вместе понежиться у камина. — Ты уверен? — спрашивает Ганнибал, который не совсем знает, как нежиться, и уже начал тоскливо поглядывать в сторону "The London Review". — В Королевском оперном театре идет «Дон Жуан». Или ты предпочитаешь пьесу? Есть новая постановка Джеймса Мэттью Барри, которая получила очень хорошие отзывы. — Речь не о «Питере Пэне»? — говорит Уилл, просматривая газету и пытаясь найти историю, в которой не было бы никаких упоминаний о расследовании дела Потрошителя. — Мне он нравился, когда я был маленьким. — Дражайший мой, ты все еще маленький. — Знаешь, ты далеко не столь забавен, как думаешь. Ты же правда знаешь это, не так ли? Твой самообман весьма трагичен. В любом случае, да — мне нравился этот персонаж, — он делает паузу и несколько иронично улыбается. — «Моя смышленость». — Полагаю, ты язвишь, однако, учитывая, насколько ты умен, я не вижу причин, по которым подобное сравнение было бы неуместным. Уилл в ответ издает рассеянный мычащий звук, затем замечает зернистую фотографию Джека с его собственной фотографией под ней и поспешно переворачивает страницу, чтобы избежать их. — По какой-то причине мне ты кажешься больше подобным Потерянным Мальчишкам, — задумчивым голосом добавляет Ганнибал. Уилл закатывает глаза, но не отвечает, а вместо этого тянется стопой и тычет ногу Ганнибала в молчаливом намеке, что это нежелательная тема для разговора. Ганнибал улыбается, затем хватает его ногу и начинает гладить ее по своду, наслаждаясь тем, как поджимаются пальцы ноги Уилла в ответ на давление. — Твоя смышленость, — повторяет он. — У тебя определенно есть тезки для этого: Шекспир, Вордсворт и Блейк, если упомянуть лишь троих, — Уилл уклончиво кряхтит, а затем застенчиво шуршит газетой. — Кстати, твое настоящее имя Уильям? Или ты в самом деле Уилл? — Нет, в самом деле я Уильям. А ты Ганнибал или Ганибалас? — Я могу быть и тем, и другим. Последнее — верная форма на литовском: так же, как ты был бы Гийомом, если бы был во Франции. — На самом деле, я бы не возражал. Звучит весьма лихо, как Гийом Дюбуа. — Действительно. Или последний человек, успешно вторгшийся на Британские острова — Гийом Завоеватель. — О да, — говорит Уилл, мимолетно выглядя довольным. — Можно даже рискнуть заговорить о ботаническом виде, — преувеличенно искренним тоном добавляет Ганнибал. — Dianthus barbatus: Сладкий Уильям. — Это было ужасно, — говорит Уилл, не отрываясь от газеты. — Ты должен считать себя счастливчиком, что я не развернулся и меня на тебя не стошнило. — Это было ужасно — ты совершенно прав. Однако интересно — я помню, что думал о тебе в подобных терминах, когда впервые увидел твою фотографию в газете. «Редкое растение», — он делает паузу в несколько секунд, безмолвно воссоздавая ту сцену. — Кажется, в конце я сравнил тебя с розой. Семейство розовых. Красивые и безобидные при поверхностном осмотре, но с явной способностью ранить. И, как видишь, я оказался совершенно прав. Уилл не отвечает незамедлительно, но затем резко бросает газету и передвигается вдоль дивана, чтобы свернуться калачиком рядом с Ганнибалом и положить голову ему на колено. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — тихо говорит он. — Я знаю, что не хочешь, но я должен, — Уилл издает слегка удрученный звук. — Ты не можешь поехать со мной? — Я не могу сейчас покинуть Лондон. Мистер Кроуфорд не позволит. — Верно. Так или иначе я вернусь через два дня. Тебе не придется долго ждать, — Ганнибал откладывает свою книгу и запускает пальцы в волосы Уилла. — Почему ты так встревожен? Это тебе не свойственно. Кроме того, подумай, сколько удовольствия ты получишь, разбирая мой граммофон, пока меня не будет. — Не встревожен — прилипчив, — мрачно говорит Уилл. — Почему бы тебе просто не сказать «прилипчив»? Я такой и есть. — Даже если бы так и было — что я, между прочим, оспариваю — в этом не было бы ничего постыдного. Неважно, что ты хочешь верить в обратное, ты не непогрешим. Тебе так же позволено выражать желание компании и утешения, как и любому другому, — Уилл не отвечает, но еще сильнее зарывается лицом в ногу Ганнибала. — Полагаю, твое предчувствие вернулось? — Ага… что-то вроде того. — Уилл, учитывая произошедшее, это едва ли удивительно. И если тебе от этого станет легче, я и сам чувствую себя невероятно прилипчивым при мысли о том, что ты далеко от меня. Не волнуйся, я каждую ночь буду изнывать в своем гостиничном номере — я, несомненно, сделаю себя одновременно нелепым и глубоко жалким. Уилл смешливо фыркает, затем приподнимается и тянется к своему пиджаку, висящему на спинке дивана. — У меня есть кое-что для тебя, — говорит он, начиная рыться в кармане. — Я хотел бы отдать тебе это прежде, чем ты уедешь, — его голос звучит достаточно спокойно, однако на самом деле он делает это под влиянием импульса мгновения, потому что он забрал кольцо несколько дней назад, и с тех пор носил его с собой словно постыдную тайну, не в силах собраться с духом, чтобы отдать его. Не то чтобы он сожалел о стоящей за подарком сентиментальности, но если посмотреть на это с чисто прагматической точки зрения, он подозревает, что это было нелепо, и его ждет вежливо сдержанное смущение. На самом деле, это, вероятно, будет мучительно. «Как очаровательно, — скажет Ганнибал, вертя его в пальцах и пытаясь казаться искренним. — Весьма благодарен». А затем повиснет неловкое молчание, и Уиллу, чтобы сохранить лицо, придется притвориться, что это было своего рода шуткой… однако это также не сработает, потому что никто настолько бедный, как Уилл, не стал бы тратить столько денег на шутку, поэтому будет очевидно, что все было всерьез. О боже, почему он просто не положил его в чемодан Ганнибала вместе с сопроводительной запиской, которой было бы суждено быть найденной в одиночестве, за мили и мили, отделяющие экстравагантное проявление эмоций Уилла от его глубоко неутешительных последствий? Почему он просто не сделал так? Он должен был это сделать. Это было бы гораздо разумнее… — И ты намереваешься показать мне? — спрашивает Ганнибал со слабой улыбкой. — Или я должен угадать? Уилл осознает, что он несколько секунд просто сидел, теребя уголок шкатулки, не делая никаких движений, чтобы передать ее. Теперь он смотрит на тисненое имя ювелира, с простой профессиональной гордостью отпечатанное на бархатной крышке, и не может не думать, что даже это безвкусица — по крайней мере, по сравнению с подобными шкатулками, которые он видел у Ганнибала, и которые все сделаны из блестящего сладко пахнущего дерева или затейливо обработанного металла, и которые явно были принесены из какого-то несравненного антикварного магазина или от исключительного ювелира с Бонд-стрит. Сглотнув, чтобы успокоить волну нервов, он молча передает ее. Улыбка Ганнибала вновь становится шире, когда он наклоняется вперед, чтобы принять шкатулку, прежде чем откинуться на диван, чтобы открыть ее и изучить содержимое — Уилл все время с волнением наблюдает за тем, как его глаза мечутся по ряду маленьких камней, чтобы интерпретировать сообщение в акростихе. Затем на несколько секунд Ганнибал всецело замирает, прежде чем поднять взгляд с выражением, которое Уилл не может вспомнить, видел ли он раньше, и не уверен, как его интерпретировать. Есть нечто в изгибе его губ и в том, как он смотрит прямо перед собой — весьма пылко, но странно отстраненно, как будто он не совсем здесь. Его взгляд настолько интенсивен, что кажется, будто его глаза блестят. — О, Уилл, — тихо говорит он. — Я знаю, что ты не сможешь его носить, — выпаливает Уилл, который к этому мгновению начал чувствовать вину из-за подозрения, что столь страстно-беспорядочная преданность будет излишней в безукоризненно упорядоченной жизни Ганнибала. — Я имею в виду, что оно достаточно маленькое, и, вероятно, не подойдет… но, видишь ли, я не мог сделать очевидным, что оно предназначено для мужчины. И я знаю, что это не твой стиль — я хочу сказать, я знаю, это совсем не твой стиль — и, честно говоря, я бы предпочел, чтобы ты его не носил, потому что кто-нибудь может заметить, — Уилл наконец выдыхается. — Но… но я все равно хотел, чтобы оно было у тебя. — Уилл, — повторяет Ганнибал тем же тихим голосом. — Mylimasis. Как ты мог подумать, что я не буду восхищаться им? — он тянет Уилла вперед и прижимается губами к его лбу, затем, вместо того чтобы отпустить его, прижимает еще крепче и нежно проводит щекой по волосам Уилла. — Единственное, что я когда-либо смогу ценить больше — это ты сам. — О, — говорит Уилл, несколько ошеломленный от радостного облегчения. — О, ну ладно. Это хорошо. — Твоя смышленость, — тихо повторяет Ганнибал. — Знаешь, когда я впервые тебя увидел, я подумал, что ты нечто дикое и неукрощенное, что мне нужно попытаться завоевать. Я был неправ, не так ли? Скорее, ты — нечто, с чем можно жить безудержно. — Прошу прощения? — говорит Уилл немного приглушенно, поскольку его лицо прижимается к плечу Ганнибала. — Я только что услышал, как ты признал, что был неправ в чем-то? — Определенно услышал. Я ошибался на твой счет в нескольких смыслах, хотя — как я надеюсь — не в других, — Ганнибал слегка отстраняется, затем обхватывает лицо Уилла обеими руками, большими пальцами поглаживая под глазами, словно пытаясь разогнать тени. — Уилл, это странно, — говорит он после паузы. — Ты постоянно берешь надо мной верх, но я не могу заставить себя возмущаться из-за этого. Тем не менее, первый раз, когда я нашел нечто, чего мог бы беззаветно жаждать, был в тот день, когда я обнаружил тебя, и моя потребность обладать тобой отягощена непоследовательностью. В разное время и разными способами она противоречила разумению, суждению, ожиданию, душевному спокойствию или свободе выбора, надежде, счастью или удовлетворенности — противоречила даже моему восприятию самого себя, — и в то время как Уилл молча смотрит в ответ, несколько ошеломленный этой речью, Ганнибал усиливает свою хватку, затем наклоняется вперед до тех пор, пока его взгляд не впивается прямо в Уилла — пламенный и гипнотический, словно горящие кремни. — Меня никогда не тянуло к кому-то столь же яростно, как к тебе, — тихо добавляет Ганнибал, — но, несмотря на то что части меня сопротивляются этому и пытаются сохранить независимость, нет сомнений в том, что утрата тебя была бы невообразима, и я бы скорее предпочел, чтобы меня преследовал твой образ и сводило с ума воспоминание о тебе, чем вероятность не иметь тебя вообще. Я одновременно убийца и мученик своей собственной преданности. Ты — любовь всей моей жизни, на всю жизнь и на все, что последует после. Никогда не пытайся покинуть меня, Уилл. В его интонации есть нечто, что кажется Уиллу слегка зловещим, однако сложно сказать, почему именно. Возможно, это серьезность… суровость — как будто на кону что-то смертное — и на несколько секунд Уилл вспоминает проповедника в своем родном городе, который нараспев читал отрывки из Ветхого Завета, пока сам Уилл ерзал на скамье рядом со своим отцом: «Ибо господь, бог твой, который среди тебя, есть бог ревнитель; чтобы не воспламенился гнев господа против тебя…». Конечно, не то чтобы можно было представить, что Ганнибал когда-либо попытается причинить ему вред. Не намеренно… не всерьез. Даже когда они грубы друг с другом, все равно есть ощущение, что он постоянно сдерживается, как будто присутствие Уилла вынуждает его подавлять слой ярости, который лежит прямо под поверхностью. В конце концов, это не у Уилла синяк на лице. — Зачем бы мне это делать? — вот все, что он в конце концов говорит. — Ты можешь решить, что у тебя есть на то причины. — Нет, — твердо отвечает Уилл. — Я бы не стал — не смог бы. Ничто не сможет заставить меня. Повисает молчание, а затем: — Ничто, — повторяет Ганнибал тем же ритмичным голосом. — Ничто — это просто отсутствие чего-то. Это не отменяет того, что нечто все еще существует. Мы увидим, не так ли? Скажи мне, Уилл, ты когда-нибудь терял кого-то, кого любил? Уилл закатывает глаза, затем прижимает пальцы к губам Ганнибала. — Прекрати, — говорит он. — У тебя так хорошо получалось прежде. Не разрушай все. Ганнибал очень слабо улыбается, а затем передвигается, чтобы поцеловать ладонь Уилла. — Прости меня. Я тревожу тебя, не так ли? Иногда я забываю, что ты моложе меня и насколько разным был наш жизненный опыт. Ты в своем маленьком непритязательном уголке Америки, а я в своей европейской глуши… утраты всегда будут различаться как по степени, так и по виду. — В любом случае, на самом деле я никого не терял. Полагаю, свою мать, однако я ее не знал. Возможно, это не считается. — Считается, — говорит Ганнибал. — Но есть разница между тем, чтобы потерять кого-то, и тем, чтобы увидеть, как его у тебя отнимают. Как его отрывают, будь то по обстоятельствам или по замыслу, — на несколько секунд в его голосе звучит нотка чего-то вроде грусти, затем она исчезает столь же быстро, как и появилась, и он наклоняется вперед и вновь целует руку Уилла. — Тем не менее, твое возражение принято к сведению — считай это последним словом на эту тему. Однако, возможно, однажды у тебя появится причина напомнить мне об этом разговоре, и сегодняшние клятвы придется возобновить во второй раз. — Клятвы, — говорит Уилл с легким смехом. — А вот и ты опять — всегда такой мелодраматичный. Ты говоришь так, будто мы женаты. — В таком случае, если ты предпочитаешь так — обеты, хотя я не думаю, что клятвы столь уж неуместны. В конце концов, подумай о том, что один из твоих тезок однажды заметил: «К слиянью честных душ не стану больше вновь/Я воздвигать преград! Любовь — уж не любовь/Когда меняет цвет в малейшем измененье/И отлетает прочь при первом охлажденье/Любовь есть крепкий столп, высокий, как мечта/Глядящий гордо вдаль на бури и на горе», — он замолкает, и на мгновение возвращается задумчивый взгляд. — Интересно, насколько на самом деле мы решительны? Насколько постоянны? — Мы постоянны, — отвечает Уилл, и он говорит это твердо, без чувства сомнения или оговорок, поскольку эта истина неоспорима. Закреплены на месте, связаны бесповоротно — нравится им это или нет. Это даже больше не кажется выбором: все просто так и есть. «Потому что до конца наших жизней, — думает Уилл с вспышкой уверенности, — как бы долго мы ни искали, и как бы далеко ни заходили наши поиски, у меня не будет такого понимания, как твое, а у тебя не будет такого принятия, как мое». Потому что они два стремящихся сердца и два исключительных разума — уникальный союз — равные по энергии, равные по непреодолимой тяге, идентичные по силе своей целеустремленности: и потому что Ганнибал, при всей своей уверенности и великолепии, столь же одинок, как Уилл — и они оба одиноки друг без друга.

***

В утро отъезда Ганнибала, на рассвете, Уилл, пошатываясь, спускается вниз, чтобы проводить его, а затем, дрожа, с одеялом на плечах стоит на пороге, и с тоской наблюдает за экипажем до тех пор, пока тот не скрывается в тумане. Он чувствует себя слишком взволнованным и беспокойным, чтобы должным образом сосредоточиться на работе, но все равно пытается выполнить ее, и проводит большую часть дня в кабинете, изучая отчеты коронера и дергаясь от раздражения из-за постоянного ощущения, будто он что-то упускает. Вечером от Ганнибала приходит телеграмма: «Благополучно прибыл. Скучаю по тебе. Вернусь как можно скорее», — и несколько задумчивых мгновений Уилл вертит ее в пальцах, прежде чем скомкать ее, сунуть в карман, и уныло уставиться в камин. Затем он поднимается наверх и натягивает одну из рубашек Ганнибала, прежде чем свернуться калачиком на своей стороне кровати (несмотря на то, что при этом он чувствует себя самым грустным ублюдком на свете, потому что, вопреки всем настойчивым заявлениям Ганнибала о его изнывающей тоске, можно с уверенностью сказать, что он не будет слоняться по своему гостиничному номеру, одетый в одежду Уилла). Слабый запах одеколона Ганнибала на наволочке успокаивает, но ночь все еще неспокойная, задыхающаяся и извивающаяся от мрачных угрожающих снов, которые заставляют Уилла дрожать и ловить ртом воздух, прежде чем потянуться через кровать за утешением, которого в настоящее время нет. На следующий день Уилл позволяет себе спать допоздна, затем в середине дня одевается и ускользает на Мэрилебон-роуд, чтобы добыть еды, потому что сама мысль о том, чтобы, согласно требованиям этикета сидеть с прямой спиной на одном из дорогих стульев в столовой, в то время как его кормят слуги, совершенно ужасна. Там он обнаруживает, что главная улица гораздо тише обычного, несомненно, из-за свирепой погоды — более холодной, чем когда-либо, с заносами грязного серого снега и порывистым ветром, который заставляет лошадей в упряжи в тревоге вставать на дыбы. «Метеорологи предсказывают сильнейшую бурю за всю историю! — кричит мальчишка-газетчик, триумфально размахивая экземпляром "The London Times", словно бросая вызов ветру, чтобы тот попытался унести его. — Прочтите об этом все! Мнение Королевского научного общества!». Уилл покупает газету по привычке, а не потому, что его особенно интересует погода или дерьмовое мнение Королевского научного общества по этому поводу, а также потому, что для него своего рода облегчение видеть, что расследование дела Потрошителя наконец-то вытеснено с первой страницы. Затем на углу Бейкер-стрит он покупает у торговца сэндвич, и бутылку имбирного эля в соседней бакалейной лавке, и несет все это в павильон в Риджентс-парке, чтобы употребить их в молчаливом одиночестве, размышляя об общем отсутствии прогресса в охоте на Потрошителя. Само собой разумеется, на второй странице газеты есть самодовольная многословная статья о некомпетентности Скотленд-Ярда в целом, и группы по делу Потрошителя в частности, и Уилл раздраженно бросает ее на пол, прежде чем встать на ноги и начать досадливо ходить кругами. Прежний ментальный зуд вернулся с полной силой, не в последнюю очередь потому, что подозрения последних нескольких дней горят ярче, чем когда-либо, и он вне всяких сомнений убежден в том, что он что-то упускает — на самом деле, несколько частей. Уилл опять хмурится, обдумывая это. Сказать, что чего-то «не хватает», не совсем верно, потому что он упускает из виду не сами факты — которые из-за многочасового непрестанного повторения запечатлелись в его памяти, словно клеймо — а скорее то, как они сочетаются друг с другом. Еще только пять часов, но солнце уже начинает садиться, и из окна павильона Уилл видит нечто похожее на нищего, шаркающего к лодочному сараю, явно ища убежища от порывов завихряющегося снега. В правой руке он сжимает трость, и хотя он не кажется слепым, его вид пробуждает в памяти Уилла нечто, что неопределенно терзает его. За последние несколько недель было несколько таких мгновений: лишь незначительные впечатления, сами по себе несущественные, и все же им каким-то образом удается зацепиться и ухватиться за края его сознания — как тот жуткий ребенок, дергающий его за пальто посреди Уайтчепела. «Заметь меня, — говорят эти мгновения — каждое из них. — Заметь меня, заметь меня». — Давай, тупой ты ублюдок, — говорит Уилл вслух. — Мне казалось, ты должен быть смышленым? — несколько сардонически он размышляет о словах Ганнибала прошлым вечером — о перекличке возвышенных интеллектов. «У тебя определенно есть тезки для этого: Шекспир, Вордсворт и Блейк, если упомянуть лишь троих». — Давай же, — повторяет он, на этот раз более настойчиво. — Думай. Постоянное хождение больше не помогает, поэтому Уилл резко останавливается, затем делает несколько глубоких вдохов и закрывает глаза, пытаясь сосредоточиться, пока калейдоскоп образов сплетается и вращается. Время от времени этот процесс кажется необоснованным, и ему приходится постоянно напоминать себе сделать несколько шагов назад, чтобы удержать их на одной стороне, в то время как сам он остается в безопасности на другой: наблюдая, интуитивно постигая и ощущая, но никогда не сливаясь с ними слишком близко. Это танец смерти — лишь Уилл и этот другой неизвестный образ мышления, который резко прорезает с одной стороны на другую и рассекает воздух шепотом озарения. Жестокая хореография восприятия — словно наблюдение за качанием маятника. Он уже не уверен, сколько времени прошло, поскольку он остается в неподвижном состоянии, высекая и вырезая впечатления, чтобы увидеть, что может проявиться, потому что, о боже, оно там… оно прямо там. Оно всегда было там. Затем он опять хмурится, перемещаясь среди различных осколков и обрывков, в то время как над головой по небу начинают бить первые раскаты грома, и внезапно — болезненно — его глаза резко открываются. — Господи, — тихо говорит Уилл. — Уильям Блейк. И наконец, один за другим… кусочки встают на свои места. Трость слепой женщины в Национальной галерее. Ее затененный спутник, черты его лица размыты. Безмолвный наблюдатель в Уайтчепеле: «Шапка надвинута до самого низа, как будто у него была только половина лица». Коллекция художественных открыток на стене морга. И в темных, отчаянных глубинах переулка… ярость Великого Красного Дракона.

***

— Долархайд, — Уилл практически орет на Джека. — Фрэнсис Долархайд. Это он — он Потрошитель. Я в этом убежден. — Мистер Грэм, успокойтесь, — говорит Джек, хотя и не неприязненно. — Разъясните еще раз. — Человек в переулке упомянул о пришествии «Дракона», — говорит Уилл сквозь зубы. — Мой разговор с Брауном в Национальной галерее состоялся едва ли не перед картиной Блейка «Великий красный Дракон». Прямо перед мужчиной с надвинутой на лицо шапкой. Это был тот самый человек, которого мистер Зеллер видел в Уайтчепеле. Это тот самый человек, который дважды избегал разговора с нами, и в настоящее время работает в морге Уайтчепела с пачкой открыток Уильяма Блейка над столом, — Уилл делает глубокий вдох, пытаясь вернуть себе самообладание. — Сэр, все соответствует профилю, все. Доминирующая материнская фигура — бабушка. Не представляющая угрозы спутница — молодая слепая женщина. — Хорошо, — успокаивающе говорит Джек. — Хорошо, мистер Грэм. — Сэр пожалуйста, не относитесь ко мне снисходительно. Помните, что вы сами говорили о косвенных доказательствах? По меньшей мере, нам нужно поговорить с ним прямо сейчас и проверить, есть ли у него алиби на ночи убийств. Джек делает глубокий вдох, затем опять выдыхает, явно не до конца убежденный, но и не склонный полностью отвергать это. — Первым делом завтра вернемся в больницу, — наконец говорит он. — Завтра! — Но что мы можем сделать сегодня вечером? Там будут лишь пациенты и пара ночных медсестер. Даже если бы там был смотритель, он мало чем смог бы помочь — вы сами слышали, как он сказал, что они не ведут учет адресов. — Кому-нибудь из коллег Долархайда он может быть известен. — Возможно, но прямо сейчас их там не будет, и спросить не получится, — Уилл раздраженно вздыхает, и Джек сочувственно смотрит на него. — Послушайте, сынок, если это действительно он, то, по крайней мере, мы знаем, что сегодня вечером он никому не причинит вреда. Убийства всегда совершались с интервалом в несколько недель, а он только что совершил два. — При всем уважении, сэр, мы не можем быть уверены, что он не собирается причинит вред никому другому. — Но что еще мы можем сделать прямо сейчас? — рассудительно спрашивает Джек. Уилл опять вздыхает, понимая, что это безусловно так, но все же поглощенный почти невыносимым чувством разочарования. — Сэр, я вижу, что вы скептически настроены, — добавляет он после паузы. — И я знаю, что некоторые аспекты этого могут показаться несколько диковинными. Но поверьте мне. Я бы не сказал этого, если бы не был уверен. Я просто… я чувствую это. Это он. — Мы проверим, — отвечает Джек. — Первым делом завтра. Обещаю, мы не упустим ни единой детали. Уилл поверженно вздыхает, крайне недовольный этим решением, даже несмотря на то, что он понимает, что лучшего выхода нет. — Сэр, нам нужно будет пойти незамедлительно — как можно скорее. Встретимся здесь в семь часов. — Лучше в восемь. Смотритель не появится на месте как минимум до половины десятого. — Значит, в восемь часов. Не позже. — Восемь часов, — Джек быстро кивает, словно скрепляя сделку, а затем начинает собирать на своем столе стопку отпечатанных на машинке бумаг. — Что ж, больше делать нечего, мистер Грэм, и, боюсь, мне лучше вернуться к работе. На Бонд-стрит произошла серия ограблений — эта погода, похоже, пробуждает в каждом худшее. — Ага, — говорит Уилл, который на самом деле не слушает. — Сынок, идите домой, вам также не нужно работать допоздна. Приберегите энергию на завтра. Уилл нерешительно кивает и забирает пальто и шарф. — Надеюсь, вы не застряли здесь слишком надолго, — добавляет он, пытаясь проявить немного вежливого интереса. — Если так, то я, пожалуй, просто посплю в кабинете, — отвечает Джек, указывая на диван. — Там дует штормовой ветер, и если станет еще холоднее, дороги обледенеют. Уилл морщится, а затем вынужден отступить в сторону, когда инспектор Тернер торопливо входит, чтобы добавить еще одну пачку бумаг в уже высокую стопку на столе Джека. — Значит, завтра, — говорит он. — Завтра, — подтверждает Джек. — А теперь, мистер Грэм, идите домой, не медлите больше. Помните о предупреждениях — надвигается буря.

***

Уилл возвращается на Харли-стрит с ощущением дурного предчувствия, которое не только не желает утихать, но и быстро нарастает по мере того, как вечер медленно продолжается, и он вынужден тащиться домой пешком из-за того, что извозчики кэбов не хотят рисковать ногами своих лошадей на обледенелых дорогах. К тому времени, как он наконец возвращается, он готов воспламениться от беспокойного затаенного напряжения и проводит около двадцати минут, расхаживая перед камином, стараясь убедить свои хаотичные мысли успокоиться, напоминая себе, что до завтра ничего практического сделать нельзя. В попытке занять себя продуктивной деятельностью, он в конце концов решает принять приглашение Ганнибала воспользоваться медицинской библиотекой, и после беглого просмотра выбирает «Науку и искусство хирургии» Эриксена для исследовательских целей, а также "Fasciculus Medicinae" и «О строении человеческого тела» за их историческую новизну, затем несет все это к креслу у камина, прежде чем его беспокоит неистовый стук во входную дверь. На самом деле, его громкость и настойчивость таковы, что первая паническая мысль Уилла — должно быть, что-то случилось с Ганнибалом (перевернутая карета, пожар в гостинице), и он бросает книгу и бежит к двери настолько быстро, что достигает ее прежде, чем Мэри успевает спуститься по половине ступеней лестницы. Возникший порыв ветра достаточно силен, чтобы задуть все свечи в коридоре, и Уилл с тревогой вглядывается в сумрачную черноту, где он одновременно с удивлением и облегчением видит Зеллера, закутанного от бури в плотное черное пальто и подпрыгивающего с ноги на ногу от беспокойного волнения. — Мистер Грэм! — выпаливает он, прежде чем Уилл даже успевает пригласить его войти. — Вы ни за что не поверите. Они поймали его! — Потрошителя? — впервые за последние несколько недель бледное лицо Уилла начинает полностью расслабляться, и он хватает Зеллера за плечи, таща его вперед в своем нетерпении услышать остальное. Зеллер, благодарный за то, что его вытянули из бури, с радостью подчиняется, прежде чем прислониться к стене коридора — его влажная кожа несколько жутко блестит в лунном свете. — Все взорвалось за последний час — мистер Кроуфорд все еще в Ярде, пытается разобраться во всем. Он собирался отправить посыльного, но я подумал, что вы должны услышать об этом лично. В конце концов, все это ваша заслуга. — Нет — не лишь моя, — Уилл проводит рукой по волосам, все еще пытаясь осознать значимость этой новости и подумать, что ему нужно сходить за спичками, чтобы вновь зажечь свечи, но не желая откладывать разговор даже на несколько минут, которые потребуются, чтобы их найти. — Это была командная работа. Я имею в виду для начала тот факт, что вы заметили его в Уайтчепеле. Зеллер колеблется, затем хмурится. — Что ж, с вашей стороны мило утверждать это, но нет — я его никогда не видел. Это был Мэттьюз. И, полагаю, Тернер. Голова Уилла резко поднимается, и ощущение дурного предчувствия тут же вновь со всей силой обрушивается на него. — Что вы имеете в виду? — резко спрашивает он. — Я не уверен, — отвечает Зеллер, чье добродушное лицо начинает приобретать озадаченное выражение. — А что вы имеете в виду? — Вы хотите сказать… — Уилл делает глубокий вдох. — Вы хотите сказать, что они не арестовали подозреваемого, известного как «Джек Потрошитель»? Лицо Зеллера сразу же проясняется. — Нет, мистер Грэм, вы были правы с самого начала, когда говорили, что их двое — и теперь у нас есть первый! Вы были правы и в том, что он врач — вы были правы во всем. Его уже называют Кэмденским Потрошителем. Ему, вероятно, не суждено стать столь же печально известным, как Джек, даже несмотря на то, что он был изначальной версией. Уилл слегка оседает, прислонившись дверному косяку. — Господи. Ну и кто это был? — Это самая шокирующая часть. Честно говоря, мистер Грэм, мы все были… — Кто? — Доктор Чилтон! — торжествующе говорит Зеллер. Несколько секунд Уилл вообще не может ответить и лишь неистово трясет головой из стороны в сторону. — Нет, — наконец выговаривает он. — Нет, произошла какая-то ужасная ошибка. — Мистер Грэм, они обыскали его дом, как вы и предлагали. — Нет, я же не всерьез… — Обличительные предметы были повсюду, — подтверждает Зеллер, прежде чем Уилл успевает продолжить возражать. — Одно из орудий убийства, личные вещи некоторых жертв — я хочу сказать, у него был перстень с печаткой, принадлежавший директору Королевского оперного театра, спрятанный в коробке под кроватью. Уилл во второй раз резко вскидывает взгляд, когда слова Зеллера внезапно пронзают его память. Некоторое время назад: напыщенный мужчина с ревущим голосом и выразительными жестами, надвигающийся на Уилла и Ганнибала в мраморном фойе. «Должен сказать, дорогой мальчик, вы невероятно хорошенький…». Наступает пауза, и он осознает, что Зеллер смотрит на него. — Я даже не знал, что его убили, — медленно говорит он. — Это было в то время, когда вас не было в Ярде. Вскоре после того, как Чилтон пытался принудительно поместить вас в психиатрическую лечебницу. — Когда я был болен, — Уилл колеблется, затем прочищает горло. — Что говорит доктор Чилтон? — О, он, конечно, все отрицает, — отвечает Зеллер, пренебрежительно взмахивая рукой. — Он утверждает, что все это было подброшено. Я хочу сказать, что он, очевидно, сказал бы это, однако у него, естественно, нет никаких объяснений, почему кто-то мог быть заинтересован в том, чтобы спрятать улики с места преступления по всему его дому. Да и с чего бы им это делать? Откуда настоящему Потрошителю вообще знать, кто такой Чилтон, не говоря уже о том, чтобы хотеть подставить его. — Я не знаю, — отвечает Уилл напряженным голосом. — Я не знаю откуда. Но доктор Чилтон никак не может быть ответственен за эти убийства. — Мистер Кроуфорд так и думал, что вы это скажете. Он велел мне передать вам, чтобы вы не беспокоились об этом, и что у них есть веские доказательства — просто оказалось, что доктор Чилтон был намного хитрее, чем кто-либо из нас осознавал. И бесконечно более психически неуравновешен. Мистер Грэм, все очень довольны вами — они хотят попытаться получить для вас какую-нибудь полицейскую медаль. Мистер Кроуфорд сказал, что без вашего участия они ни за что не осознали бы, что был второй убийца… — он запинается, а затем осекается. — Кажется, вы не очень этому рады. — Не очень, — огрызается Уилл. — Это огромная ошибка правосудия. И хотя меня не особенно волнует доктор Чилтон, каждый час, что он находится под стражей, на свободе разгуливает чрезвычайно опасный человек. Зеллер в ответ серьезно кивает, а затем снисходительно хлопает Уилла по плечу — явно по-доброму, но это заставляет Уилла хотеть закричать. — Обсудите это завтра с мистером Кроуфордом, — говорит он. — Он успокоит вас лучше, чем я. В любом случае, я оставляю вас. Я просто хотел сообщить вам это. — Конечно, да, спасибо, — говорит Уилл, пытаясь казаться искренним, прежде чем добавить: — Хотите остаться выпить или что-нибудь еще? — в попытке быть благодарно общительным, втайне молясь, чтобы Зеллер отказался. — Нет, спасибо — мило с вашей стороны предложить, но мне лучше отправиться домой, пока погода не ухудшилась. Хотя, по крайней мере, я смогу добраться домой. Чаринг-Кросс будет полностью неприступен — мистер Кроуфорд и остальные, скорее всего, застрянут в Ярде на всю ночь. Не то чтобы им будет нечем заняться, чтобы скоротать время — одна лишь бумажная работа будет астрономической. Плюс ко всему, как раз перед моим уходом появилась экономка доктора Чилтона — в совершенной истерике, бедная леди. Она убеждена, что он невиновен. — Вероятно, ей следовало подумать об этом раньше, — раздраженно говорит Уилл. — Она едва ли помогла его делу, когда поговорила с мистером Кроуфордом о своей «озабоченности». — Я знаю, но она утверждает, что это было потому, что она думала, что Чилтон болен. Память Уилла внезапно сворачивает в сторону вспышек его первоначальных впечатлений во время званого ужина, и он не может не добавить: — Или в состоянии наркотического опьянения, — Зеллер выглядит озадаченным, а Уилл качает головой: не бери в голову. — Да, она думала, что он болен, — продолжает Зеллер после несколько неловкой паузы. — Не то чтобы… Что ж. Не будем заострять внимание на том, что он был серийным убийцей-каннибалом. Она непреклонна в том, что если бы он был действительно виновен, она бы знала. Уилл морщится. — Едва ли это удивительно. Дело не лишь в ее привязанности к нему, но и в том, что это говорит ей о ней самой. Она не хотела бы даже признать вероятность того, что она была столь обманута в его личности. — Мне было жаль ее, — соглашается Зеллер, начиная затягивать шарф. — Но вы знаете, как говорят: нет никого слепее тех, кто не хочет видеть.

***

После ухода Зеллера Уилл возвращается к той же несчастной версии самого себя до этого визита: неустанное раздраженное хождение взад-вперед, словно животное в клетке, перемежающееся периодами вынужденного спокойствия перед камином с медицинскими книгами, прежде чем отшвырнуть их в сторону и опять начать ходить. Из соседней комнаты он слышит, что горничная занята опустошением камина — скрежет скрежет скрежет — и этот звук раздражает его оголенные, потрепанные нервы до такой степени, что это становится почти мучительным. Тоскуя по тишине и уединению пустого дома, он внезапно решает найти Мэри и попросить, чтобы все слуги взяли выходной на вечер. Вновь отбросив книгу, он бежит вниз по извилистым каменным ступеням на кухню, перепрыгивая через две ступеньки, только чтобы опять отступить обратно, обнаружив, что Мэри там нет. На первом этаже ее, по-видимому, также нет, и он уже начинает раздражаться, когда спускается вниз и видит ее, появляющуюся из кабинета. — О, сэр, вот вы где! — говорит она. — Я вас везде искала. Уилл жаждет выкрикнуть «Взаимно», но, увидев ее искреннее доброе лицо, не может заставить себя сделать это. — Я также искал вас, — отвечает он, намеренно смягчая тон. — Сэр? — Мэри, вы можете взять выходной на вечер. Не могли бы вы передать это остальным? — Что ж, это весьма любезно с вашей стороны, сэр. Но вы не против побыть в одиночестве? — Все в порядке, — говорит Уилл, желая добавить, что он бы предпочел это, но опасаясь, что это может показаться грубым. — У меня есть работа — честно говоря, весьма много. На самом деле, вы можете взять выходной и завтра. — Что ж, если вы уверены, мистер Грэм, — говорит Мэри. — Большое спасибо — это приятное поощрение для всех. — Отлично, — говорит Уилл, пытаясь казаться восторженным. — Но, сэр, прежде чем я уйду, у меня есть для вас сообщение — только что прибыл посетитель. — Мэри, это не очень удобно. Вы сказали им, что доктор Лектер в отъезде? — Да, сэр, сказала. Но так уж получилось, что они пришли к вам. Уилл устало проводит рукой по лицу. — Ко мне? Он из Скотленд-Ярда? — Это она, сэр. Леди. — Леди? — оторопело повторяет Уилл. — Миссис Блум? — Нет, сэр, эта леди — подруга доктора Лектера, очень близкая подруга. Могу сказать, что было приятно вновь ее увидеть — я понятия не имела, что она вернулась в Лондон. Ее зовут мисс дю Морье. Мисс Беделия дю Морье. Желаете, чтобы я ее проводила?