Второй ты

Доверься мне, я знаю твой праобраз —

Ты лишь подобие моей первой любви;

Прими на веках высеченный облик

И чувство прошлого дай шанс мне умертвить.

Джисон появился из прошлого образа себя самого; из того мальчика, который ушёл от Минхо несколько лет назад, но навсегда остался рядом. Ли Ноу вернул себе любовь, создав её и сам же в неё поверив. Хан всегда рядом; тот мальчик с глазами цвета растопленного шоколада из прошлого перекочевал из снов в настоящий мир. Теперь он не просто воспоминание, иллюзорный образ, появляющийся ночью и исчезающий утром; он человек, спящий на той же подушке, что и Минхо, его волосы можно потеребить, а нос пощекатать. И при этом он — игра воображения, вымышленный парень, которого не видят другие, но который видит их; или он делает вид, что видит. Джисон из прошлого ушёл, хлопнув дверью. Хан из настоящего хлопает дверьми, когда выходит из ванны или закрывает балкон после перекура. Запах чистого мыла или табака на коже такой же реальный, как мягкое одеяло или твердый чехол от телефона, наушники в ушах или кружка с чаем. Только иногда его касания кажутся холодными, а глаза блеклыми, стеклянными, как у рыбок из их аквариума. Но Ли Ноу нравилось и ледяное прикосновение смерти, и запах странной сырости; он только сильнее сжимал чужие ладони в своих; сжимал рукой Хана свою шею и, задыхаясь, медленно ослаблял чужую хватку. Джисон был для Ли Ноу человеком, и на то есть несколько причин. Во-первых, у него была своя воля. Она не была пластичной; из нее нельзя было слепить то, что нравилось Минхо. У него были собственные желания и мечты; они были мелочными и простыми, но они были. А из-за несовпадений в намерениях они часто ссорились и также быстро мирились: в кровати, при приглушенном свете желтого ночника. И, когда Ли Ноу просил остановиться, его не слушали, сильнее вдавливая в матрас — разве это не подтверждение того, что Хан такой же живой, как сам Минхо? Во-вторых, У Джисона были страхи: он боялся грозы и громких звуков, темноты и чересчур яркого света; он просил помощи в трудных ситуациях и плакал, когда страх становился невыносимым. Но больше всего он боялся оставаться один: Хан не спал один, не отходил от Ли Ноу ни на шаг и ужасно ревновал; эта ревность выливалась в ненависть, когда Минхо жал руки знакомым на улице или близким друзьям. Тогда Хан молчал, улыбался незнакомцу, который даже не видел его, а дома летели тарелки, разбивались вазы и хрустели осколки стекла. После истерики он приходил и извинялся, умоляя не бросать его; ему становилось страшно, страшно до ужаса. Его существование было под угрозой. Поэтому Ли Ноу перестал общаться с людьми, заперся в комнате и выходил из дома только по нужде. Все спрашивали что с ним, а Минхо молчал; его не поймут, его осудят. Хан повторял, что Минхо не должно быть дело до мнения людей; Ли Ноу улыбался и говорил, что согласен с ним. Но внутри что-то кипело и било тревогу, горели красные аварийные огни. Отказавшись от общества, Ли Ноу окончательно забыл о существовании настоящего Хана. В какой-то момент Джисон перестал быть призраком, появляющимся во снах, а стал партнером, вторым жильцом и любовью. Начались обычные будни. Парни были друзьями в повседневной жизни, пылкими любовниками в постели и женатиками в те моменты, когда всё вокруг пропитывалось любовным минором. Дни не проходили, пролетали; они пропадали один за другим, быстро исчезали и казалось, сливались в одни незаканчивающиеся, вечные сутки. Расписание дня было следующим: проснуться, обнимая Хана; умыться, пока Хан ждёт под дверью; позавтракать, пока Хан наблюдает и ничего не ест. Да, это была единственная странность, которая настораживала: Джисон никогда не ел. Ли Ноу даже не уверен, что парень спал; всякий раз, просыпаясь ночью, он видел, что Хан не спит — он читал или играл, а иногда неотрывно смотрел на возлюбленного. Но Джисон уверял: он ест, пока Минхо не видит, и спит, как нормальный человек, по восемь часов в сутки. Просто в последнее время у него проблемы со сном; и с желудком, да. После завтрака они смотрят фильм или сериал на ноутбуке: Хан плотно прижимается к горячему телу и, случайно или нарочно, напрашивается на ласки; тридцать минут хорошего секса — и они снова смотрят сериал, сосредоточенно следя за сюжетом. Потом Ли Ноу тренируется дома, идет в душ и разговаривает по телефону с Чаном; последний спрашивает, когда Минхо вернется на работу, а Ли Ноу отвечает: «Не знаю» — и смотрит на него, на его Хана. В такие моменты Джисон сияет: его карие бусинки пылко бегают по чужому лицу, напрашиваясь на поцелуй. И он его получает, когда Минхо скидывает трубку и кидает телефон на тумбочку. Тогда же шоколадные волосы падают на кровать, раскидываясь по подушке мелкими прядями, и пухлые губы накрывают чужие. Они меняют позу; Хан вскарабкивается на Ли Ноу, с той уверенностью скалолаза при его восхождении на уже покоренную гору; на его щеках появляются складочки от улыбки. От него пахнет цитрусом и безвкусным мужским одеколоном, каким пользуются люди за сорок; Ли Ноу нравится этот запах и он больно кусает грубую кожу, пытаясь съесть его аромат. И снова всё повторяется. Объятия. Стоны. Мокрые поцелуи по всему телу. Взгляд снизу вверх. И эти стеклянные глаза, где смешано вожделение и нечто такое, отчего у Ли Ноу по телу пробегает волна мурашек; от странной несовместимости того безумного, что живет внутри его Хана, и чужим поведением. Одним днем стеклянные глаза начали преследовать Минхо. Это случилось после встречи двух Ханов Джисонов посреди улицы одним поздним вечером. То было 17 июня 2019 года. Солнце уже зашло, и летний ветер разносил приятную прохладу вечера. Минхо шёл с продуктами из магазина, покачивая пакет из стороны в сторону, и слушал рассказ Хана про недавно вышедший сериал. Хан пинал камушки ногами, и один из них докатился до кроссовок, которые были так похожи на его. Джисон обернулся; Минхо стоял позади, смотря вперед и не двигаясь с места. Его темные глаза округлились; пакет покачивался в руке; тело онемело и, казалось, Минхо не может сделать ни шага. Тихим голосом он прохрипел: — Хан? И Хан отозвался; но Ли Ноу говорил не ему. Он называл имя, но не звал его. Он звал того, кто стоял слева от Джисона — другой, живой Хан Джисон; повзрослевший, ощетинившийся Хан Джисон, который шёл и смотрел в телефон; видимый Хан Джисон. А, заметив Ли Ноу, мужчина лишь по-доброму улыбнулся и подошёл поздороваться. Минхо отмер. Он разглядывал чужую руку, протянутую для рукопожатия: длинные пальцы, широкая ладонь и тонкие вены на её тыльной стороне; на безымянном пальце левой руки — колечко с недорогим бриллиантом, изящное и притягивающее взгляд. Хан потряс рукой; да, он делает так, когда протягивает другим руку. — Привет, Хан. Джисон улыбнулся и крепко сжал чужую ладонь. Ли Ноу почувствовал, насколько огрубели чужие пальцы. Минхо поднял глаза и его будто ударило током — на него смотрела пара тех самых глаз, его глаз, ничуть не изменившиеся за несколько лет. Возле них появились почти незаметные морщинки; под ними фиолетовым пятном лежали мешки под глазами. Он выглядел уставшим, но счастливым. Джисон был не таким, каким его помнил Минхо: восемнадцатилетний парень превратился в рослого мужчину. Но Хан всё ещё был таким же красивым; просто красивым по-новому. Не было юношеской припухлости в лице, не было и прозорливого взгляда; но было умиротворение, уверенность в ясном взгляде и запах душистого мыла. «Как поживаешь?» — спрашивает Джисон, и слова звучат так незнакомо. Его голос огрубел; стал более низким, жестким и в вопросе проскальзывали повелительные нотки. Минхо отвечает, что он в порядке, и с замиранием сердца начинает рассказывать о своей жизни: о работе, о Банчане и маме, которая так любила его, Джисона. Но только об одном он умалчивает — и это «одно» стояло, не двигаясь, и наблюдало. Не говоря ни слова. Разъедая взглядом чужую спину. Ли Ноу хотелось знать всё; он желал услышать, как жил тот, о ком он не переставал думать все эти долгие годы; что он делает, где работает и живет и что за кольцо на его пальце — неужели он женат? На ком? А помнит ли он их время и то обещание, данное в шутку в десятом классе, когда они хотели выйти замуж друг за друга? Но времени не было. Хан дал Ли Ноу свой номер — незнакомый набор цифр, заканчивающийся на цифру семь. Так вот почему Джисон никогда не отвечал на звонки. Хан улыбнулся, раскланялся и ушёл, напоследок добавив: «Напиши мне сегодня. Договоримся о встрече». Минхо долго смотрел ему вслед, на крупную исчезающую фигуру. А на экране телефона мигал новый номер. «Джисон <3» — мелькало в записной книжке. Однако Минхо забыл, что другой Хан Джисон всё это время стоял, наблюдая за ними. Минхо обернулся и увидел, как низенькая темная фигура расплывалась в тени, и только злобные карие глаза виднелись из мрака. На секунду Ли Ноу испугался; что это за нечто, что стоит и смотрит на него, не отрывая взгляд двух круглых глаз от его лица. Но эта секунда быстро прошла, и Минхо подошёл к Хану. Видеть Джисона теперь казалось ему невозможным; он смотрел на чужую макушку, не понимая кто идёт рядом с ним; что это? Кто это? Неужели это тот же человек, что разговаривал с ним несколько минут назад, только на несколько лет младше? Он настоящий? Джисон шаркал кроссовками по асфальту. Он пинал камни со всей силой, но отчего-то они не отскакивали от носка его обуви; он проходил будто сквозь них. Ли Ноу смотрел на кругловатое лицо, на маленькие глазки, на розоватые, как у младенца, губы, и сравнивал с тем Джисоном. Этот — ненастоящий? Минхо посмотрел на чужие пальцы: нежная кожа, не тронутая ручным трудом и гитарными струнами, обычные, не длинные, пальцы, средняя ладонь — и нет кольца; нет того простого узора и маленького камня в центре, которые обозначают течение времени. Он ненастоящий. Минхо вспомнил тот день, когда Джисон появился рядом с ним: суровая зима 2018, сигаретная дымка, слезы на глазах и алкоголь; всё то, что накопилось, в момент вырвалось; Ли Ноу выкидывал окурок за окурком, но ничего не помогало, и он сидел, скручившись от боли в груди, на ледяном полу балкона. Ему хотелось вернуться; его хотелось вернуть; но больше не было шансов. И Минхо мог лишь повторять, из раза в раз, слово «Вернисьвернисьвернись». Глаза жгло от слез и света фонарей. И вот в какой-то момент, среди пелены светлых пятен, Минхо заметил очертания знакомой фигуры; это же он, стоит и ждет возле входа в дом. Ли Ноу долго сидит, всматриваясь в темное очертание — Хан не двигается, а лишь наблюдает и держит в руках битком набитый рюкзак. Минхо срывается, выбегает из квартиры, не закрывая за собой дверь, и оказывается на улице. Впереди — он, совсем не изменившийся; такой же, как пару месяцев назад. Он молчит. Ли Ноу подходит, хватается двумя руками за чужую куртку и непроизвольно всхлипывает. Джисон приобнимает за талию и сладким голосом говорит: — Теперь я буду рядом. После этого Минхо ничего не помнит. На следующий день он проснулся в комнате один; всё вчерашнее показалось ему сном. Он жил, считая, что это была пьяная галлюцинация до следующей попойки. И потом, снова задыхаясь от слез, он вновь бежал за этой галлюцинацией; и галлюцинация вторила ему в ответ: — Позволь мне быть рядом. Несколько недель — и Минхо стало казаться, что он видит знакомый образ краем глаза каждый день, даже в собственной квартире. Ему казалось, что он сошел с ума; он видел его на работе, на своей кровати и в обществе друзей. Потом видения стали длительными и Джисон не исчезал, когда Ли Ноу смотрел на него; в начале Хан уходил, терялся в толпе или исчезал за поворотом, а после Минхо сам начал искать его; он даже практиковал медитации и читал форумы, лишь бы увидеть Джисона. Знал ли Ли Ноу, что это ненастоящий Джисон? Знал. Боялся ли он этого призрака, преследующего его везде? Боялся. Но чувство страха не было сильнее, чем желание дотянуться, дотронуться, обнять, вдохнуть, поцеловать. Так Хан Джисон вошел в его жизнь. А потом Ли Ноу настолько привык к призрачному соседу, что перестал считать его фантомом; в его голове он стал человеком, имеющим странные привычки, но он был живым и настоящим; а что с настоящим Ханом Джисоном — об этом он не думал. Не хотел думать. Шли домой молча. Минхо рассматривал его и не знал что делать; порой он доставал телефон, чтобы проверить не мираж ли новый номер в списке контактов. Хан молчал и смотрел в землю; его лица не было видно. Но всякий раз, когда Минхо отворачивался, он чувствовал на себе взгляд стеклянных, безжизненных глаз.

***

Начались обычные будни. Парни перестали быть пылкими любовниками в постели и женатиками в те моменты, когда всё вокруг пропитывалось любовным минором. Они едва ли оставались друзьями; Минхо стал побаиваться то, что призраком ходит по его комнате и что недавно казалось живым человеком. Хан стал вести себя, как робот: на все вопросы он отвечал односложно и с явной агрессией. Но больше всего настораживало то, что больше Джисон не мог прикасаться к Минхо. Хан одергивал руку, когда его касались (в такие секунды Минхо чувствовал ледяной холод от чужой кожи) и сам не шёл на контакт. Казалось, что он вовсе перестал трогать вещи; он больше не играл и не читал, а лишь сидел, смотря в окно или наблюдая за разговаривающим по телефону Минхо. Он стал пропадать из виду на несколько минут; его даже не было слышно. Он уходил в ванну, но не слышался шум воды; он курил, но не хлопала дверь балкона и не скрипела ручка окна. Джисон растворялся, исчезал и, когда Ли Ноу его звал, он никогда не отзывался. Но он никогда не уходил из кровати. Они всё ещё спали вместе; правда больше Минхо не обнимал парня за талию, потому что ему было страшно и сам Хан противился прикосновениям. Минхо закрывал глаза и тут же чувствовал на себе взгляд других; он резко просыпался, но Джисон лежал, отвернувшись, и будто не дышал вовсе. Хан стал куклой с мертвыми глазами — и такая перемена пугала Минхо. Он начал общаться с настоящим Ханом; они созванивались каждые три дня, а пили пиво раз в неделю. Для взрослых людей, у которых есть дела, такая частота встреч — это почти что уровень лучших друзей. Минхо был счастлив; он постепенно узнавал о Джисоне всё, что его интересовало. 1. Хан Джисон был женат два раза, но брак не сложился; они с девушками не сошлись характерами. Сейчас он помолвлен на молодой красавице, и Минхо попросил друга представить его ей. Нынешняя жена оказалась милой, проницательной девушкой, с которой Ли Ноу сразу сошёлся во вкусах; по-крайней мере в мужчинах. 2. Хан Джисон работает учителем музыки в маленькой частной школе. Он не забросил увлечение и стал музыкантом, который пишет в стол. Минхо пообещал, что познакомит Джисона с Банчаном — его коллегой по работе и руководителем музыкальной группы. 3. Хан Джисон всё также боится людей, но не считает их страшными и зачастую знакомится первым. Ребята часто вспоминали смешные истории, связанные с социофобией Джисона; Минхо сам рассказывал их жене друга и они оба долго смеялись. 4. Хан Джисон сожалеет, что так ушел и давно хотел извиниться перед Минхо. В конце концов, они были лучшими друзьями. Каждый раз, возвращаясь домой, Минхо вспоминал Хана: его улыбку, запах мыла и проницательный взгляд. И, не заметив в квартире другого Джисона, он облегченно выдыхал. Но Хан возвращался; ложился на холодную половину кровати; притворялся спящим, хотя Минхо знал, что он не спит; он вечно молчал, стал ещё скованнее и оттого страшнее. От него всегда пахло спертым воздухом, сыростью и землей, будто на кровать ложилось нечто, вылезшее из земли. И только в редкие минуты, когда Минхо чувствовал себя уставшим или заболевшим, Джисон вновь становился прежним: шутил, играл, пах цитрусом и безвкусным мужским одеколоном, каким пользуются люди за сорок. Однажды ночью, когда Хан превратился в того обычного Джисона, которого Ли Ноу видел каждый день на протяжении нескольких месяцев, парень полез целоваться; розоватые губы пахли апельсином, от чужих волос шел шлейф шампуня Ли Ноу и горячее тело прижималось к паху. Минхо, ощущая прежнюю ласку, оцепенел; он смотрел, как ему растегивают ширинку, и как горячий язык скользит по ткани трусов; но больше он не чувствовал ничего, кроме странного отвращения и слабого животного страха. Он оттолкнул Хана, вскочил с кровати и отбежал к стенке. Чужие розоватые щечки побледнели; лоб покрылся длинными морщинами; темные брови нахмурились; взгляд карих глаз остановился на лице Минхо, и в них ясно горела ненависть, смешанная с дикостью. Хан встал с кровати и подошёл к парню: ледяные пальцы коснулись чужой щеки, провели по подбородку и схватили за шею. Оно давило на кадык всеми силами; Джисон? душил своего возлюбленного, пока тот дергался и извивался, как уж, в попытках вырваться. Чужое прикосновения были холодным и водянистым; что-то прилипло к коже, присосалось к ней пиявкой и не отпускало. Хан? начал говорить не своим голосом: — Думаешь, что так легко откажешься от меня? Нашёл настоящего Хана Джисона и решил позабыть обо мне, о том, кто спас тебя из дерьма. А что будет со мной? А? Ты не подумал, да? Тебе ведь всё равно, только бы с тем фальшивкой, с тем паршивцем поговорить. Отвечай. Отвечай, говорю! Он ослабил хватку, чтобы Минхо мог говорить, и в этот момент парень вырвался из цепких лап. Он упал на пол; тело не слушалось; колени подкашивались. Но он встал, хватаясь за горло, и побежал к выходу; ручка двери дернулась, в глаза ударил желтый свет подъезда. Минхо нажал на серую кнопку лифта и обернулся: в дверном проеме, в полной темноте квартиры, стоял он; стоял и улыбался хищным оскалом. Желтоватые зубы напоминали клыки, готовые разорвать человеческую плоть. Хан Джисон? помахал бледной рукой и дверь закрылась. Приехал лифт. Ли Ноу сел в него, распластавшись на полу, и в оцепенении спасенного от смерти человека просидел так несколько минут.