Грязный секрет

***

Чан напевает себе под нос, копошась в чужом шкафу. Он думает о том, что определенно должен испытывать стыд за свое поведение, но отчего-то не испытывает его совершенно. Если об этом никто не узнает и его не поймают, то беспокоиться не о чем. Он раздумывал, в чью комнату пойти сегодня, и выбрал Чанбина. Впрочем, последние несколько месяцев он всегда выбирает именно его. Хенджина он боится расстроить, Хан может уйти в себя и перестать писать музыку от шока. Рискованно. И в любом случае они оба не такие вкусные как Чанбин. Чан, прикусывая губы, лениво двигает вешалки, разглядывая одежду, и иногда подносит к лицу, чтобы понюхать. Ему подойдут и чистые вещи, но, если он найдет здесь что-нибудь, что Чанбин уже носил… Чан довольно улыбается, представляя, как завернется в чужую толстовку или футболку и будет вдыхать запах. Чанбин редко пользуется духами, а те, что предпочитает — совсем невесомые, тонкие, едва уловимые, так что в любом случае его естественный запах ничто не перебьет. Чан неаккуратно двигает вешалку дрогнувшими пальцами и роняет ее вниз. Чертыхаясь, он наклоняется за ней и обнаруживает в углу шкафа скомканные черные треники. Чанбин, видимо, тоже их уронил и не заметил, либо бросил сюда, чтобы потом убрать, и совсем про них забыл. Чан урчит, выуживая их на свет, касается ткани и прикладывается лицом к ширинке, вдыхая запах. Ему чертовски нравится, как пахнет Чанбин. Просто потрясающе. Чан, уже не сомневаясь, натягивает эти штаны на себя, прямо на голое тело, ведь к шкафу Чанбина он пришел полностью обнаженным. И если раньше его член лишь заинтересованно дергался, то от прямого контакта с грубоватой тканью, член твердеет окончательно, и Чан сжимает себя сквозь одежду, не особо сдерживая громкого стона. Дома никого нет и не будет еще несколько часов. Он прекрасно развлечется, прежде чем кто-то вернется в общагу. Его младшие вновь увидят его за работой и никогда не узнают, чем он занимался сначала в шкафу Чанбина, а потом и в его постели. Чан, скалясь, продолжает принюхиваться к футболкам и кофтам и наконец выбирает себе несколько особо понравившихся. Он натягивает белую майку на себя, разглядывая, как она обтягивает грудные мышцы, и гладит себя по груди и животу, царапая соски и заставляя их затвердеть и торчать, натягивая ткань. Чан идет к столу, прихватывая с собой небольшую сумку, откидывает с кровати сначала плед, а потом и одеяло, ложится прямо на простыни, утыкаясь лицом в подушку и полной грудью вдыхает чужой запах. Чанбин — это определенно лучшее, что может предложить эта общага. Чан, утыкаясь лицом в подушку, чуть поворачивает голову набок и одной рукой начинает доставать из сумки предметы и раскладывать их на кровати в ряд. Их совсем немного, но он твердеет только сильнее, когда смотрит на них. В очередной раз задумавшись о своих странных пристрастиях, Чан размышляет, что все не так уж и плохо. В конце концов, никто не страдает, а это самое главное. Могло быть и хуже. Он мог снимать стресс примерно тысячью менее безопасных и более сумасшедших способов, ставящих под удар его репутацию и карьеру, а он всего лишь подрочит. В кровати своего коллеги и с его вещами — на теле, в руках и на лице, но это не так уж и важно. Главное, что просто подрочит, а потом прилежно все уберет. А вещи еще и постирает. Улыбнувшись своим мыслям, Чан подгребает толстовку Чанбина ближе и утыкается в нее носом. В ней Чанбин определенно ходил, она пахнет его духами. Идеально. Чан лижет ткань в области подмышки, наслаждаясь горьковатым вкусом, и запускает руку в штаны, поглаживая себя. Обычно ему требуется больше времени, чтобы захотеть активных действий, но сейчас он чувствует такое томление во всем теле, что просто не видит смысла ждать дальше. Чан стягивает с себя треники и майку, оставляя их лежать рядом, а сам выливает смазку на толстовку и обхватывает член мокрой тканью. Он дрочит себя толстовкой Чанбина, тихо порыкивая, запрокидывая голову назад и до крови кусая губы. Ощущается охуенно. Раньше он боялся использовать чужие вещи так прямолинейно, но сейчас подумал, что ничего страшного в этом нет. Он может как постирать вещи, так и купить Чанбину новые. Велика вероятность, что тот вообще не заметит ни исчезновения шмотки, ни ее подмены. Чан сжимает сосок и выкручивает его до боли и протяжно низко стонет, представляя, что это делает с ним кто-то другой. Вряд ли кто-то оценил бы его пристрастия, так что рассчитывать на чужое участие в таком виде близости ему не приходится. Но представлять чужие шершавые грубые пальцы на своей чувствительной груди ему нравится. И сжимать кулак с толстовкой и членом так, что хочется взвыть — тоже. Ему требуется совсем немного, чтобы почувствовать жар внизу живота и подступающее желание кончить. И тогда Чан отпускает себя, скулит и вздрагивает, наслаждаясь тем, как мозг и тело не понимают, нахуя он обламывает им удовольствие. Но Чан знает, зачем все это. Чан на дрожащих ногах поднимается с постели, доходит до выключателя и щелкает им, погружая комнату в полумрак. Свет идет лишь из незашторенного окна, и этого вполне достаточно, чтобы он разглядел на постели оставшиеся предметы. Чан подрагивающими пальцами натягивает на себя черное силиконовое эрекционное кольцо и стонет, чувствуя, как оно пережимает яйца, а потом ерзает, наслаждаясь легким дискомфортом. Новая порция смазки распределяется им по члену, и Чан уделяет особое внимание головке, кружа вокруг отверстия и слегка надавливая на него пальцем. Он готов дрожать и выть от предвкушения. Особенно учитывая, что он купил себе новую игрушку. Чан тянется к футляру и достает оттуда уретральную палочку с подсветкой. Он включает ее, и она горит ярким зеленым неоновым светом в темноте так сильно, что освещает часть комнаты, особенно кипенно-белые простыни на кровати Чанбина. Вот теперь Чан скулит в голос, размазывает смазку по игрушке и аккуратно приставляет ее к щели на головке члена и медленно погружает внутрь. Эта палочка толще, чем те, которыми он пользовался ранее, поэтому он чувствует растяжение и более сильное давление, его пальцы трясутся от предвкушения и восторга, и это одновременно и слишком много, и слишком хорошо. Чан, задыхаясь, вводит ее на всю длину члена, кусает губы и рассматривает, как еще примерно треть длины палочки остается снаружи и ярко светится в темноте. Чан проводит кончиками пальцев по члену, невесомо поглаживая, а потом с силой шлепает по стволу и громко стонет, жмуря глаза. Это ощущается одновременно больно, остро, стыдно и так охуенно, что ему приходится смахнуть с глаз выступившие слезы. Чан бьет себя раз за разом, и его член багровеет и раскачивается, такой твердый, каким никогда бы не был без воткнутого в него стержня. Он издевается над собой еще немного, вытерпев около пяти ударов, и только тогда выливает на горящий огнем член прохладную смазку и, шипя от перепада температур, лениво водит кулаком вверх-вниз. Все его тело напряжено как тетива, он дрожит, но понимает, что не кончит прямо сейчас. Ему понадобится еще больше. Чан улыбается своими мыслям и тянет уретральную палочку вверх. Света становится больше, и он смотрит на него широко открытыми глазами почти до боли, погружаясь в этот ослепительную зелень, пока глаза снова не начинают слезится. Он вытаскивает палочку полностью, а потом загоняет ее внутрь. Он повторяет это раз за разом, не прекращая стонать, а потом уменьшает амплитуду движений, извлекая палочку лишь на половину и начинает трахать себя ею. Чего-то ему не хватает, и тогда он шарит рукой рядом, беря штаны Чанбина и наматывает их вокруг лица, лишая себя зрения, зато окутывая себя чужим таким вкусным и родным запахом. Придется сводить Чанбина на шикарный ужин за свой счет в качестве молчаливого извинения. Чану не стыдно за свои желания, но то, что он тайно вовлекает в них Чанбина, вызывает у него какое-то странное колющее чувство. Наверное, это не очень хорошо, и с друзьями, особенно близкими, так не поступают. Но Чан слабее своего тела и своих желаний, а Чанбин так восхитительно пахнет, что это именно то, чего Чану обычно не хватает, чтобы кончить так ярко, чтобы потом валяться в прострации, не чувствуя своего тела. В своей одежде и своей кровати это ощущается совершенно не так. Тускло. Обыденно. А сейчас все так ярко, так захватывающе, и Чану нужно еще совсем немного, еще пару движений и несколько глубоких вдохов… — Какого хрена?! Чужой вопль такой громкий, но Чан осознает его все равно не сразу. Было время, когда он боялся, что его поймают, поэтому часто представлял, как кто-то врывается в комнату, где он ублажает себя, начинает орать и швыряться предметами. Но почти за год его никто не потревожил, да и Чан был уверен в тех днях, которые выбирал, так что вопящий в дверях Чанбин представляется ему плодом его разбушевавшейся фантазии, решившей добавить новых красок в его оргазм. То, что Чанбин настоящий, он понимает, когда кто-то мертвой хваткой хватает его за плечо и трясет. А потом выдирает штаны из его рук, грубо разматывая с головы и причиняя боль, цепляя тканью глаза и щеки. — Чан? — в глазах Чанбина ярость и неверие, он тяжело дышит, вытаращившись на Чана так, будто сейчас свалится с приступом, — что… ты… Какого хуя ты голой жопой сидишь на моей постели и делаешь… что это, блять, такое? Чанбин включил свет в комнате, так что Чан теряется, слепо моргает, пытаясь привыкнуть к яркости окружающего пространства и не может быстро реагировать на действия Чанбина. А Чанбин выдирает уретральную палочку из его члена, и Чан кричит от боли, а потом рычит от злости и кидается на Чанбина, валя его на пол. — С ума сошел? Ты мог меня покалечить! — орет вне себя от злости Чан. Он понимает реакцию Чанбина и слова бы не сказал, если бы тот начал его отчитывать, да даже если бы ударил, но его действия неоправданно жестоки, и Чан чувствует боль и жжение, одновременно с обидой и замешательством. Чанбин выглядит так, будто он в ярости. Это удивляет Чана еще сильнее. И заставляет пропустить удар. Чанбин бьет в его в бок кулаком, не щадя, со всей силы, и из Чана вышибает весь воздух, и он хрипит, а Чанбин замахивается снова. Чану удается заблокировать удар, летящий очевидно в лицо, и он кричит уже не от злости, а от ужаса, пытаясь Чанбина вразумить, но тот не сдается, бьет снова и снова, лягается и пытается Чана с себя скинуть. Он сильный, он в ярости и думает, что он прав, и Чан понимает, что возможно, если Чанбину удастся их перевернуть и оказаться сверху, то тот устроит настоящую расправу. — Чанбин-и, прекрати, что ты делаешь? — в ужасе шепчет Чан, пытаясь поймать его руки, пытаясь усмирить и докричаться, пытаясь придавить его собой. — Заткнись и отвали, — гаркает Чанбин прямо в ухо так, что Чан на секунду глохнет и слепнет. Он все же прижимает Чанбина собой к полу, едва удерживает его на месте, но не может удержать его правую руку и глухо болезненно стонет, когда Чанбин снова бьет его в бок и по ребрам раз за разом. В таком положении замах слишком маленький, и он не может приложить всю силу, но это все ощущается так мучительно, что Чан снова скулит в этой комнате, но уже от боли. Чан смещается и пытается надавить на горло Чанбина плечом, и тот задыхается и брыкается в два раза активнее, но бить перестает. — Я все объясню! — пытается дозваться до него Чан. — Что ты, блять, объяснять собрался? Ты думаешь, я не в курсе, как стоящий хер выглядит и что это означает? — рычит в ответ Чанбин, — идиот! — Да, но… мне больно, Чанбин, хватит меня бить. — Заткнись! Чанбин шипит, дергается и ему удается их перевернуть. Он оказывается сверху замахивается, и Чан едва успевает прикрыть лицо руками от сыплющихся на него ударов. Он терпит несколько секунд, надеется, что запал Чанбина пройдет, но тот не останавливается, поэтому Чан наконец злится и на очередном замахе Чанбина ловит его руку и бьет сам. Кулаком в челюсть. Чанбин ревет об боли, матерится, но Чан сжимает зубы и переворачивает их снова, прижимая горло Чанбина теперь уже предплечьем, и беря вторую руку в захват. — Я ее тебе сломаю, блять, если не успокоишься! — шипит Чан прямо Чанбину в лицо, — и потом ты будешь улыбаться на камеру и говорить, что был неаккуратен в спортзале. А я буду смущенно ходить кругами, заботливо кудахтать и просить больше любви у стэй для нашего незадачливого двэкки. Не доводи ситуацию до абсурда, Чанбин, ну поймал ты меня за дрочкой, ну что с того! — В моей постели. Голым. С моими грязными штанами на морде. Со светящейся палкой в хуе, — отрывисто выплевывает Чанбин, — вот с этого самого! Туше. — Это не повод для драки, — бормочет Чан, съеживаясь и ослабляя хватку. Чан слегка отстраняется, вспоминая, что он еще голый, и облизывает губы, пытаясь сообразить, что им делать дальше и как поговорить без ущерба друг для друга. А потом он ерзает на Чанбине и чувствует это. — У тебя стоит, — Чан смотрит на Чанбина остро, а тот задыхается от ярости и вращает глазами так, что становится страшно. — Потому что ты ко мне прижимаешься! — орет он, — и потому что ты голый! — И что с того? А с мемберами ты как обнимаешься? Нормально? А в сауну как с друзьями ходишь? Вечно бочком, чтобы никто твой твердый хер не заметил? Или все-таки сейчас что-то необычное для тебя случилось? — Завали, — звучит все еще грозно, но Чанбин хмурится, и выражение его лица становится насупленным, будто его поймали на чем-то стыдном. И Чану приходит в голову идиотская в своей гениальности идея. — Давай, я помогу тебе с этим, — Чан красноречиво ерзает, проезжаясь прямо по члену Чанбина и заставляя того глухо застонать, — а ты забудешь произошедшее как страшный сон и не будешь вспоминать. А я клянусь, что больше никогда даже не подойду к твоей комнате. Идет? — В смысле, поможешь? — бестолково спрашивает Чанбин. — Отсосу тебе. — Чего, блять? — Чанбин ревет и лягается с новой силой, но Чан в который раз прижимает его своим телом к полу, подсовывая руку под голову и заставляя его приподняться и оказаться в паре сантиметров от своего лица. — Ты меня избил, Чанбин-и. А я пососу твой член, чтобы мы больше к этому разговору не возвращались. Считай это и извинениями, и моральной компенсацией. — Но… — И про свои синяки, и твою ушибленную челюсть менеджеру я врать сам буду, тебе вообще ничего говорить не придется. — Я не согласен, — слишком уж неуверенно тянет Чанбин, а его член заинтересованно дергается прямо под Чаном. — Ну и лежи несогласный молча, окей? Чан ползет вниз, шустро спуская с Чанбина штаны с бельем и тут же утыкаясь носом ему в пах. Чанбин не делает здесь эпиляцию и даже не бреется, поэтому Чан едва сдерживает стоны, когда вдыхает запах и трется лицом о промежность Чанбина. — Ты ненормальный, — комментирует сверху Чанбин, но его член и не думает падать, поэтому Чан пропускает этот комментарий мимо ушей. Он никогда живого члена во рту не держал. И в других местах, собственно, тоже, но конкретно про рот фантазировал часто. Поэтому полгода назад купил себе силиконовый член на присоске и активно сосал его, когда было плохо, скучно или грустно. Действовало как успокоительное. Чан фыркает сам с себя, собирает слюну во рту и осторожно пускает ее вниз по члену, а потом размазывает языком. Чанбин громко стонет и сжимает ноги, и Чан ему не мешает, просто придерживает член рукой и направляет себе в рот. С силиконовой игрушкой у него стало получаться очень хорошо. Он мог насадиться на нее горлом и провести в таком положении около минуты. То же самое он хочет проделать сейчас и с Чанбином, но не решается вставать и идти за смазкой. Поэтому пока просто сосет чужой член, пачкая его слюной и готовя себя к тому, чтобы взять глубже. Чанбин тихо стонет под ним и подрагивает, и его руки сжимаются в кулаки, но он больше не орет и не дергается и, что самое поразительное, ни оттолкнуть, ни полезть в драку больше не пытается. Чан улыбается от этого. Ему видится, что Чанбин — типичный мужик, сколько бы не возмущался, а как только согласились его член в рот взять, так сразу заткнулся. Чан влажно лижет головку, слизывает солоноватую смазку, а потом снова собирает слюну и снова аккуратно, плюет и позволяет ей течь вниз по стволу, следя при этом, чтобы ничего не капнуло мимо. Он глубоко вздыхает несколько раз, готовя себя морально, а потом аккуратно опускается на Чанбина, позволяя ему проникнуть в горло, и насаживается до самого конца, утыкаясь носом в кудрявые темные волосы в паху. Чанбин высоко стонет и вдруг сжимает пальцы у Чана в волосах. Чан испуганно замирает, думая, что Чанбин сделает ему больно, но тот судорожно поглаживает его, слегка прочесывает пряди, но ни давить, ни отдергивать его не спешит. И тогда Чан тянется к себе и ласкает себя, пока, прикрыв глаза, дышит запахом Чанбина и сжимает в горле его член. Он понятия не имеет, как быстро кончит Чанбин, но ему самому хватает буквально минуты, чтобы с мычанием кончить себе в кулак. Он вибрирует горлом, неосознанно сжимая Чанбина в себе крепче, и тот вдруг поддается бедрами вперед, заставляя давиться и задыхаться. А потом Чан чувствует, как в него брызгает сперма, прямо в горло, и он судорожно сжимается, пытаясь проглотить, конвульсивно дергается, понимая, что ни черта не может с этим справиться и отталкивается от Чанбина, выпуская его член из рта и отползая в сторону. Он загнанно дышит и потрясенно смотрит на распластавшегося на полу и прикрывающего руками глаза Чанбина. Он думает, что неплохо было бы поговорить, но не знает с чего начать этот разговор, поэтому шустро поднимается с пола и покидает чужую комнату.

***

Они разъезжаются по разным квартирам спустя месяц, и Чану кажется, что только тогда он наконец может дышать полной грудью и не вздрагивать дома от каждого шороха. В студии он Чанбина не боится и не стесняется, в студии все ведут себя обыденно, но вот дома последний месяц до разъезда… Чан чувствовал себя так, будто его денно и нощно прожигали взглядом насквозь. Сейчас спустя время он успокаивается, входит в нормальное русло и спокойно соседствует с Чонином. Ровно до того момента, пока Чанбин, уже уходя из студии на тренировку, не кладет перед ним ключи. — Что это? — не подозревая подвоха, любопытствует Чан. — Ключи от нашей квартиры. Помни, что я там не один живу, так что, если надумаешь снова разлечься, включай мозги и смотри в расписание внимательнее. А насчет оплаты… мою цену ты знаешь.

***