Mon cher Belfort

Глава I

      "Если меня заметят, я остаюсь. Не рисковать же из-за него так часто... В конце концов, почему этот... Месье импульсивность ничего не объяснил?!"       Он старался ступать максимально тихо. Заметив, что колье издаёт клацанье, взял его в зубы. Кажется, пронесло. Ещё немного, и можно будет перейти на трусцу... И тут за спиной зашуршало. Перед глазами промелькнул образ матери, в ночи приобретающий зловещие очертания. Белфорт замер так внезапно, что передняя лапа скрипнула по отполированному паркету, затем он медленно обернулся. Одна из его сестёр, Танне, что-то пробормотала во сне, потом неожиданно встала и, покрутившись вокруг хвоста, вновь улеглась, засопела.       Воздух был непривычно холодным. Кажется, он и забыл, когда в последний раз выходил так поздно.       – Ровно в 2 часа, да? Интересно, почему не в полночь? Как в идиотских романах...       От луны осталась только половина, да и небо сейчас облачное. Хотя бы можно рассчитывать, что не придется терпеть его аллергию.       "Волки – всё же они, волки. Пожалуй, у нас перебор по количеству различий"       Он миновал искусственные, супер правильной формы каналы и только шагнул с последней ступени парапета, как увидел на дороге между кустов знакомую тень.       – Рад, что ты продержался!       – Приятной ночи, мой "дорогой"       Люпен. Надеюсь, ты хорошо выспишься и ни в коем случае не проспишь обед. Ты ведь помнишь, что завтра подают шатобриан? – желчь такого сарказма немного подняла ему настроение. Всё-таки спать хотелось до одури.       Люпен на это зевнул во всю ширину волчьей пасти. Он остался равнодушен к тиранской фразе. Пожалуй, кухня была для него довольно больной темой, но сейчас было ясно, что Белфорт собирался выплеснуть все свои накопленные навыки мастерского саркастического подтрунивания. Спаниэль каждым сантиметром выказывал раздражение и нежелание. Но, конечно, ему ничего не оставалось, кроме как повторить усталый жест. Белфорт зевнул впол пасти, что смотрелось немного комично. Он собирался прикрыться лапой, но передумал и лишь издал что-то очень недовольное.       – Когда мы будем на месте, про сон забудешь. И вот эти свои иронические приколы, блин. Как будто к изучению этикета в комплекте идут курсы повышения вредности. – волк явно не был задет, но голосу придал обиженный тон.       – В какой-то степени. Я очень рад, что в мире много невежд, которых не тронул весь этот... Академический кошмар.       Они зашли на аллею Руаяль. Теперь фонтан Аполлона был виден гораздо лучше. Хоть до него и оставалось ещё добрых триста метров, чёрный силуэт отчётливо выступал над идеальной гладью Гранд канала, отсюда выглядящим лишь тончайшей полоской, отражавшей толику слабого лунного света. Этот силуэт был покрыт блёклыми медными переливами, делающими его чуть похожим на совсем закопчённые свечные остовы, которых в зеркальной галлерее, подвешенных на ажурных цепях, было многие сотни. Их Белфорт не жаловал: уж слишком хорошо он запомнил, как большая раскалённая капля воска, судя по всему, нарочно выцеливая, попала ему ровно на нос.       – Кстати о кошмарах. До сих пор любишь страшные книжки?       – Это называется ужасы, mon cher Lu...       – Типа, как может нравиться что-то настолько отвратительное? Там ведь даже нет никакого предупреждения, что-ли...       – А это – возрастной рейтинг. Он рассчитан на людей, не нас. Да и вообще, он не всегда объективен, и не все дети умеют читать...       – Хочешь сказать, что до сих пор сидишь возле принцессы и слушаешь, как ей читают... Как там... Сексшипра?       – Шекспира. Да. И это никакие не ужасы.       Он кинул взгляд на волчью морду. На ней расползалась крайне ехидная улыбка. Брови сошлись совсем близко, сейчас черты этого выражения были ещё тоньше, чем обычно. Но Белфорт продолжил, не обращая на это внимания:       – Жалко, я до сих пор не научил тебя чтению.       – Это я сам не научился. И не научусь, не пытайся. Я ещё не забыл прошлый раз.       – Спасибо, что напомнил про СВОЮ неусидчивость и импульсивность.       – Боже, храни нашу великую аристократию.       Белфорт прыснул. Его смех нельзя было назвать особенно приятным, но даже в этом звонком переливе слышалось что-то утончённое. Казалось, утончённость эта давно въелась под шерсть не хуже самого стойкого парфюма. И, сколь бы непринуждёнными не были их беседы, всегда на каком-то уровне промелькивали еле уловимые нотки... Надменности, скорее. Нет, он не эгоистичен. Наоборот, он очень боится расстроить или обидеть. Или, боже упаси, потерять чьё-либо доверие... И, всё же – это Версаль. А фундамент Версаля заливали тщеславием и напускным величием.       Дорога до леса всегда казалась Белфорту неудобной. Недостаточно долгая, чтобы устать, но вполне занимающая ровно столько времени, чтобы захотелось повернуть назад. А идти глубокой ночью, спотыкаясь, с полузакрытыми глазами было занятием ещё более изматывающим.       Вот стена непроглядно-чёрного леса поглотила крошечные кусочки шерсти. Подлеска почти не было, из-за чего окружение менялось до странности резко. Теснота стоящих вразнобой толстых стволов создавала впечатление рукотворного, дикого, не жалующего приезжих города. И тот, кто его здесь воздвиг явно имел довольно грубое представление об удобстве как постояльцев, так и туристов. Люпен выбрал направление в сторону от привычной звериной тропы, и пробиваться сквозь неряшливую живую инфраструктуру не становилось легче. Толстенные корни вились так далеко и так размашисто, что приходилось, не замечая почти фэнтезийной обстановки, всё внимание сосредотачивать на лапах, при любом удобном случае стремившихся застрять в какой-нибудь чёрной щели. Уши неподконтрольно прижимались при каждом резком хрусте или, что было реже и от того неожиданнее, звуке ночного обитателя, запрятавшегося в самых тёмных, дальних, опасных залах этого монструозного дворца из тех жутких рассказов, которые, с постоянно замирающим сердцем и трясущимся хвостом так любил слушать избалованный дворцовый пёс.       Лапы постепенно переставали слушаться, но и идти становилось легче: всё чаще вместо грубых, казалось, живых великанов-тополей, одиноких великанов- дубов, плотно растущих, совсем уже сноведённых размеров великанов-буков встречались такие же дикие, но более радушные кустики.       – А «сейчас» долго идти? Я подождал столько времени, чтобы вопрос имел хоть сколь-нибудь значения. – вновь это фирменное неудовольствие.       – Слушай, я скоро буду называть это нытьём. А тебя – принцессой. Сколько мож... Ага, мы почти!       Они дошли (додрались) до стены самого обыкновенного кустарника.       – Ни за что не угадаешь, что там.       – Как будто мне так хоче...       – Заткнись и иди за мной.       Волк скрылся в темной листве. Ночью он довольно часто сливался с каким-нибудь затемнённым объектом. В этом его поведении, пожалуй, было что-то грациозное. Хищное, в конце концов. Он даже иногда двигался как бы перебежками – от тени к тени.       – Серьёзно? Я там порвусь, ты, слон! Если у кого и есть броня под шерстью, то не у спаниэлей.       – Я жду, ваше величество. Ах да, принцесса, я забыл, что дамы вперёд. Как жестоко я буду наказан?       – Mghhh... Wolves! Stubborn, impatient... Pigheads!       – Иди ты. Я знаю, что ты там пищишь.       Громкий хруст веток, набор каких-то возвышенных негодований. Вот показалась обиженная мордаха. Выползая, Белф зажмурился и случайно ткнулся носом в приятеля. И тот час же как-то странно дёрнулся, попытавшись отпрыгнуть в сторону. Люпен залился отрывистым смехом. Тяжело дыша, спаниэль пробормотал:       – Завтра меня засыпят вопросами, какого собачьего лакомства произошло с шерстью. Вариантики?       – А ты скажи, что лунатик и... – тут улыбка резко сползла с морды, а глаза расширились.       – Мгм, уже закрыл.       Белфорт прижал уши лапами. Вовремя. Потому, что не прошло пары секунд, как волк вскинул морду и протяжно завыл. На этот раз приступ немного затянулся.       – Ничего, mon cher Lupin. Я ведь не пострадал.       – И все равно, отходи, пожалуйста, от меня. Все говорят, что это неприятно.       – Зато это необычно. Вот так живёшь себе размеренной дворцовой жизнью, и вдруг страшный дикий волк начинает своё: "Смотри, чё выкину". С тобой интереснее.       – Нет, я знаю, что ты терпишь ради... Твою величиству, началось!       Что-то происходит. Выглядывает половинчатая луна. Странные продолговатые соцветия на кустах, где королевский пёс оставил часть своей шкуры, теперь подсвечены, довольно тускло, насколько такая луна способна. Очень медленно, на грани способности глаза замечать изменения, они распускаются. Неторопливее, чем солнце, зенитно ползущее. Через пару минут миллионы маленьких звёздочек осыпают черные высокие стены кустарника.       – Mon infiniment cher Lupin! C'est incroyable!..       – Ну как, я – всё ещё... Вот эти все иностранные слова?       – Кажется, это – Cestrum nocturnum... Я видел его только на бумаге. Но это... Как он сюда попал? Он же не растёт ни в одном саду Версаля.       – Йййез. Я давно про этот... ц... циститум знаю. – ответил на королевское одобрение Люпен. – Ждал, когда у тебя будет свободный день от... Своей важной фигни.       Он сел в сантиметрах от спаниэля. Немного подождал, наслаждаясь ночным пейзажем. Затем, как-то насмешливо прищурившись, ткнулся спаниэля вбок.       – Эй, королевская морда! Были бы во дворе адекватные существа женского пола, скажи? Такой... Хм, потенциал пропадать не должен!       – Ммм... Конечно, нет. То есть, не должен...       Странно, но обыкновенная фраза звучала для Белфорта неуместно. Ему казалось авантюрой тащить сюда... Женщин. Ощущение подъема, вызванное красотой природы, резко сошло на нет, уступив какому-то непривычному разочарованию.       Они сидели рядышком в полной тишине. Даже лес подумал, что заниматься своим любимым занятием – пугать леденящими душу звуками – сейчас было бы вульгарно.       Люпен шумно втянул воздух.       – Как, идём? Блин, завтра ты будешь овощем.       Он поднялся и потянулся, выгибая спину.       – Мм... Белф, ты окей?       – Всё в порядке. Я... На меня действует свежий воздух. Это особенность респираторных путей породистых собак.       Пару секунд они смотрят друг другу в глаза.       – Пошли спать, завтра не встанем. И кусты я обхожу. Ты ведь знал, что можно обойтись без снятия скальпа? – в голосе спаниэля явно звенело раздражение.       – Зато теперь ты хотя бы знаешь, что такое кусты! Не убегай, я с тобой.       Дорога обратно была ещё более сонной и выматывающей. Они почти не разговаривали: язык сдался дремоте раньше всех. В голове застыл приятный туман, лапы заплетались.       – Белфорт... Точно всё хорошо?       Прошло какое-то время, прежде чем спаниэль ответил:       – Ты же видишь, я просто устал. Сегодня... Да, то есть, вчера... Меня дрессировали с особенным рвением. Не знаю, куда они так готовят, но это странно.       Они дошли до главной площади, когда чёрный, с лохматой шерстью, которая сейчас едва отливала синькой, волк, сказал:       – Спасибо, что заглянул в мои скромные владения.       – Эти леса принадлежат моему королю.       – Душнила.       – Жалкая дворняга.       С минуту они глупо улыбались. Первой тишину нарушила жалкая дворняга.       – Спокойной?       – Приятных снов, Люпен.       Неприятное чувство стало капельку сильнее, когда волк развернулся в сторону леса.       Конечно, Белфорта разбудили сёстры. Отнюдь не с уважением к такому важному процессу, как королевский сон.       – ...Нет, Понне, скорее он упал в канал, когда бегал в туалет.       Их надменное ржание сейчас било по барабанным перепонкам не хуже первого ударного аркестра Франции.       – Пожалуйста, можно не издеваться хотя бы пока я сплю... И... – затяжной зевок – Куда ушла единственная на вас управа?       Сёстры уже были в дверном проёме.       – Ты про мать, сонный зад? Внизу, обедает со всеми. Вообще-то она сказала тебя не трогать, но мы подумали, что пропускать обед королевской собаке не подобает. Идём, Понне. Я видела, как он втихаря куда-то свинтил, пока мы спали. Главное, случайно не проболтаться за обедом...       "Твари."       Белфорт чувствовал себя ужасно. Голова свербила, почему-то крутило живот. Вчера он долго не смог уснуть: по какой-то причине он вспомнил, как в первый раз услышал вой Люпена. Это было ужасно давно. И так страшно ему до того момента, как он услышал этот леденящий, протяжный звук, ещё не было. Чудо, что он привык. Затем настойчивые образы хлынули из длительной памяти один за одним. Он впервые показывает черношерстому дворец. Вытаскивает его из узкой щели меж деревьев. Вот они вместе уснули на площади, не заходя даже в холл. Вот они часами болтают о самых глупых пустяках...       Раньше такого не было. Конечно, он дорожит этой дружбой, но его сознание чаще всего ограничивалось пережитым за день.       "Кажется, пора завязывать с чаем. Видимо, люди правы. Только он ведь должен лишь тонизировать, разве нет?"       Белфорт не спустился вниз, его мутило. Решив, что простудился ночью, он принял все меры по предупреждению болезни. Но симптоматика не давала ему покоя. Попросив Газетт проинформировать Люпена, чтобы возвращался к себе, если таковой придёт, он весь оставшийся день провёл, ища информацию о необъяснимой заразе. Тщетно. А Люпен так и не объявился. Отсыпалси, чирныш.

***

      Необъяснимые симптомы проявлялись всё чаще. Белфорт склонялся к версии, которая предполагала обычную инфекцию, однако, было совершенно неясно, кто мог её передать. Весь двор был здоровее мадам Розы в её лучшие дни. Тем не менее, у него даже возникла мысль, не прекратить ли общение с лучшим другом, дабы исключить возможность дальнейшей передачи заразы, даже несмотря на загадочную природу заболевания. Теперь почти каждый раз после слов, произнесенных его давним приятелем: "До завтра, мой лорд!" – он возвращался в свою комнату с ощущением, крайне похожим на лихорадочный жар. И, самое необъяснимое, жар этот то отступал, то приходил опять. Сон стал заметно хуже. Аппетит часто покидал его. А мысли стали тяжёлыми, неповоротливыми. И, чаще всего, так или иначе касались самых нелюбимых его тем – философских. Белфорт давно убедил себя не задумываться о смысле жизни, но с приходом этих громоздких и тупиковых рассуждений жизнь чуть таковой не потеряла. Он стал часами торчать в библиотеке, пытаясь найти хоть немного не паранормальное объяснение.       –...То есть, ты не против. Ладно, молчание – знак... А не молчание – золото. Или как там.       – Люпен, слушай. Нет, я... Не сейчас. Не могу.       Он краем глаза увидел, как многозначительно на него смотрят желтовато-карие глаза.       – Хорошо, я скажу.       – Наконец-то я узнаю, почему ты теперь такой пришибленный? Спасибо, я думал, придется тебя пытать в твоём же зале суда.¹ – сказал лесной обитатель.       – Нет, не узнаешь. Потому что я тоже ничего не понимаю. Это похоже на простую лихорадку, но симптомы повторяются с регулярной периодичностью вот уже две недели. Я прихожу домой, ем, сплю, ещё раз ем, снова засыпаю. Но просыпаюсь под вечер и чувствую, что сейчас заболею, но потом не заболеваю, снова этот дурацкий полифазный сон и так по кругу, я НЕ ЗНАЮ, что со мной происходит! – так быстро и нечленораздельно он никогда не объяснялся.       – Ты точно всё посмотрел? Насчёт этой...       – Mon cher Lupin, версальская библиотека насчитывает тысячи, нет, десятки тысяч литературных единиц! Конечно, я не всё посмотрел.       – Ничего, приятель. Мы справимся. Мы её возьмём, заразу, и... – и он пихнул спаниэля в бок.       Это был слабый толчок, но он показался Белфорту болезненным. Что-то внутри него рухнуло и разбилось внизу живота. Он отскочил, словно ужаленный осой.       – Что... Происходит, ваше величество!?       – Прости, мне надо бежать. Это срочно! – он выкрикнул это уже у входа во дворец.       В ушах глухо отдавалось биение сердца, разогнанного внезапным забегом. Белфорт начал задыхаться в конце зеркальной галерее, хотя раньше этот путь можно было проделать самым быстрым галопом, почти не чувствуя усталости. Он как подкошенный свалился на лежанку. Вдруг бросило в холод. На глаза навернулись слезы, совершенно внезапные. Белфорт вздрогнул. Возле него лежал черный волк. Кристально чёткий, будто реальный. Он видел каждую шерстинку на озадаченной морде, мог разглядеть подробности роскошного интерьера, отразившиеся в больших блестящих глазах. Но это не самое странное. Происходило что-то, чего он почти никогда и не помнил. Он чувствовал тонкий, еле уловимый запах. Леса, хвои, отсырелой почвы. И чего-то ещё. Ничего подходящего для сравнения он не вспомнил. Запах непривычный, но до безумия приятный. Вообще чувствовать хоть что-то – довольно странно. Зато Белфорт четко помнил, что его старый друг остался за пределами дворца. Он закрыл глаза, зажмурился так, что в темноте весело заплясали призрачные искорки. Затем расслабился, но оставил глаза закрытыми... И волк снова появился перед внутренним взором. И теперь гораздо ближе. Ближе, чем это не считалось бы нарушением личных границ.       Белфорт задрожал. Это было настолько бредово, насколько желанно. И удивительно долго. Образы резко меняли друг друга, не подконтрольно и бессовестно ярко врывались они в распалённый, перегруженный мозг. Мучительно истязали напуганное сознание.       "Пожалуйста, нет. Это не правда..."       Он не смог уснуть. С каждой минутой ему становилось хуже. Под утро хотелось рвать, голова болела. Спаниэль нашел в себе силы лишь на то, чтобы дать ясно понять Газетт: если Люпен хоть лапой ступит на порог, он спрыгнет с третьего этажа. Хлопоты Базира, даже родных оставались без внимания. Мир за пределами больной головы стал таким тусклым и невзрачным, что Белфорт почти не вылезал из своих бредово-лихорадочных галлюцинаций.       Казалось, сутки шли десятилетиями. Лишь на следующей день он мог поддерживать сознательный диалог, даже немного поел. Ощущение времени перестало иметь связь с реальностью. Он потерялся не только в своём бреду, но и в стрелках часов. Они всё чаще занимали абсурдные позиции на циферблате, ведь поверить в то, что поход в дальнюю часть дворца и обратно занял чуть ли не пол дня было довольно трудно. Странно, теперь время сильно ускорилось, оно летело стремительнее Базира, перемещающегося от мыла.       Ночью Белфорт снова украдкой вышел на улицу. Было ещё холоднее. Он долго всматривался в отражение луны на зеркале бесконечно длинного канала, прежде чем глазам стало горячо. Его трясло, хотелось выть. Интересно, они когда-нибудь прекратятся? Почему они такие горячие? Почему так долго? И вот он без сил опустился на холодный камень. Глаза совершенно сухие, но тело продолжает содрогаться. Наконец, мир остановился. Тишина казалась до писка абсолютной. Странно, она не давила. Наоборот, ненадолго пришло ощущение лёгкости. Совсем на чуть-чуть, затем оно разбилось о тупую боль в груди, которая пришла пугающе внезапно. Он не хотел, он этого не просил и не ждал... Хрупкое тело абсолютно обессиленно. Собственный вес казался неестественно тяжёлым, а земля бесконечно твёрдой. И голос, прорезавший тишину, казалось, перерезал удавку на нежной шее.       – Сынок, все в порядке. Я с тобой.       Он прижался к матери, так, будто никогда больше её не увидит.       – Всё будет хорошо. Мы обязательно найдём, в чем причина. Всё хорошо, мой маленький Белфорт.

***

      – Ты уверена? Почему он до сих пор не говорит, что происходит!? Газетт, если сегодня я не пойму, какого бриоша случилось, я зайду к нему, прижму к стенке и...       – Не нужно столь радикальных мер. Ему уже гораздо лучше. И да, если бы ты меня перебивал хотя бы не так часто, понял бы, что Белфорт хочет с тобой увидеться.       – Правда? Когда!? – он в предвкушении припал к земле. Ему нравилось так делать, хотя за обычными собаками такого не замечалось.       – Завтра после ужина. Он будет ждать около парадного входа Малого Трианона.       – Ммм... Ему точно лучше? Почему там?...       – Поверь, мне не легче. Возможно, там воздух вкуснее.       Мышка, во всём подражавшая людям, уперла короткие лапы вбок, как бы выражая конец предложения. Однако, через пару секунд скрестила их на груди и, прищурившись, объявила надменно:       – Пожалуй, как он поправится, я возьму небольшой отпуск от ваших интрижек.       Какое-то время Люпен недоверчиво разглядывал выражение серой мордочки.       – Это намёк? Если намёк, я не понял. Да, и вообще, мыш. Не надо так со мной. Забыла, перед тобой волк!       Газетт смотрела абсолютно бесстрашно, чуть задрав нос.       – Голодный, кстати. Ещё более скучающий взгляд.       – Хищный. Ответа нет.       – Ст... Рррашный?       – Давай, начинай, раз так не терпится. Кушай. Наконец-то придёт конец моей карьере гонца.       – Ха-ха. Спасибо за помощь, я серьёзно. Без тебя я бы от неизвестности походу уже того... – он провёл лапой по шее.       – Я могу идти? Отпускаешь?       – Перестань.       Дождаться встречи оказалось задачей нетривиальной. Люпен много раз пытался отвлечься от переживаний за странную королевскую собаку, но тревога только наростала. Наконец, настало время ужина. Он понял это по мельтешащим теням слуг в окнах галлереи, таскающих ломящиеся от разнообразия еды огромные подносы. В очередной раз он прокрутил в голове пару десятков занятных эпитетов, какими можно было бы назвать элиту, тратившую столько своих и чужих нервов, лишь бы соблюдать вымышленные, ни капельки не практичные правила. Со слов Белфорта он знал, что еду подают холодной, потому что несут её до короля добрых пол километра. В чём такая невероятность – хавать на кухне? Или хотя бы чуть ближе к ней. Зачем делать такие длиннющие коридоры-галереи, если они используются лишь для охлаждения еды? Как обычно, он ни к чему не пришёл, лишь подкинул дров душной ворчливой печке где-то внутри, которая однако, нужно отдать должное, немного согревала в прохладный вечер. Сейчас уже ничего не оставалось, кроме как давить на тапок, пока он не вылетет на парадную дорогу к Малому Трианону. Минута в минуту Люпен примчал в сады королевы. Шелковистая шерсть, по которой он так скучал, уже издали отливала золотом в лучах закатного солнца.       – Ты совсем дурка? – он затормозил всеми четырьмя лапами прямо перед носом Белфорта. – Что происхо..?       – Идём.       Странно, голубые глаза ни разу не остановились на карих.       – Так ты посвятишь меня в свою замогильную тайну?       Белф немного помолчал, будто переваривая какую-то умную мысль, однако, выдал самую обыкновенную:       – Сейчас, подожди немного... И ты... В общем, всё поймёшь. Надеюсь.       Спаниэль шёл неровной походкой, поджав хвост. Он смотрел только себе под ноги и, казалось, почти не моргал.       Они вошли в странное сооружение из белого мрамора,² посреди которого располагалась фигура какого-то голого мальчугана с крыльями. Тяжёлую полукруглую крышу подпирали двенадцать резных колонн. Съежившаяся фигура золотистого спаниэля выглядела немного потусторонней, она будто светилась отраженным от пола светом.       – Я не простудился.       – Эээ... Может, это было что похуже?       – Нет. Это был не плеврит, не пневмония, не одна из известных науке осп, не, упаси, потница и никакая не лепра или...       – Но ты ведь узнал ответ? Реально, разве есть что-то хуже...       – Нет. Люпен. Пожалуйста, обещай, что ты не... В общем... Не подумаешь ничего...       – Всё в порядке, друг. Ты меня знаешь как обколупанного.       – Да. – тупо повторил Белфорт. – Друг.       Его взгляд застыл. Через несколько секунд ярко блестящие глаза впервые остановились на черной, как уголь, морде. На лёвой волчьей щеке выступала маленькая капля крови. Скорее всего, в спешке ободрался о шиповник, предательски растущий вплотную с самым безобидным кустарником.       – Помнишь, ты показывал мне место, где... Почему-то растет цеструм ночной.       – Тааааак. Реально... БЕЛФОРТ!       – Я знаю, кого туда привести.       Его голос был неестественно высоким, стеклянным, почти лишенным интонации.       Несколько секунд Люпен тупо пялился на морду, застывшую в почти пугающем выражении. Затем волк принялся наворачивать круги вокруг спаниэля, вопя что-то определённо восторженное.       – Пожалуйста, не пугай меня так больше. – запыхавшись, он приник к земле и, смотря снизу вверх радостными глазами, нетерпеливо вопросил:       – Ну! Колись, это кто-то из охотничьих?       – Нет.       – Стой, нет, стоять. Это дворцовая. Точно. Так! – он едва не ткнул своим носом в красновато-коричневый, сейчас блестящий. Наконец эти симптомы объясняны. Тайна разгадана. Они победили. – Говори!       Повисла тишина, сквозь которую даже лёгкий шелест по-осеннему подсушенной листвы продирался лениво.       – Белфорт, что...       – Привести во второй раз. Их взгляды будто склеились. Победа длилась недолго.       – Белфорт... – от радости в этом голосе ничего не осталось. Он расстроился и звучал как старое, давно никем не любимое пианино.       – О, Белфорт, твою мать.       – Tu penses à ce que je pense, mon che...       Он не смог договорить. Это простое предложение рассыпалось карточным домиком, голос страшно охрип. По белоснежным щекам катились крупные слёзы. Они блестели, как бриллианты, и их стук о мраморный пол слышался невыносимо отчётливо.       – Нет. – прошептал Люпен. Ты... Ты серьёзно заболел, и у тебя съехала крыша. Нет, ты всё ещё болеешь. Надо было полежать... Дней семь, а потом уже...       – Хватит! Пожалуйста... Замолчи.       Теперь они смотрели в разные стороны. Далеко-далеко слышалась дворцовая возня. Птицы не пели, в осенних садах их не осталось. Потянул слабый, прохладный ветерок. Солнце почти село, оно красило в алый решительно всё: от крон деревьев до ажурной резки под куполом Храма.       – Это... Это правда?       В ответ спаниэль задрожал. Потом мелко замотал головой, закрыл глаза... Но одними лишь губами произнёс "да".       – Слушай, я... Я ухожу, Белф... Надолго. Лес большой, там ты меня не найдешь. Когда полегчает, я рано или поздно узнаю. Всё будет как раньше, нужно только... Время.       Белфорт не ответил. Он больше не плакал. Нечем было. Оставалось лишь сглатывать абсолютно ничто, раздражая сухое горло.       – Время поможет. Увидишь, честно. Ты мне веришь?       Тишина.       – Ты. Мне. Веришь, Августин Проспер де Бельфорт!?       Он молчал. Просто жадно смотрел прямо в блестящие карие глаза. Но стоило взгляду сползти чуть ниже – на чёрные губы, волк резко дёрнулся, двумя прыжками сделал десять метров. А через три секунды исчез за фасадом Малого Трианона.       Ему не хотелось существовать. Каждая секунда, прожитая без мыслей об угольно-чёрном волке воспринималась как чудесный подарок свыше. Он ел через силу, лишь для того, чтобы матери было спокойнее, но по утрам его часто выворачивало наизнанку. Сёстры перестали казаться докучливыми. Вообще всё, кроме дико сжимающихся внутренностей, перестало иметь значение. Он так подолгу не вставал со своей постели, часами пялясь в стену, что лежанка стала ощущаться жёсткой. Спустя какое-то время он стал до крови кусать кончик своего хвоста. Не специально, но, опомнившись, он с ужасом обнаруживал солоноватый привкус во рту. Дни тянулись. Проползали. Так медленно, будто издеваясь.       Белфорт сидит перед стеной тёмного леса. Каждой ночью, дождавшись, пока все уснут, он сбегает сюда. Бежит, не делая пауз и, когда прибегает, наслаждается жжением в мышцах, сбитым дыханием и колотьём в боку. Этот ритуал создавал иллюзию действия. Он слушал пугающие звуки ночного леса, надеясь хоть краешком уха расслышать знакомый вой. Возможно, если бы это случилось, он сорвался бы с места и бежал в нужную сторону до потери сил. Но этого не происходило. А искать без какого-либо ориентира было бы почти самоубийством. И с каждым разом, как он приходил на порог дома своего друга, тоска становилась чуть сильнее. Чуть мучительнее было вспоминать радостные карие глаза, чуть больнее было разворачиваться к чёрному лесу спиной.       – Время поможет, mon cher Lupin?       Прошло пятнадцать дней. Возвращаясь по зеркальной галерее к себе, он безучастно смотрел на выпирающие рёбра, впалые бока, поджатый хвост, красные глаза... Всю ночь напролёт этот ансамбль высокой архитектуры покидали сотни благородных, погибших во имя короля, восковых свечей. Их то и дело заменяли слуги, во время щепетильного процесса не брезгуя отпустить пару жестоких ругательств, обращённых необходимости вставать посреди ночи. Проклинать короля они не решались. Нет, не из-за страха быть подвергнутыми общественным гонениям, даже и возможным санкциям, всё равно никто не слышит. Просто здесь так принято. Принято соблюдать до того осточертевший, до того бессмысленный этикет, но... Это стало неискоренимой аддикцией. И Белфорт прекрасно это понимал. Понимал, что завтра придется, не смотря на сопровождающую его теперь повсеместно гадкую усталость, снова есть безвкусную еду, снова гулять в сопровождении короля в пустых, столь неживых садах, снова выслушивать непрерывный поток яда, лившегося с пастей неразлучных сестёр.       Свечи классные. Спаниэль поднимает взгляд на бесчисленные тёплые огоньки, отражающиеся несметно много в дорогущих зеркалах. Несколько секунд, и тяжесть тревожных мыслей отпускает. Остаются лишь блики, отсветы, ярко-оранжевые, золотые...       Послышались шаги, но Белфорт не стал прятаться. Принцесса промчалась в противоположную сторону, не обратив внимания на спаниэля. Это показалось ему странным. Почему? Да, точно, остальные ложатся гораздо раньше... В целом, какая разница? Он все равно сейчас не уснёт.       Первый пёс дворца следовал за ней перебежками, от укрытия к укрытию. Его вели теми из облагороженный тропинок, что были самыми тесными. Маршрут выбирался немного ломанный, Белфорту никак не удавалось угадать пункт назначения. Перед парадной площадью Малого Трианона нарушительница режима свернула направо. Вдруг глаза защипало. Он знает эту дорогу. Лапы стали заплетаться. Принцесса привела его в Храм Любви. Прошла между колоннами и тихо сказала:       – Прости, что задержалась. Это тот придворный, как там его... Он страдает бессонницей, поэтому мне пришлось ждать, пока он скроется с виду.       – Абсолютно ничего, моя Мари. Я бы ждал, пока не погаснет солнце.       – Перестань, Кристоф, это...       Её прервали поцелуем. Белфорт видел, как два чёрных силуэта слились в один.       – Это очень глупо. Ты часто несёшь такую чепуху...       – Поэтому я тебе и нравлюсь, мой ангел.       Белфорт фыркнул. Послышался шёпот:       – Стой, Кристоф. Здесь кто-то есть.       – Это только собака, дорогая, смотри...       Он совсем забыл о маскировке или чём-то подобном. Просто замер, прикованный друмя взглядами к земле.       – Он так смотрит... Мне не по себе. Давящая тишина.       – Точно всё готово? Ты уверен?       – Дорогая, я говорил тебе столько раз, что сбился со счета. Завтра будет всё.       – Не знаю... Я не знаю... Отец, он... Будет вне себя.       – Но ты ведь оставила записку? Он не будет горевать по твоей кончине. А рано или поздно смирится.       – Всё равно, здесь мой дом. Я выросла в этих садах. Мне страшно, Кристоф.       Значит, принцесса собирается бежать к... Кто он? Мелкий бедный торгаш? Может, уличный шут, своими глупыми представлениями пугающий ребятню? Бродячий музыкант? Белфорт смотрел на совершенно круглую луну. Нужно ли ему предупредить остальных? Пожалуй, да. Разворачиваясь, он зацепил взглядом фасад Трианона. Перед глазами четко виделся образ чёрного стремительного куска шерсти, опрометью пересекающего сад и скрывающегося за углом. Нет, он знает, что делать. Другого выхода не видно. Он устал. От боли в груди, от бессонницы, безразличных взглядов сестёр. Если так продолжится, идея сигануть с крыши часовни станет чертовски привлекательной.       – Значит, завтра в полночь.       – Мы не можем по-другому. Ты отлично знаешь.       Снова поцелуй, ещё более длительный.       – Ты вся дрожишь. Сейчас нужно выспаться. Иди к себе, дорогая Мари.       – Береги себя, Кристоф...       Пора. Он, как обычно, дожидается, пока от сестринского угла не будет раздаваться шелестящий храп. Аккуратно ступает по начищенному до блеска паркету и...       – Эй, лунатик. Куда собрался?       Сердце заспешило переместиться в сторону пяток. Белфорт замер, он так усердно сохранял неподвижность, будто это помогло бы стать невидимым. Не сработало. Ярко-рыжая спаниэлька уселась прямо перед носом, выражение её морды источало лишь отвращение.       – Тебе какое дело, Танне? Так беспокоиться за старшего брата... Я признателен.       – Мне плевать, куда ты всё время сматываешь. Но мама за твои выкидоны срывается на нас. Если это продолж...       – Заткнись! Ты даже не...       Пожалуй, это было довольно громко. Белфорт в ужасе уставился на мать. Та, судя по дёргающимся лапам, видела тревожный сон. И не подавала никаких признаков его нарушения.       – Я ухожу. Это будет Париж, Орлеан, мне всё равно. – голос дрожал.       – Какая новость. Au revoir, до завтра. Ах, да, конечно, ты вырос и вылетел из маминого гнезда. Чтож, прощай, братец. Я пошла тебя оплакивать.       "Завтра даже не подумает сказать матери".       На секунду он остановился, посмотрел на своё отражение в одном из сотен огромных зеркал. Но лишь на секунду. Вскоре он опять наблюдал бунтарскую пару вместе. Белф почти не слышал их разговоров. Из леса, где-то очень далеко, на самой границе восприятия кто-то завыл. Луна. Полная. Страх мертвой хваткой зацепился за сердце, вкалывая очередную осточертевшую дозу адреналина, погнал его галопом. В ушах зашумело. Так будет лучше, так будет лучше для... Он кинул взгляд в сторону главного дворца.       "Для всех".       – С отцом всё обойдётся, дорогая. Он должен нести ответственность за твоё воспитание, а не запирать в замках.       – Но он никогда мне этого не простит. Он так меня любит...       – Брось, Мари, он взрослый, опытный человек.       И вновь эта дурацкая тишина, прерываемая лишь не менее дурацким чмоканьем.       – Ладно, я не готова, но мы должны идти. Иначе я начинаю передумывать.       "Я передумал раз пять" – усталый золотисто-белый пёс вновь смотрел на дворец вдалеке.       Он крепко вцепился глазами в отдаляющийся фасад Малого Трианона. Господи, неужели он видет его в последний раз? Нет, глупо об этом думать.       Повозка была старой, скрипучей, серое, в прожилках дерево медленно поедал сырой мох. Тащил её старый, дряхлый осёл (насколько ослы бывают дряхлыми). Дорога была плохая, Белфорта сильно трясло. На крупных кочках его подбрасывало и периодически о что-то било. Это продолжалось настолько долго, пока бродячий музыкант видно не решил, что они отдалились на приличное расстояние. Когда все закончилось, пёс хотел выпрыгнуть из кузова, но ослабевшие лапы подкосились, и он рухнул в пыль.       – Ты слышал, Кристоф?       – Сейчас проверю.       Белф еле поднялся на ноги и устало завилял хвостом.       – Эээ... Мари, это твой?       – Что там, дорогой? Господи, да это Белфорт! Любимый пёс моего папы... Что ты здесь забыл, негодный щенок?       Его потрепали за ухом, и впервые за долгое время это было приятно. Почти как раньше.       – И что прикажешь теперь делать? Тащить его с собой?       – Но мы уже притащили, Кристоф! Назад пути нет. Ты же не собираешься его выкидывать посреди дороги?       Молодой человек пристально посмотрел на спаниэля.       – Нет. Конечно, нет... Пусть и дальше едет зайцем. Но искать для него морковку будешь ты.       – Как скажешь. – холодно отозвалась она.       Пыльный спаниэль отошёл, шатаясь, к траве на обочине. Голова кружилась. Не из-за отсутствия гидравлической подвески у повозки. Он очень боялся. Чувство обиды и жалости к себе соперничало с виной. Да, назад пути нет. Есть только ещё более долгая, ещё более неприятная дорога до города.       Белфорт читал про Париж. И учёные, абсурдно скучные дядьки, которые пишут про него в своих книгах, вероятно, ни разу не бывали там. Они думают лишь о памятниках потрясающе непохожего на нынешние, быта, искусства. О великолепии готической архитектуры Нотр-Дам-де-Пари. О беспечной жизни высших слоев населения, получивших своих слуг, свои заморские кушания, свою возможность плевать на других с высоты непомерного эго совершенно незаслуженно. О неслыханной пышности парадах и празднествах, в дни которых толпы счастливых и несчастных людей забывают о своих маленьких печалях или рвущих душу трагедиях. О видах неземной красоты, открывающихся с высоких, завораживающих своей мрачностью башен замков...       Такой представлял себе столицу Франции избалованный мягкой постелью и горячей едой, лаской и заботой, очень умный, но, пожалуй, пока ещё до безобразия неопытный, золотисто-белый пёс.

Глава II

      В процессе. Ребята, пишу долго. Ждите... Не знаю, где-то во второй половине мая... Или февраля.