Серебряная стрела в алом оперении

            Постель по правую руку была пустой. Снова. Кажется, это уже вошло в привычку — просыпаться в одиночестве, и неважно, кто был рядом до этого — Кармен, давно знакомая, понятная, привычно оставляющая на подушке запах своих духов, или же мужчина, которого он хотел половину своей жизни. От Льюиса не пахло ни цветами, ни сладостью, он давно уже пропах металлом, резиной, асфальтом, дорогим шампанским, как и сам Джордж.        За то, чтобы подушка пахла им, Джордж охотно продал бы душу первому попавшемуся демону.        Вот только демона не было — он, очевидно, заблудился среди трасс и за это время счёл, что душа Джорджа не стоит таких усилий или же что желание невыполнимо и отправился торговаться с кем попроще. С Ферстаппеном за очередной титул или с “Макларен” за чудо-машину, которая ещё немного, и увезет с собой первый за долгие годы кубок.        Он любил Льюиса разве что чуть меньше, чем себя помнил — сначала как всякий мальчишка любит своего кумира, успешного, знаменитого, звёздного. Чувства эти росли, словно сорняк, пробивающийся сквозь асфальт. Джордж смотрел на него с экрана телевизора, позже — с трибун, читал о нём в журналах, собирал вырезки и плакаты. Льюис был для него не просто гонщиком — он был мечтой, воплощением успеха, силы и таланта. Джордж замирал, когда видел его улыбку, сердце билось чаще всякий раз, когда Льюис поднимал кубок над головой.        Затем, когда возраст достиг той отметки, после которой сны становятся откровеннее, а гормоны заставляют просыпаться от утреннего стояка, осознал, что чувство имеет под собой совсем иные корни.  Он ловил себя на том, что мечтает не просто стоять рядом с ним на подиуме, а быть ближе — настолько близко, чтобы чувствовать его дыхание, слышать его смех, ощущать его тепло. Эти мысли пугали его, но и давали сил тоже, стали его мотивацией, его высокооктановым топливом.       Когда тренировки становились невыносимыми, а тело разваливалось на части от усталости, Джордж напоминал себе, ради чего он всё это терпит. Ради того, чтобы однажды оказаться рядом с Льюисом, чтобы быть достойным его внимания. Шансы были призрачны, ума хватало, чтобы не воображать себе счастливую гейскую семью с фермой у реки и тремя детишками: у Льюиса была Николь, он был чемпионом, звездой, зачем ему какой-то мальчишка из деревни? Но, возможно, только возможно, если бы он стал лучше, быстрее, Льюис заметил бы его. Возможно, он перестал бы быть просто фанатом и стал если не другом, то хотя бы достойным партнером по команде.        С годами Джордж научился жить с этой любовью, она стало частью его, как дыхание, как сердцебиение. В какой-то момент даже стало казаться, что отпустило вовсе, настолько редко сердце сбивалось с ритма при каждой встрече. Когда Джейми познакомила их с Кармен, он подумал, что возможно, у него получится забыть о своем увлечении вовсе. Кармен была достаточно симпатична ему, мила, искренне интересовалась им. В какой-то момент что-то такое и впрямь получилось — с ее появлением в его жизни образ Льюису, преследовавший его с юности, померк, смазался, исчез под роскошной копной темных волос. Миниатюрная хрупкая испанка с британской сдержанностью влилась в его повседневную жизнь, стала её частью, с ней было хорошо и спокойно в те редкие дни их встреч, что они могли себе позволить из-за его работы и её. Предложение съехаться было естественным и спокойным, следующим шагом на пути к нормальной жизни.        А потом Льюис объявил о своем переходе в чертову «Феррари».        Никакого предупреждения, никакого разговора — просто холодный факт, который обрушился на него, как удар. Он сидел в своей машине, уставившись в экран телефона, который только что озвучил новость голосом Тото, и чувствовал, как что-то внутри него ломается. Льюис уходил. Он уходил, и с ним уходила возможность быть рядом, возможность доказать, что он достоин его внимания. Бросал их команду, бросал Джорджа. Обида, поселившаяся тогда в сердце первой, нарастала с каждым днём. Джордж пытался скрыть её, но она прорывалась наружу в каждом их разговоре, в каждом взгляде. Он злился на Льюиса за то, что тот не сказал ему лично, за то, что оставил его в неведении, за то, что просто ушёл, не оглядываясь. Оставлял его наедине с командой и Тото, который не скрывал своего разочарования уходом Льюиса. Джордж чувствовал, что его сравнивают с ним. Сравнивают — и находят недостатки. Слушал речи об ответственности, лидерстве, помощи, которую ему окажут в сезоне, если он будет достаточно сговорчивым и не станет задавать лишних вопросов. Почти не глядя подписал контракт на следующий год — и получил пиздюлей от Флавио, потому что надо было просить больше.        Как будто это было важно.        В Сильверстоуне все вышло из-под контроля. Сама гонка, то, что случилось позже. Джордж был разбит, эмоционально и физически, и Льюис, казалось, был единственным, кто мог его понять. Он помнил, как Льюис обнял его, как его руки были тёплыми и сильными, как его дыхание стало ближе. Как сильно захотелось получить хоть немного его ласки, всего на мгновение почувствовать, каково это — ощущать его тепло и близость. Помнил, как стало страшно, а потом — прикосновение его губ, и как он сам ответил на этот поцелуй, несмотря на подступившую к горлу тошноту из-за навалившихся разом эмоций.        Джордж так до конца и не понял, что именно произошло потом. Как поцелуи превратились в отброшенную в сторону одежду, как он сам позволил все, что случилось дальше. Джордж никогда раньше не был с мужчиной, а Льюис был слишком большим для того, чтобы становиться первым опытом в жизни. Ему было больно и поначалу хотелось только, чтобы всё это закончилось побыстрее, несмотря на всю любовь, что он чувствовал к этому человеку, все те эмоции, что испытывал в тот момент. Думалось, что наверное, он делал что-то сильно не так, раз никак не выходило насладиться долгожданной близостью с тем, кого хотел так долго. Но Льюис был ласков с ним настолько, насколько тогда мог, целовал глубоко и голодно, касался его так, как никогда до этого, как Джордж только воображал, когда осмеливался. Постепенно дискомфорт отступил на второй план, сменившись искрящимся удовольствием от всего, что они делали.        А потом Льюис ушёл. Не сказав ни слова, не оставив ничего, кроме воспоминаний об этой ночи. Джордж проснулся один, с пустотой в груди, засосом на плече и чувством, что его использовали, как одну из тех шлюх, что всегда было в достатке у семикратного чемпиона.        Хотелось кричать. Хотелось спросить, почему? Почему он взял всё, что Джордж мог ему предложить, и просто бросил его?        Снова.        Льюис никогда не обещал ему ничего. Джордж ничего у него не просил.        Кармен, которая прежде казалась ему спасением, теперь стала лишь напоминанием о том, что он пытался забыть. Её присутствие больше не приносило утешения. Джордж даже не мог поговорить с ней об этом. Как он мог объяснить, что любит другого? Как вообще можно сказать своей девушке, что изменил ей, и не испытываешь за это никакого стыда?       Кармен сейчас была где-то на вилле, которую они арендовали на целых две недели не иначе как по глупости, вероятно, завтракала с семьей. Или занималась ещё какими-то своими делами, до которых Джорджу, если честно, не было никакого дела. Всё честно — она не интересовалась гонками, он — тряпками по бартеру и инвестициями, или чем она там занималась в последнее время.        «Мы в остерии за углом, спускайся», — пришло сообщение, будто она каким-то образом почувствовала, что он уже проснулся.       Джордж вздохнул и встал с кровати. Ему нужно было принять душ, одеться, присоединиться к Кармен и сделать, вид, что у него всё в порядке. Что он не заебался от этого отпуска ещё до его начала и не хочет лежать сейчас на своем диване в Монако, а лучше — в доме родителей в Кингс-Линне, и совершенно безобразно нажираться дешевым пивом в компании телевизора и фильмов про Джеймса Бонда на репите. После случившегося, а потом и совершенно позорной дисквалификации в Спа, ехать сюда не хотелось совершенно, но Кармен настояла.        «Билеты уже куплены», — сказала она, когда он попытался донести, что не хочет. — «Ты развеешься, уверена, тебе всё понравится!»       Он не стал спорить.        Нет, ему не понравилось.        Ни на Сицилии, ни на этой чертовой вилле с видом на море, из-за которого он просыпался от криков чаек и шумных итальянцев каждое гребаное утро. Ни здесь, на террасе ресторана с видом на море, за столиком, заваленным тарелками с морепродуктами, которые он даже не трогал. Кармен сидела напротив, улыбалась, смеялась с кем-то из своих кузенов, которых он даже не запомнил. Ее семья — какой-то бесконечный поток людей, которые все время что-то говорили, шутили, обсуждали что-то, что ему было совершенно неинтересно. Джордж чувствовал, как раздражение накапливалось где-то глубоко внутри, как пузырьки газа в бутылке с газировкой. Он пытался сдерживаться, но с каждым моментом это становилось все труднее.       — Джордж, попробуй это, — Кармен протянула ему тарелку с какими-то моллюсками, которые он даже не мог назвать. — Это местный деликатес, уверена, тебе понравится.       Он посмотрел на тарелку, потом на нее. Ее глаза сияли, она явно наслаждалась этим моментом, этим отпуском, этой жизнью. А он просто хотел, чтобы все это закончилось.       — Я не голоден, — сказал он, отодвигая тарелку.       — Но ты даже не попробовал, — настаивала она, и в ее голосе слышалась легкая обида. — Я старалась, чтобы все было идеально.       Дурацкое «идеально» резануло слух. Ничего в этом отпуске не было идеальным. Ему надоели эти бесконечные разговоры, эти улыбки, эти попытки сделать вид, что все просто прекрасно и он живет свою лучшую жизнь.       — Кармен, — начал он, но она уже повернулась к кому-то другому, смеялась, рассказывала какую-то историю. Джордж сжал кулаки под столом. Он чувствовал, как гнев поднимался в нем, как волна, которая вот-вот захлестнет берег.       — Мне надоело, — сказал он, вставая. Голос прозвучал громче, чем он планировал, и все за столом замолчали, повернулись к нему. Кармен смотрела на него с удивлением, смешанным с раздражением.       — Что? — спросила она, и в ее голосе уже слышался холод. Прежде он ценил в ней это качество — нелюбовь к прилюдным выяснениям отношений, но теперь казалось, что лучше бы они ругались, чем… вот так.        — Я сказал, мне надоело, — повторил Джордж, уже не пытаясь сдерживаться. — Не хочу быть здесь.       Удивление на её лице сменилось обидой, а потом гневом.        — Джордж, что происходит? — сказала она, и ее голос дрожал. — Мы здесь, потому что я хотела, чтобы ты отдохнул. Чтобы ты забыл обо всем, что случилось. А ты... ты просто сидишь и злишься на всех. На меня.        — Я не злюсь, — огрызнулся он. — Я просто устал от этой показухи. На то, что ты тащишь меня сюда, как будто это решит все мои проблемы. Я ухожу.       Джордж развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Он слышал, как за его спиной поднялся шум — голоса, смешанные с возмущением и недоумением, но он не стал оборачиваться. Ему было всё равно.       Он шёл по узким улочкам, мимо белых домов с яркими ставнями, мимо кафе, где сидели туристы, смеялись, пили вино и ели пасту. Счастливые до отвращения. Он шёл, пока не оказался на краю скалы, где тропинка заканчивалась, а перед ним открывался вид на море. Джордж сел на камень, почувствовав, как ветер треплет его волосы, как солнце греет лицо, но внутри оставалось холодно.  Он закрыл глаза, вдыхая солёный воздух. Здесь, в этой тишине, стало легче дышать. Здесь не было Кармен и её ожиданий, заебавших до невыносимости гонок, “Мерседес”, Тото, прессы, бесконечных подковерных интриг, от которых тошнило хуже, чем от сладкого на ночь.       Не было Льюиса.       Наверное, стоило бы поговорить с кем-то. Рассказать Алексу или Аликсу, самым близким людям после мамы и сестры. Вывалить на них всё это, чтобы стало легче, чтобы они сказали, что делать. Алекс бы его наверняка пожалел, а потом взялся бы плеваться ядом в адрес Льюиса, потому что знал о Джордже и его сердечной драме примерно всё, не одобрял, но и не осуждал. Аликс бы закатил глаза и велел бы завязывать, заодно нагрузил бы так, что от усталости не хватало бы времени на эту слезливую драму. Оба непременно сказали бы, какой он непроходимый тупица и Джордж бы с ними согласился, хоть и обиделся бы до скончания веков.        Солнце понемногу начинало клониться к закату, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона — он совершенно потерял счет времени, забыл об обеде, режиме, о том, что собирался на пробежку, потому что Аликс хоть и остался в Монако, но незримой тенью существовал в виде чата в ватсаппе с напоминанием о необходимой нагрузке, если он не хочет охренеть потом, когда придет время готовиться к следующей гонке. Джордж встал, почувствовав, как ноги затекли, и медленно пошёл обратно.        Когда он вернулся в свою комнату, там было тихо. Джордж скинул кроссовки на пол и потянулся за спортивными шортами, которые валялись на стуле. Мысль о пробежке казалась ему сейчас единственным способом выкинуть из головы весь этот бардак. Он уже начал натягивать шорты, когда дверь в комнату открылась.        Кармен стояла на пороге, её лицо было непроницаемым, но в глазах читалось напряжение. Она закрыла дверь за собой и скрестила руки на груди.        — Где ты был?       — Гулял, — коротко ответил Джордж, даже не глядя на неё. Раздражение, забыто было, поднялось снова.       — Ты просто ушёл, — начала она сразу с претензий, не давая ему шанса что-то сказать. Вот так, никаких тебе “как дела”, “как ты себя чувствуешь”. Дивный новый мир, чтоб его, или хорошо забытый старый, где у мужчин нет права на рефлексию. — Ты вообще не думаешь о том, что делаешь?  Оставил меня там одну, перед всей моей семьёй!       — Мне проникнуться и пожалеть тебя и их? Я их сюда не звал, — огрызнулся он.        — Джордж, ты ведешь себя как ребенок. Эгоистичный и избалованный подросток, которому хочется капризничать просто потому, что он может.       Он повернулся к ней, чувствуя, как гнев снова поднимался в нем.       — О, серьезно? Эгоистичный? — повторил он. — Это я эгоистичный? Ты тащишь меня сюда, когда я говорю «нет», но эгоистичный — я? Может быть, чекнешь уже свои привилегии и свой уровень эмпатии, прежде чем называть меня эгоистом, дорогая?       — Я притащила тебя сюда, потому что вижу, как ты страдаешь, — сказала она, и ее голос дрожал. — Потому что хочу, чтобы ты был счастлив. Новые люди, новая обстановка. Но ты... ты даже не пытаешься. Я не понимаю, что не так!       — Я уже сказал — мне надоело, Кармен, — ответил он, стараясь говорить спокойно, но его голос дрожал. — Я не хочу быть здесь. Мне не нужны люди, обстановка, эти твои моллюски или что ты там мне предлагаешь под видом “счастливой жизни”.        — Ты не хочешь быть здесь? Со мной не хочешь? — Её голос, и без того довольно звонкий, стал выше. — А где ты хочешь быть, Джордж? В Монако? В своей машине? Или… — она вдруг запнулась, посмотрела на него остро, внимательно, так, будто пыталась прочесть мысли, — у тебя кто-то есть, да? Поэтому ты такой?       О, ты даже не представляешь, едко хмыкнул внутренний голос.        По-хорошему ему стоило бы признаться в измене, если тот единственный раз вообще можно было так назвать. Не ради собственного успокоения — его это не успокоит точно, — но просто потому, что так было бы честно по отношению к Кармен. К ним обоим. Но с другой стороны, кому от его признания станет легче? Ему точно нет. Ей? Возможно. После того, как она, как настоящая испанская женщина, закатит истерику с битьем посуды, хлопаньем дверями и перемыванием костей со всеми своими многочисленными родственниками и подругами разом. И в соцсетях бы запостила, но не станет — повредит имиджу. Джордж внутренне скривился, очень надеясь, что эта эмоция не проступила на лице. Как они вообще докатились до того, что какой-то там «имидж» для них важнее искреннего выражения чувств. Да и сами чувства…       Что он вообще должен ей сказать? Я не хочу быть с тобой, потому что ты меня заебала вкрай? Или потому, что я хочу Льюиса, вот только ему это нахрен не надо? И почему вообще он должен оправдываться за свое плохое настроение и нежелание изображать счастливую влюбленную пару?       Как же всё достало.       — Не придумывай, — устало отмахнулся он, натягивая футболку и, уже направляясь к двери, продолжил. — Я такой, потому что устал. Всё навалилось разом, а я почему-то не могу просто побыть там, где мне хочется наедине со своими мыслями.        — Значит я тебе мешаю?       Да. Определённо да. Но он этого никогда не скажет. Как и не скажет о той ночи. В конце концов это случилось лишь раз, и жалеет он вовсе не о том, что случилось, а о том, чего не произошло. Как бы он ни был зол на Льюиса, дай тот ему еще один шанс, Джордж без раздумий бы повторил. Но ей об этом знать не стоит, она вообще ко всему этому не имеет отношения.        — Кармен, — он вздохнул, пытаясь сдержать раздражение. — Это не связано с тобой. Извини, я… Давай закончим на этом, ладно? Мне нужно идти.       — Куда ты? — спросила она, в её голосе чувствовалась лёгкая дрожь, словно она готова была расплакаться.       — На пробежку. У меня режим. Не хочу потом получать от Аликса.        — Сейчас? — её брови поползли вверх. — Джордж, уже почти вечер.       — И что? — он наконец посмотрел на неё, чувствуя, как усталость вновь сменяется раздражением. Слишком много его на сегодня. — Я что, должен спрашивать у тебя разрешения?       Кармен вздохнула, её пальцы сжали рукава свитера, который она надела поверх лёгкого платья.       — Нет, конечно, — сказала она, стараясь сохранять спокойствие. — Просто... я думала, мы можем поговорить.       — О чём? — он резко повернулся к ней, чувствуя, как гнев накапливается где-то в груди. — Я всё сказал днём, сейчас, и нет, если тебе так важно — я не в порядке, и ты прекрасно знаешь почему, но делаешь вид, что нет.        Кармен сжала губы, её глаза сверкнули.       — Я как раз пытаюсь сделать так, чтобы тебе было легче! — сказала она, её голос стал твёрже. —  Дисквалификация — не конец всей твоей карьеры, Джи, сколько их было у того же Льюиса!       От звука этого имени, произнесенного ей, Джордж вздрогнул. Она не имела права говорить о нём так, будто он просто очередной гонщик с историей, будто он… обычный. Его пальцы сжались в кулаки, а дыхание стало прерывистым.        — Не говори при мне о нём, — резко сказал он, его голос звучал хрипло.       Кармен нахмурилась, её глаза сузились, и она сделала шаг вперёд, явно не собираясь отступать.       — О ком? О Льюисе? — её голос стал холодным, как лёд. — Джордж, да что с тобой? Успокойся уже, он уходит, всего три месяца осталось. Ты терпел его три года, потерпи немного! Да, он отобрал у тебя победу, но скоро это закончится.        Джордж почувствовал, как его сердце бешено колотится в груди. Он хотел кричать, хотел выплеснуть всё, что накопилось внутри, но слова застревали в горле. Вместо этого он просто стоял, сжав кулаки, чувствуя, как гнев и стыд смешиваются в нём, создавая невыносимую тяжесть.       «Я тебе изменил», — он прокатил эти слова на языке. «Я изменил тебе с ним, и не хочу, чтобы он уходил. Он отобрал у меня сердце и покой, и не собирается их возвращать, да я и не хочу. Пусть оставит себе. Пусть всё заберёт, только…»        Вслух сказал другое.        — Просто… Просто не надо, ладно? Прости меня за эту вспышку, я в самом деле не в порядке и хочу тишины, а не вот этого всего. Хочу как раньше, ясно? Когда мы с тобой уезжали только вдвоем или с парой друзей. Передоз людей в организме, понимаешь?        Она вздохнула. Подошла ближе.        — Хорошо. Прости меня, ладно? Просто нужно было сказать. — сказала она и повернулась, чтобы уйти, но Джордж вдруг почувствовал, как что-то внутри него сжимается. Он не хотел, чтобы всё закончилось так.        — Кармен, — позвал он её, и она остановилась. — Я... извини.        Она без слов подошла к нему, обняла. Джордж не сопротивлялся.       — Ты тоже меня прости, — прошептала она. — Я не хотела...       — Я знаю, — он обнял её в ответ. Кармен прижалась к нему, её дыхание стало ровным, спокойным. Джордж знал, что это не конец. Что завтра всё может начаться снова, и этого хотелось меньше всего. — Всё это… Я постараюсь не злиться больше. И не выяснять отношения при твоей семье, дерьмово вышло.        — Ничего. Давай забудем. Ты, собирался на пробежку, кажется?       — Да, Аликс правда меня убьет, если я потеряю форму. Я вернусь к ужину.       — Заказать доставку? Я накрою нам тут, выпьем вина только вдвоем.        — Да, — согласился он, коснулся губами лба. — Да, было бы отлично.        После ужина, на двоих, как Кармен и пообещала, когда тьма опустилась на виллу, а море за окном стало чёрным, Джордж почувствовал, как его понемногу отпускает. Так было хорошо и правильно — быть с ней здесь, без лишних людей вокруг, без лишних мыслей. Они устроились на кровати, лицом к лицу, и глядя на неё, такую привычную, домашнюю, давно знакомую, Джордж впервые задался вопросом — а что ему, собственно, не хватает? У него есть девушка, деньги, известность, контракт на следующий год, если повезет, и инженеры их команды одумаются — шансы на пару-тройку подиумов. Если повезет ещё больше — следующим летом или даже раньше он продлит контракт снова, и в двадцать шестом, уже с новым регламентом, быть может, они смогут обойти Ферстаппена, «Феррари» и «Макларен». Что до Льюиса… Пройдет, не может не пройти. Однажды ведь почти получилось.        Чужие губы слегка коснулись его шеи заставив вздрогнуть от неожиданности. Кармен медленно провела пальцами по его спине, словно пытаясь разгладить все напряжение, которое скопилось в его мышцах. Он почувствовал, как её дыхание стало чуть чаще, а руки скользнули под его футболку. Джордж закрыл глаза, позволив себе на мгновение раствориться в этом моменте. Нашел её губы, мягкие и влажные, знакомые и привычные. Она ответила охотно и прижалась ближе, теплая ладонь скользнула за пояс домашних шорт, пальцы обхватили член, вынуждая податься навстречу этой ласке и…       … ничего. Кармен настойчиво двигала пальцами по его члену, трогала так, как ему всегда нравилось, а он не ощущал ничего, кроме безразличия и желания, чтобы она прекратила. Её руки, её прикосновения, её дыхание — всё это сейчас казалось чужим и лишним, и ни о каком возбуждении не шло и речи.       — Кармен, — он мягко отстранил её ладонь, с трудом сдержав вздох облегчения, когда она послушалась. Кармен замерла, её глаза смотрели на него с недоумением. — Я... я устал, прости. Сегодня было слишком много всего.       — Правда? — спросила она, её голос звучал тихо, почти неуверенно, но Джордж кожей чувствовал её обиду, а себя — полным мудаком.        — Да, — он кивнул, мягко коснулся губами её лба, прижал к себе в надежде, что этого будет достаточно, чтобы она не вспомнила свои же слова накануне. — Просто... давай спать. Хорошо?        Кармен вздохнула, но не стала настаивать. Прижалась к нему, обняла за талию, положила голову ему на грудь.       — Хорошо, — прошептала она. — Давай спать.       Джордж закрыл глаза, чувствуя, как её тепло всё ещё окружает его, слушая её ровное дыхание, и думал о том, насколько всё изменилось. О том, что завтра надо обязательно загладить свою вину, купив ей что-нибудь или сходив в ней в тот ресторан, в который она захочет. А потом каким-то чудом прийти в себя, снова стать… нормальным. Тем, кто хочет свою девушку, чувствует к ней хоть что-то кроме раздражения и усталости. Это не должно стать проблемой.       Ночь с Льюисом не должна стать проблемой. Ни за что. Джордж не позволит.        ***        Трасса в Зандворте, или, как её чаще называли в паддоке, «цирк Макса Ферстаппена», всегда была местом, где адреналин бьёт через край. Это не просто трасса — это святилище для фанатов «оранжевой армии», которые заполняют трибуны, превращая каждый уикенд в грандиозный праздник автоспорта. Воздух пропитан запахом горячего асфальта, жжёной резины и барбекю, которые готовят на импровизированных грилях прямо у трибун.        Погода, как всегда, капризничала — утренний туман ещё не успел рассеяться, и влажность, характерная для местного климата, делала воздух тяжёлым.         Джордж в сопровождении Аликса вышел на пробежку рано утром, когда паддок только начинал просыпаться. Бег по трассе перед гонкой давно стал ритуалом, в свое время перенятым у Льюиса — сначала он не понимал смысла, просто повторял за успешным кумиром, но со временем научился: чувствовать трассу, понимать её ритм, даже если он бежал не по асфальту, а по тропинкам, огибающим трибуны.         — Как ощущения? — спросил Аликс, стараясь не отставать.         — Трасса быстрая, — ответил Джордж, сбавляя темп. — Но эти повороты... Они коварные. Особенно третий сектор. Можно выиграть, но можно и всё потерять. С учетом проблем с машиной, ставлю на второе.       Аликс кивнул. Зандворт славился своими высокоскоростными секторами и узкими шиканами, где любая ошибка может стоить драгоценных секунд. Джордж знал это лучше на собственном опыте — он уже не раз сталкивался с тем, как эта трасса может быть как другом, так и врагом.         — Джордж! — раздался резкий голос сзади.         Они обернулись почти синхронно, чтобы увидеть одного из механиков «Мерседес», Майка, который, судя по выражению лица, уже минут пять искал их по всему паддоку и доволен этим не был.        — Ты вообще в курсе, что у нас сейчас совещание? — Майк провёл рукой по лбу, смахивая несуществующий пот. — Инженеры уже нервно пьют чай.         Джордж нахмурился, переглянулся с Аликсом, пожал плечами в ответ на вопросительный взгляд. Он не помнил ни про какое совещание, особенно так рано.        — Ладно, идём, — Джордж махнул рукой, резко развернулся и зашагал к моторхоуму, с ходу переключаясь с бегового ритма на шаг. Аликс поспешил следом, а Майк, всё ещё бормоча что-то про «неорганизованных гонщиков», шёл чуть сзади, словно опасаясь, что они свернут не туда.         Трасса вокруг постепенно оживала: где-то заводились моторы, слышались обрывки радиопереговоров, механики возились с покрышками. Но Джордж уже не замечал этого — мысли автоматически переключались на работу.        В моторхоум царила привычно-непривычная суета, обыденная для всякой команды «Формулы», кроме разве что давно познавших дзен «Зауберов», но необычная для столь раннего времени — на часах было едва ли восемь утра. Инженеры с планшетами в руках обсуждали данные с тестов в аэротрубе, механики возились с деталями машин, а на экранах мониторов мелькали графики и цифры. Запах дорогого кофе смешивался с ароматом масла и резины, создавая ту неповторимую атмосферу, которую можно было найти только в боксах «Формулы-1».         Джордж прошёл в переговорную, где уже собралась команда. Тото стоял у доски, на которой были нарисованы схемы трассы и стратегии. Он выглядел сосредоточенным, но в глазах читалась усталость — сезон выдался напряжённым, его козырь, если не гоночный, то финансовый — Льюис — уходил, ФИА сходила с ума, и каждый уикенд был битвой не только на трассе, но и за её пределами.         — Я не знал про совещание, — отозвался Джордж с порога, предвосхищая вопросы и упреки. — Думал, мы начнем позже.        — Льюис должен был тебе сказать, что мы перенесли время, — продолжил Тото, в голосе чувствовалось лёгкое раздражение.        Джордж невольно вздрогнул и бросил короткий взгляд в сторону замершего у стены Льюиса. Тот стоял, скрестив руки на груди, и его взгляд был направлен прямо на Джорджа.       Точно, Льюис. Тот самый Льюис, существование которого Джордж игнорировал так старательно, что в какой-то момент поверил, что никакого тиммейта у него нет вовсе. Помогало и то, что Льюис не появлялся на заводе, не приходил на брифинги команды и даже сюда не торопился, прилетев, видимо, в ночь или рано утром. Видимо, поэтому совещание и перенесли — чтобы немного угодить их Черному Властелину, раз уж больше ни в чем не получается, да и не хочется.        — Я звонил, но у Джорджа должно быть что-то с телефоном, — не скрывая ехидства, протянул Льюис, заставляя щёки Джорджа невольно вспыхнуть от смеси стыда и злости. Да, он так и не вытащил Льюиса из чёрного списка и ничуть об этом не жалел. Но вот остальной команде об этом знать было не нужно.       — Джордж, разберись с телефоном, — строго велел Тото. — Льюис может опаздывать на совещания, ты — нет.        Джордж с трудом удержал лицо, заставил себя не кривиться — ясно, биг босс не в духе, не иначе как не без помощи одного сэра. Кивнул согласно, надеясь, что выглядело достаточно правдоподобно, а сам подумал — вот уж нет, торчать Хэмилтону в блоке до скончания веков.        Совещание началось с разбора данных телеметрии, цифры мелькали на экранах, голоса инженеров сливались в монотонный гул. Джордж кивал, делал пометки в планшете, даже задал пару вопросов по настройкам — всё как обычно. Но за этой показной собранностью скрывалась настоящая буря.        Каждый раз, когда Льюис что-то говорил, его голос обжигал кожу. Джордж ловил себя на том, что вслушивается в каждое слово, будто между строк можно было разобрать что-то важное. А потом прокручивал в голове тот вечер в Сильверстоуне: как Льюис вошёл в его номер, как его пальцы скользнули по коже, как он шептал его имя с такой интонацией, от которой всё внутри сжималось.       — На третьем секторе нужно быть аккуратнее с газом, — доносилось до сознания сквозь туман. — Джордж, ты согласен?       Он моргнул, на секунду потеряв нить разговора. Взгляды коллег были устремлены на него, а Льюис смотрел особенно пристально — будто видел насквозь.       — Да, конечно. Уменьшим нагрузку на заднюю ось в быстрых поворотах, — автоматически ответил он, надеясь, что звучит убедительно.       Тото что-то добавил насчёт стратегии на квалификацию, но Джордж уже не слышал. В памяти всплыло другое: как Льюис прижимал его к постели, как его губы обожгли шею, как он прошептал «Ты хочешь меня» — не вопрос, а констатацию. И ведь правда, хотел. До сих пор хочет, чёрт возьми.       — Джордж? — Тото повысил голос, и он вздрогнул. — Ты с нами?       — Да, простите. Просто думал о настройках. — Он резко провёл рукой по лицу, будто стирая навязчивые образы.       Льюис в углу комнаты едва заметно ухмыльнулся — как будто прекрасно все понимал, читал его мысли до единой. Джордж неслышно фыркнул, отвернулся, демонстративно включаясь в работу. Увы, зря — Тото уже переключил внимание на Эндрю, так что ему пришлось отойти, давая место главному инженеру.        А потом почувствовал на себе чужой взгляд, оглянулся — Льюис смотрел на него и на мгновение показалось что взгляд этот, полный заинтересованности, скользит по его обнаженным ногам. Он тряхнул головой, прогоняя непрошенные мысли — нечего питать себя ложными надеждами       — Почему Льюис на тебя так пялится? — склонившись к его уху, прошептал Аликс.        — Понятия не имею. Возможно, это старость, маразм, деменция… Не узнает? — съязвил Джордж, за ехидством стараясь скрыть смущение. Значит, ему не показалось, и Льюис… заинтересован? Да быть того не может.        Аликс хмыкнул.        — Я должен что-то знать о вас двоих?       — Нет, — пожалуй, слишком поспешно отозвался Джордж. Никому не надо знать, самому бы забыть! — Нет, ничего.        — Хорошо.        Окончания совещания Джордж ждал как манны небесной, и выскользнул за дверь тут же, утянув за собой Аликса, как только Тото закончил свою мотивирующую речь. Далеко уйти, впрочем, не успел.        — Джордж! — услышал он за спиной голос Льюиса. Первым желанием было сделать вид, что он ничего не слышал и пойти дальше, но рядом шел Аликс, а объяснять все ему пока не было ни времени, ни желания.        Нехотя он обернулся.        Льюис стоял напротив, такой же красивый, как и всегда, одетый в эти его безразмерные джинсы, которые с недавних пор начал копировать придурок Шарль. Все такой же далёкий.        — Поговорим? — и тут же, не давая ему шанса огрызнуться в ответ — нет, не будет Джордж с ним разговаривать, поговорили уже однажды так, что он до сих пор не может себя собрать! — воспользовался подлым приемом: — Аликс, могу я украсть у тебя Джорджа на минуточку?       — Да, мы уже закончили на сегодня, — отозвался этот предатель, и прежде, чем Джордж успел среагировать, намекнуть, хлопнул по плечу. — Я пока встречусь с Патриком, он хотел обсудить со мной программу тренировок для Алекса, буду у него. Тебе сегодня нужно успеть пообедать до часа, позвони мне, как соберешься.        Джорджу оставалось только кивнуть.        Когда Аликс отошёл достаточно, чтобы не смочь услышать беседу, обещавшую быть занимательной для любого постороннего, Джордж заставил себя вернуть внимание Льюису.        — Мы уже обсудили стратегию с командой, мне добавить нечего, — бросил он, надеясь, что по нему видно, насколько он жаждет всяких там разговоров. Точнее — не видно, потому что кончики пальцев всё ещё кололо от желания прикоснуться, а ноги будто вросли в свежий асфальт трассы.        — Джордж.        — Что тебе нужно от меня, Льюис? — не выдержав, огрызнулся Джордж.        — Давай поговорим как взрослые люди, Джордж.        Джордж дернул бровью, сложил руки на груди, — он это сейчас серьезно? Нет, то есть да, он, кажется, серьезно, но какого, собственно, черта? Они уже все друг другу сказали, даже больше, чем хотелось бы, и сделали тоже…       Но вдруг.        Просто, сука, вдруг.        — Ладно, говори.        — Не здесь, — мотнул головой Льюис. — Даже у меня не хватит денег, чтобы заплатить нетфликсу, если окажется, что они натыкали свои гребаные микрофоны повсюду. В моторхоуме сейчас никого, и там точно нет камер сейчас.        Проблема гонок — в катастрофической скученности. Никой возможности остаться наедине с собой, никакого уединения, все и всё друг про друга знают, а сплетни распространяются с чудовищной быстротой.        — Ладно. Иди первым. Я приду.        — Джордж.        — Приду, сказал же!        Льюис примирительно вскинул руки.       — Ладно, извини, — он отошел, направился было обратно в моторхоум, но повернулся. — И вытащи меня уже из черного списка, а то скоро это будет сложно объяснить.        Джордж на это фыркнул и выставил средний палец. И полез за телефоном.        Торопиться он не стал — во-первых, обойдется, во-вторых, не хотелось вызывать лишних подозрений. Хотя кто знает, возможно его шатание вокруг офиса и болтовня с Мэри, что готовила сотрудникам кофе, выглядели еще более подозрительно. Возможно, ему стоит пролечить свою паранойю и голову в целом.        Когда задерживаться еще сильнее стало совсем уж неприлично, на телефон прилетело сообщение: «Я у себя. Поднимайся».        Джордж скривился. Конечно, он «у себя». В переговорной или любом другом офисе моторхоума ровно столько же уединения, как и в отведенных каждому гонщику комнатках. Для разговора с глазу на глаз подошла бы любая, достаточно просто запереть дверь. Но это же Льюис, его величество принимает только в своих покоях! Тянуть время дальше смысла не было. Это уже просто-напросто неприлично, а Джордж всё же был слишком хорошо воспитан.       Оказавшись перед нужной дверью, он малодушно замер. Он всеми силами старался избегать Льюиса, не смотреть, не слышать, не замечать, а сейчас останется с ним один на один. От этой мысли что-то то ли трусливо, то ли предвкушающе сжалось внутри, и непонимание, чего из этого было больше, вдруг разозлило, дернуло под руку.         — Комната с кроватью, как мило, — едко протянул Джордж, за язвительностью силясь скрыть внезапное смущение. И чего только пытался успокоить себя перед дверью. Только увидел Льюиса, как все насмарку. Соображать здраво, находясь в одном помещении с ним, так близко, получалось едва ли. — Как в прошлый раз разговаривать будем?       — В прошлый раз тебе, кажется, все понравилось, — не остался в долгу Льюис.       Щеки моментом вспыхнули, и Джордж поспешил отвернуться. Понравилось. Но в этом он не признается ни за что в жизни.         — Да пошел ты.       — Джордж.        — Ну что? — всплылил он, сам же вздрогнул от звука собственного голоса — стены здесь буквально из говна и картона, услышат даже те, кто этого не хочет. Усилием воли заставил себя понизить голос, продолжил: — Что тебе ещё от меня нужно? Поговорить? Хорошо, давай поговорим. Я первый — ты бросил меня. Снова! Всегда меня бросаешь, а потом делаешь вид: ничего не случилось, идёмте, сыграем в пейнтбол!        Ну вот, он сказал это. Снова признался в том, в чем признаваться нельзя — в своей обиде, начавшейся ещё до всего этого, в блядском феврале, когда Льюис и впрямь… бросил его. Бросил всех их, всю команду, в угоду собственным желаниям, ради мечты об очередном титуле, хотя у него их и так уже больше, чем это вообще прилично.        Не стоило говорить этого, но рядом с Льюисом его самообладание всякий раз давало трещину. Хотелось закричать, закатить банальную истерику, обвинить его во всех грехах разом, а после — позорно разрыдаться, уткнувшись в чужое плечо. Глупое детское желание.        — Я не бросал тебя, Джордж, — возразил Льюис спокойно, будто и впрямь с ребенком разговаривал. — Я ушел на пробежку, как делаю это каждый день, о чем ты прекрасно знаешь. И вернулся после. Хотел поговорить, но ты уже успел напридумывать себе всякого и включил обиженную принцессу.        — Ну вот и поговорили, — Джордж криво усмехнулся. — Я — обиженная принцесса и истеричка, а ты у нас герой. Как и всегда. У тебя всё?        Он развернулся, шагнул к двери, хотя внутри всё пекло от желания остаться. Выслушать, поверить. Дать себе ещё немного времени для иллюзии — что Льюису не всё равно, что произошедшее не было случайностью, что ему… понравилось. Что он задевает его не из неприязни, не из желания, собственно, задеть, а просто так защищается, потому что ему тоже неловко. Потому что он помнит.        Это была бы самая большая ошибка в его жизни, но как же этого хотелось.        — Джордж, прекрати, — с нажимом произнес Льюис. — Я не пытаюсь выставить себя героем, я лишь пытаюсь донести до тебя, что всё это — одно большое недоразумение, из которого нам нужно как-то выйти, — он приблизился, Джордж почувствовал, как шеи почти неощутимо касается его дыхание. — Я был неправ, хорошо? И прямо сейчас я пытаюсь… всё исправить, а ты не даешь мне и шанса.        — Что тут можно исправить? Просто не оставаться было бы честнее, чем… вот так. Будто я очередная твоя шлюха.       — Со своими шлюхами, как ты выразился, я даже кофе не каждый раз пью. Видимо поэтому и не оценил масштабов драмы.        Драма? Так вот как он всё это воспринимает? Пока Джордж не находил себе места, плавал в киселе из эмоций, воспоминаний, желаний, обиды, Льюис просто считал, что он… драматизирует? А Джордж сам виноват в том, что ему было так плохо?        — И что же заставило тебя… переоценить? — ядовито процедил он, даже не трудясь это скрывать. — В Спа ты даже смотреть на меня не мог. Что изменилось? Африканские шаманы подсказали? Ретроградный Меркурий? Или это тебя так мои шорты впечатлили?        Последнее он ляпнул ненароком, просто вспомнились давние шуточки паддока о футфетише Хэмилтона. И почти физически ощутил скользнувший по ногам взгляд. Такой же, как он чувствовал на себе во время планерки. Долгий, изучающий, от которого по коже прошлась волна мурашек. Шорты, может, Хэмилтона и не впечатлили, а вот его голые ноги — точно да. Желая убедиться, он, наверное, впервые с момента как зашел в комнату, посмотрел Льюису прямо в лицо.        Темные глаза смотрели внимательно и заинтересованно, так, будто ему действительно… нравилось. То, что он видит. Нравился он сам, и даже отнюдь не в контексте партнера по гонкам, предел его мечтаний. Нравился как любовник, как мужчина.        — Кара.        Джордж вздрогнул от хрипло прозвучавшего голоса и непонимающе уставился на Хэмилтона. Из головы почему-то напрочь вылетело, о чем идет речь.       — Не шаманы, — пояснил Льюис. — Она объяснила мне, что я мудак и не лечусь. Пришлось согласиться.       Джордж бы восхитился, честно. Этим долгожданным признанием Льюиса, мать его, сэра Хэмилтона, что он вовсе не святой, не идеальный. Этой попыткой разрядить обстановку, которая прямо сейчас была словно воздух в Сингапуре — тяжелый, душный, сырой. Но… Какого, блядь, вашу в душу мать? Джордж даже Алексу не стал говорить, а ведь он едва ли не с первых дней их знакомства в курсе его краша. Он бы понял. Отругал бы, но понял. А потом придумал как прикрыть его зад — на случай, если об этом станет известно кому-то еще. А Льюис не просто рассказал, но и обсудил все на стороне? Ах, точно, это же «недоразумение», и он разводит дешевую детскую драму. Кулаки сжались сами собой.       — Кара? — переспросил он, искренне надеясь, что ему послышалось, что он просто не так что-то понял, и быть может речь о матери Льюиса, Кармен, или о какой-нибудь психологичке с завышенным прайсом за повышенную же конфиденциальность.        Шансов было мало — фотки он видел, видел с кем напарник проводил свой отпуск. В нынешнем окружении Льюиса была лишь одна Кара и мысль о том, что она знает их маленький секрет и может растрепать совершенно посторонним людям… да что там, ближайшей желтухе, заставляла его паниковать. Дыхание мигом перехватило — мир Формулы консервативен во многих смыслах, но по части конвенционально правильных отношений — в особенности. Плевать, что узнают в паддоке, тут все про всех знают, мало ли кто что болтает, плевать на соцсети и треп в них. Но если сплетни выйдут за его пределы — это будет катастрофа.       Обличающие заголовки, вроде: «Джордж Рассел предпочитает авто и мужчин S-класса», «Джордж Рассел объезжает не только болиды» представились мигом и заставили  содрогнуться. Как будто мало ему дерьма про то, каким местом он заработал себе место в «Мерседес». Это святому Льюису Хэмильтону можно всё, ему простят что угодно, а вот Джорджа ждёт очередная грязь, оскорбления и ненависть.         — Кара Делевинь? Ты рассказал ей? Ты сказал ей, что мы… — он задохнулся, оказавшись вдруг не в силах выдавить из себя обыденное, в общем-то словечко. — Любимице всей британской прессы?        — Джордж, — непонимающе моргнул было Льюис, но потом, видимо, сообразил. — Она моя подруга и никому ничего не скажет, за это я ручаюсь. Никто из моих друзей никогда не станет трепаться о моей жизни. Как и твои.        — Они не знают, Льюис. Мои друзья. Я не сказал.  — говорить получалось только так, отрывисто, едва выдавливая из себя каждое слово — страх костлявой рукой сжал вдруг горло. — Мне было так больно. Но я не сказал. Никому. Ни маме, ни сестре. Ни Алексу. Никто не знает.        Внезапно комната показалась слишком маленькой, воздух — густым, липким, как будто его вдыхаешь через тряпку. Ладони вспотели, пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в кожу, но он даже не почувствовал боли.        — Джордж, успокойся, пожалуйста. Мне нужен был совет, как наверняка и тебе, и я его получил. Вот и все…        Голос Льюиса доносился будто сквозь воду — глухо, далеко. Он видел, как тот делает шаг вперед, но тело отказалось реагировать. В груди колотилось что-то горячее и тяжелое, сердце бешено стучало, будто пыталось вырваться наружу.        — Джордж. Джордж, дыши.       «Я дышу. Я дышу, черт возьми!» — хотелось закричать, но вместо этого он судорожно глотнул воздух и понял, что не может выдохнуть. Легкие горели, в висках пульсировало, перед глазами поплыли черные пятна.        Льюис положил руку ему на плечо, но Джордж дёрнулся, как от ожога — прикосновение, в любой другой момент ставшее бы желанным, сейчас казалось невыносимым. Он отшатнулся. Льюис успел поймать, утянул к кушетке, усадил, встал напротив, пальцами поймал подбородок.       — Посмотри на меня. — Джордж попытался сфокусироваться на его лице, но никак не выходило. — Дыши, детка.         Льюис коснулся его бедра, легкое движение, почти невесомое, но Джордж замер, сосредоточившись на этом единственном ощущении. Важны были только кончики пальцев, скользящие по коже выше колена, теплое прикосновение, которое медленно, но верно возвращало его в реальность. Дыхание постепенно выравнивалось, сердцебиение замедлялось, подстраиваясь под ритм этих гипнотических касаний.        — Вот так, — Льюис продолжал говорить тихо, пальцы скользили выше, немного подворачивая край шорт. — Ты в порядке.       Дыхание выравнивалось, мысли становились четче, но теперь уже не из-за страха — а из-за нарастающего тепла внизу живота. Джордж медленно поднял глаза, встретил темный, спокойный взгляд — и вдруг, неожиданно для себя, потянулся вперед. Льюис было замер, не отвечая, даже, вроде бы, попытался отстраниться, но Джордж подался ещё немного вперед, снова ловя его губы своими. Ответом стала ладонь, с подбородка перетекшая на затылок, притянувшая ближе. Поцелуй из робкого превратился в уверенный, затем в жадный. Льюис приоткрыл рот, язык скользнул по губам, вынуждая ответить тем же. Рука на бедре сместилась на внутреннюю его сторону, обжигающе горячая. Джордж глухо застонал, когда пальцы Льюиса снова сдвинулись вверх по чувствительной коже, на этот раз выше, ближе к члену, что уже настойчиво напоминал о себе.       Он толкнулся бедром навстречу прикосновению, и Льюис наконец коснулся его через ткань шорт, ладонь плотно обхватила, сжала —        — Нет! — Реальность накрыла как ледяной душ, Джордж резко отстранился, оттолкнул его.        Льюис смотрел на него с немым вопросом, рука замерла в воздухе, как будто не решаясь убрать окончательно.        — Только не снова, — Джордж вытер рот тыльной стороной ладони, больше от нервной привычки, чем от реального желания стереть следы поцелуя. — Нет. Ни за что.        Он видел, как Льюис медленно опускает руку, как его лицо становится непроницаемым.         — Джордж.       Тишина повисла между ними, тяжелая и неловкая. Джордж сжал кулаки, чувствуя, как жар постепенно уходит, оставляя после себя только пустоту и горький привкус на языке.       — Мне нужно... Мне нужно идти.         Он метнулся к двери, потянул ручку на себя.        — Разберись уже, чего ты от меня хочешь, — прилетело в спину, заставило хлопнуть дверью так сильно, как это не дозволялось в приличном обществе.        Один бог знает, как только у него хватило сил, чтобы выбраться из морторхоума не бегом, не споткнуться, не сбить кого-нибудь с ног и не вызвать вопросы. Едва оказавшись на улице, Джордж потянулся за своим телефоном, дрожащими пальцами кое-как отыскал нужный контакт.        — Ты у себя? Свободен?       — Да, я в номере, — отозвался Алекс на другом конце. — Что-то случилось?       — Нет. Да. Я зайду сейчас.        Ответа он дожидаться не стал, сбросил звонок тут же, прежде чем, едва ли не срываясь на бег, направиться к отелю.        Джордж нервно постучал в дверь номера Алекса, тут же услышал быстрые шаги изнутри. Дверь распахнулась, и перед ним появился встревоженный Албон в растянутой футболке Вильямс и трениках.        — Джордж? Что случилось? — Алекс окинул его взглядом, сразу заметив неладное.         — Льюис. Льюис случился, — выдохнул Джордж, чувствуя, как подводят ноги, как рассеиваются буквально все оставшиеся силы. Алекс мгновенно раскрыл объятия, и он буквально рухнул в них, пряча лицо в его плече.         — Что вы опять не поделили?  — Алекс похлопал его по спине, втянул в номер, ногой захлопнул дверь и лишь затем отстранился, чтобы лучше разглядеть его лицо.         Злое веселье накатило тут же. Джордж улыбнулся, хмыкнул:         — Постель. Мы переспали, Алекс.         Алекс замер.       — Что, прости? У меня, кажется, какие-то проблемы со слухом, будь любезен, повтори.         — Меня трахнул чертов сэр Льюис Хэмилтон.         — Сейчас?! — Алекс окинул его внимательным взглядом, видимо, что-то понял и мотнул головой. — Так, нет, точно не сейчас, отматываем обратно. Но не так давно, да?  — Джордж кивнул. — М-м, но разве это не то, чего ты хотел?         — Нет, нет, Алекс, я не хотел. То есть, да, но… — Джордж провел рукой по лицу, сжимая веки, словно пытаясь стереть воспоминания. Алекс подтолкнул его к кровати, усадил, сел рядом.         — Что-то пошло не так? Тебе не понравилось? — его голос стал жестче. — Он что-то тебе сделал? Что-то против твоей воли?        — Нет. Нет, ничего такого. Это был лучший секс в моей жизни, Алекс, — выдохнул Джордж и тут же сжался, как будто слова обожгли его изнутри. Ему было стыдно за них, за то, что они были правдой.         — Тогда что с лицом? Джордж, не молчи, твою мать! — он потряс его за плечо, а потом вдруг поднялся, лишая своего тепла. — Так, понятно. Воды?       Джордж кивнул, но в тот момент, когда Алекс отвернулся, чтобы налить воды в стакан, что-то внутри него надломилось. Губы задрожали, глаза обожгли предательские слезы. Он попытался зажмуриться, сдержаться — но было уже поздно.         Первая слеза скатилась по щеке, оставив после себя горячий след. Потом вторая. Третья.         — Эй... — Алекс обернулся со стаканом в руке и замер, увидев его лицо. — Ох, черт.         Джордж попытался отвернуться, смахнуть слезы тыльной стороной ладони, но они текли уже безостановочно, как будто прорвало какую-то плотину.         — Прости, — он выдавил из себя хрипло, голос предательски дрогнул.         Алекс молча поставил стакан прямо на пол, сел рядом и обнял — крепко, без лишних слов.         И тогда Джордж окончательно разрыдался.         Всё вырвалось наружу — обида, стыд, нелепая надежда, которая теперь казалась такой глупой. Он вцепился в футболку Алекса, как когда-то в детстве хватался за маму после ночного кошмара, и просто дал волю слезам и словам.         — Он ушел. В Сильверстоуне. Он пришел ко мне после гонки. Поговорить и… Он сам, это не я. Я не просил, не намекал, он сам. Он это начал, не я.  Но мне так хотелось! Так сильно и мы… Всё было хорошо. Я думал… Думал, ему тоже.        Алекс застыл, переваривая сказанное. Обнял крепче. Уточнил:         — Погоди, я правильно понимаю? Он трахнул тебя, а потом ушел и даже не позаботился о тебе?        — Да. Нет! Я спросил, и он сказал, что останется. Он не обязан был. Мог просто сказать. А утром… я проснулся, и его не было. Мне было так больно, Алекс. Лучше бы он сразу. Я бы понял. Просто «спасибо». Или даже «давай забудем». Я бы понял, это было бы честно, я бы не… не надеялся.          — Ты не пытался поговорить после? Ну или хотя бы дать в морду? Я бы дал, честно.        Джордж фыркнул сквозь слезы, на мгновение представив ту картину, и мотнул головой, уткнулся мокрым лицом в его плечо снова.        — Я не мог. Мы пытались… в Будапеште. Но я не мог тогда. Боялся, что… как сейчас, что расплачусь. Он сам подошел, а я наговорил ему всякое, я знаю, не стоило, но я правда не мог. Потом подумал, что надо было не так… Я хотел после Спа. Так хорошо всё складывалось, тот уикенд, та гонка. Я подумал, что он захочет, будет в настроении, а он… Даже не посмотрел на меня, когда мы были на подиуме, а потом…        Джордж всхлипнул, пытаясь успокоиться, но слезы никак не желали останавливаться, а голос дрожал, когда он продолжил:       — Сегодня... он позвал меня к себе. Сказал, что хочет поговорить. Это было «недоразумение», вот что он сказал. Что хочет «всё исправить». — Джордж горько усмехнулся. — И ни одного «прости». Только пустые слова про то, как я «драматизирую» ...  Как будто... как будто я сам во всём виноват.       Он резко поднял глаза на Алекса:       — А потом вдруг выяснилось, что он рассказал всё Каре. Просто взял и обсудил наш секс со своей знаменитой подружкой. Как будто это какой-то ебаный кейс для разбора за бокалом вина.       В комнате повисло молчание. Алекс тяжело вздохнул, встал и поднял забытый стакан с водой:       — Пей. Медленно.       Джордж послушно сделал несколько глотков, дрожащими руками сжимая стакан. Вода казалась невероятно холодной после жара его слез.       — Я запаниковал. Мне стало так страшно. Я… я не знал, что делать. Представлял заголовки, этих уёбков из прессы, всю эту грязь… — Голос сорвался. — Меня просто выключило. Я не мог дышать, не мог думать. А потом мы… мы поцеловались, и я…        Алекс глухо выругался, поставил стакан на тумбочку с таким звонким стуком, что Джордж вздрогнул. Он накрыл лицо ладонью, уже и не пытаясь прогнать эти воспоминания, ощущения — мягкие умелые губы, их знакомый до боли вкус, руки, которые уже знали, как касаться, пальцы Льюиса под шортами, горячая ладонь, сжимающая его через ткань.        — Вот же блядь, — Алекс провел рукой по волосам. — И вы опять?..        Джордж мотнул головой.        — Я ушёл. Потому что если бы остался… Он пытался что-то сказать, но я...  — он замолчал. — Если бы остался, перестал бы себя уважать. Но… Алекс, мне так хотелось, — Джордж зажмурился, закрыл лицо уже обеими ладонями. — Я такой идиот.        — Нет.  То есть да, ты идиот. — согласился Алекс, но в голосе не было ни капли осуждения. — Но… твоя любовь не делает тебя виноватым. Черт, как жаль, что нельзя выпить!       Он пересел, мягко коснулся запястий, заставляя посмотреть на себя. Джордж послушался, хотя и было тяжело — слёзы, кажется, таки закончились наконец, и теперь к нему понемногу возвращался стыд. За свою слабость, за эту истерику, за то, что он опять…       — Нет. Нет, не смей загоняться, всё нормально, — правильно всё понял Алекс, подпустил строгости в голос. — Послушай, тебе, возможно, сейчас не понравится, что я скажу. И если что, знай, я на твоей стороне, что бы ты ни решил. Но мне кажется, вам стоит поговорить. Нормально, спокойно, быть может, нажравшись или накидавшись успокоительным, но стоит. Ты любишь его, он тебя… ну, как минимум хочет, я думаю. Впереди куча гонок, он никуда не исчезнет, ты никуда не исчезнешь, даже когда сезон закончится. Вам нужно это как-то разрешить.        — Что, если я… не хочу его любить?  Хочу забыть всё. Мне же было нормально, — прозвучало жалко, будто он не Алекса, а себя пытался в этом убедить и сам же себе не верил. — До того, как мы… как я узнал, каково это — с ним. Мне было нормально, Алекс.       — Ты прекрасно знаешь, что это работает не так. Поговори с ним. Подеритесь или, не знаю, потрахайтесь — только предохраняйтесь, дети мои, — Джордж фыркнул — Алекс всегда Алекс. — Иначе ты двинешься. Только представь те заголовки!..       — Ой нет, нет, давай не будем про заголовки, — скривился Джордж.       — Успокойся, — Алекс погладил его по руке, сжал ненадолго плечо. — Я понимаю, почему ты запаниковал. Но серьезно, наш Черный Властелин годами трахается с кучей женщин и, полагаю, не только женщин, и ничего. Зуб даю, он уже выписал Каре три договора о неразглашении. А в каком-нибудь подземелье в Колорадо еще и флешку с компроматом хранит, на всякий случай. Тем более, мне-то ты тоже рассказал.        — Но после него же!       Алекс насмешливо наклонил голову.       — Из мести?..       — Немного, — сознался Джордж и нашел в себе силы улыбнуться в ответ, чувствуя, как наконец-то начинает дышать свободнее. Хотя бы потому, что теперь он не один. — Ладно. Я разберусь. Но... можно я пока побуду тут? Не хочу пока… Потом мне надо пообедать с Аликсом, и я уйду.        — Ерунду не городи. У меня тренировка вечером, так что можем хоть весь день валяться и тупить в тиктоки про котиков. А обед закажем сюда, не думаю, что Аликс с Патриком будут против.        — Обнимашки в кровати?        Алекс неопределенно пожал плечами и расплылся в улыбке:       — В детстве тебе помогало. — Алекс вдруг принюхался и брезгливо сморщился. — Только ради бога прими душ сначала, — ты весь в слезах и.… в общем, воняешь горем по-королевски. И я, теперь, кажется, тоже.        — Эй! — демонстративно обиделся Джордж и, не удержавшись, врезал ему по плечу кулаком. — В душ я с тобой не пойду, если что.       — Фу, боже! Одно это предложение омерзительно…       — Ты из Таиланда, тебе ли говорить об омерзительном, засранец!       — Сказала принцесса страны-колонизатора!              ***              Джордж ненавидел Монцу. Ненавидел её широкие прямые, на которых его машина неизбежно теряла время, ненавидел её шумных, фанатичных болельщиков, которые смотрели на него, как на предателя, лишь потому, что он не носил красный комбинезон. Но больше всего он ненавидел Италию в целом — эту страну, которая так любила Льюиса, словно он был её потерянным сыном. А теперь, когда Льюис официально переходил в «Феррари», всё стало ещё хуже.         Он сидел в укромном уголке паддока, за столиком у кафе, которое обслуживало только персонал команд. Здесь было тихо, никто не мешал, и можно было спокойно скрыться от назойливых камер и журналистов. В руках он держал телефон, на экране которого транслировалось интервью Льюиса и Шарля Леклера.         Льюис привычно мягко улыбался, отвечая на вопросы журналистов, шутил, и в целом выглядел так, будто готов перейти в “Феррари” уже завтра, если бы разрешили. Это злило, конечно, потому что какого, собственно, хуя, такой счастливой рожи у него Джордж не видел последние года два.        Но куда больше злил чертов Леклер. Диван, который им выделили был, конечно, не слишком большим, но не настолько, чтобы не хватало места для тощей задницы Шарля. Он сидел совсем рядом, неприлично близко, будто его примагнитило, глаза буквально светились, когда он смотрел на Льюиса. Он смеялся над каждой его шуткой, кивал, соглашался, и даже слегка касался его предплечья, будто случайно. Джордж стиснул зубы.         «Течёт, как сучка», — подумал он, прокручивая видео дальше. Шарль говорил что-то о том, как рад работать с Льюисом в следующем сезоне, как многому у него научится, что это будет «невероятный опыт». Джордж фыркнул. Да, конечно. Опыт. Особенно если Льюис решит, что Шарль тоже заслуживает «недоразумения».         Он выключил видео и швырнул телефон на стол.         — Выглядишь так, будто готов кого-нибудь убить, — раздался знакомый голос.         Джордж вздрогнул и поднял голову. Перед ним стоял Алекс, держа в руках две кружки с кофе.         — Вот, — он протянул один из них Джорджу. — Кажется, тебе нужно.         — Спасибо, — буркнул Джордж, принимая стакан. Горячая кружка обожгла пальцы, но он даже не моргнул.         Алекс сел напротив, внимательно изучая его лицо.         — Опять Льюис?         — Нет, — солгал Джордж, но тут же понял, что это бесполезно. Алекс всегда видел его насквозь.         — Ага, конечно, — Алекс покачал головой и сделал глоток кофе. — Ты даже не представляешь, как тебе повезло, что я не делаю ставки.         — О чём ты?         — О том, что ты пялился в телефон, как будто он твой заклятый враг. И, учитывая, что сегодня Льюис давал очень занимательное — нет — интервью с Леклером... — Алекс ухмыльнулся. — Ну, знаешь, два плюс два.       Джордж нахмурился.         — Мне просто не нравится Монца. Ненавижу это трассу.       — А что с ней не так? Скорость, адреналин… Все лучше унылого Монако, где тащишься, как в очереди к статуе Будды в Китае.        — Одни прямые и пара поворотов, — проворчал Джордж. — Скучно. Как будто гоняешь по автостраде. Никакой борьбы, только тайминг и надежда, что у тебя хватит топлива до финиша.       Он замолчал, вспоминая одну из прошлых гонок. Тогда он финишировал пятым, но ощущение было такое, будто проехал не гонку, а долгую монотонную тренировку. Никакого драйва, никакого азарта — только цифры на табло и бесконечные прямые, на которых даже обгоны казались формальностью.        Монца — легенда, священное место для любого гонщика. И каждый раз, когда он выезжал на эту трассу, его накрывало чувство, будто он всего лишь маленькая часть чего-то огромного и недостижимого. Как будто его собственные амбиции терялись в тени тех, кто уже оставил здесь свой след.       Особенно Льюиса. Он зажмурился, пытаясь выкинуть из головы эти мысли. Но они возвращались, как назойливые мухи: Льюис любил Монцу. Льюис выигрывал здесь. Льюис знал каждый сантиметр этой трассы, как свои пять пальцев.       А он? Он просто проезжал её, стараясь не отстать.       — Ну, не всем же нравятся трассы, где надо считать каждый сантиметр, — усмехнулся Алекс. — Но давай снимем этот рамен с моих ушей. Ревнуешь?       — Не выдумывай. Мне правда не нравится тут.        — А я не люблю брокколи, но не смотрю на неё с таким выражением лица, будто она только что украла мою девушку.         Джордж вздохнул и откинулся на спинку стула.         — Ладно. Да, я смотрел их интервью. И да, Шарль ведёт себя как...         — Как ты в свои двадцать? — подсказал Алекс.         — Я никогда не был таким очевидным!         Алекс рассмеялся.         — О, прости, забыл, что ты мастер скрытности. Прям как шпион из плохого фильма.         Джордж скривился, но не стал спорить. Вместо этого он сделал глоток кофе, пытаясь успокоить злую дрожь в руках.         — Он даже не скрывает, — пробормотал он. — Течет по нему, как сироп по панкейку, за отпуск подписался на всю его банду. Весь паддок уже понял, что он втрескался в Льюиса.         — А Льюис?         Джордж пожал плечами.         — Кто его знает. Может, ему нравится внимание. Может, он уже планирует, как будет «исправлять недоразумение» с Шарлем.         Алекс покачал головой.         — Успокойся. Наш мсье Эклер не в его вкусе, и не только потому, что у него нет таких ног, как у тебя. Поговорите уже, эта арка становится слишком затянутой.        — И что, по-твоему, это изменит?       — Не знаю. Но точно будет лучше, чем вот это. — Алекс ткнул пальцем в его телефон, где застыл кадр с улыбающимся Льюисом.       Джордж вздохнул и погасил экран.       — Ладно, — наконец сказал он. — Допустим, ты прав. Но как я к нему подойду? Что скажу? Что мне, блядь, делать?         — Для начала — перестать смотреть интервью Леклера. А потом... просто спроси, чего он хочет.         — Легко сказать.         — Кто сказал, что мне легко? Я в первый раз, знаешь ли, подрабатываю сводником.        Джордж фыркнул и закатил глаза. Он знал, что Алекс прав. Но страх снова разочароваться, сделать что-то… не то — был сильнее.         — Хорошо, — прошептал он. — Я подумаю.         Алекс кивнул и встал.         — Отлично. А теперь идём, тебе через полчаса красоваться перед спонсорами, а мне — делать вид, что наша машина не собирается развалиться на ходу. И, пожалуйста, постарайся не выглядеть так, будто тебя только что бросили.         Джордж фыркнул, но последовал за ним. Монца ждала. И, как ни крути, ему предстояло пройти через это.       Весь следующий день он настраивался на разговор с Льюисом, но времени подойти все никак не находилось. То совещания, то пресс-конференции, то всякая спонсорская муть. Пришлось отложить разговор до первой практики — пока механики будут готовить машины, можно будет перекинуться парой слов в раздевалке, если не полноценно, то хотя бы договориться встретиться где-нибудь после.        — Джордж? Ты рано, — услышал он голос Тото, когда вошел в свой бокс.       — Практика через час, — непонимающе отозвался Джордж. Даже на часы глянул — нет, он не перепутал часовой пояс, стрелки замерли ровно на двенадцати часах.       — Ты сегодня не едешь, Джордж, ты забыл? Кими будет практиковаться на твоем болиде.         Джордж нахмурился. Эта информация как-то ускользнула от его внимания. Да, он помнил, что сезон плавно двигается к своему завершению, а они обязаны обкатывать новичков дважды в год, но был уверен, что юниора посадят в болид уже под самый финал, как это делали остальные команды.        — С какой стати сейчас? Это же моя практика. И… разве ты не планировал отдать болид Льюиса? Они с этим, как его, Кими, ближе по росту и параметрам. Будет сложно подогнать мою машину под него, и обратно, и…       — Джордж, всё уже готово, — Тото положил руку ему на плечо, но Джордж тут же отстранился. — Он приходит в команду в следующем году. Я хочу посмотреть на них с Льюисом на одной трассе. Не переживай, с твоим болидом ничего не случится.         — Он разобьёт его за пять минут, — проворчал Джордж, но протестовать больше не стал. Когда Тото начинал говорить таким тоном, преувеличенно ласковым, это всегда означало, что разговор окончен и ничье мнение его больше не интересует.        Он наблюдал, как Кими, этот восемнадцатилетний выскочка, забирается в его машину. Мальчишка нервно улыбался, глаза горели азартом и страхом одновременно, а руки дрожат от волнения. Джордж видел это миллион раз, сам был таким — юниором, которые мечтают о «Формуле-1», но не понимают, на что подписываются.       Конкретно этого Джордж ненавидел — ведь именно он займёт место Льюиса, когда тот уйдет. Будет путаться под ногами, засядет в боксе — боксе Льюиса! —  а ему придется делать вид, что его это не раздражает. Что они отличные тиммейты, понимают друг друга с полуслова и вот это всё, что в современном мире называется химией.        Кими разбил машину уже через десять минут после начала практики.         Джордж стоял в боксе, наблюдая за экраном, когда машина Антонелли вылетела с трассы и врезалась в барьер. Раздался треск карбона, крики по радио, и через мгновение камера показала Кими, который выбирался из машины с трясущимися руками.         —  Жёлтые флаги, сектор два. Кими вылетел.         — Чёрт, — пробормотал Джордж. Болид было жаль.         Когда Антонелли вернулся, Тото тут же метнулся к нему, обнял участливо, принялся утешать, говорить, что ничего страшного не произошло, гладил Кими по спине. Его пальцы скользили по плечу, будто случайно, но слишком уж целенаправленно. Всё бы ничего, но что-то в этом жесте было... лишним. Слишком близко, слишком навязчиво. Кими выглядел растерянным, но не сопротивлялся.         Джорджа передёрнуло.         Он знал Тото давно. Был знаком его методами — давление, манипуляции в комплекте с почти отеческой заботой, которая лично для него ничем хорошим не кончилась. Но это... Ему не нравился Кими — слишком самоуверенный, слишком наглый, ещё ничего не добился, а уже ведёт себя как звезда, общается с Льюисом так, будто они уже друзья, хотя тот наверняка даже имени его не успел запомнить. Он не желал ему и капли удачи, и с тех пор, как узнал, что именно Антонелли станет его напарником, не ленился вслух подсчитывать при инженерах те миллионы, на которые он набьет им машины в следующем году. Но он все же был ребёнком, и да, пусть разбивается на трассе сколько угодно, но последнее, чего Джордж желал — чтобы тот попал в беду.         — Всё в порядке? — спросил он, подходя.         Тото резко отстранился, как будто его поймали на чём-то неприличном.          — Да, да, просто небольшая ошибка, — быстро сказал он. — Кими только учится.         Кими кивнул, но глаза его были полны стыда.         — Прости, Джордж, — пробормотал он. — Я...         — Ничего, — Джордж резко махнул рукой. — Бывает. Всё равно мы не планировали побеждать в Монце.         — Джордж, — мигом нахмурился Тото, и он примирительно вскинул руки.       — Уже ухожу. И правда не стоило приходить так рано, лучше бы поспал.        Он отошёл, чувствуя, как гнев и отвращение смешиваются в нём, вышел из боксов, стиснув зубы. Нужно поговорить с Кими — предупредить, объяснить, что Тото не стоит доверять. Но как? Антонелли его не послушает. Малолетний выскочка, который незаслуженно получил место в «Мерседес», будет видеть в нём не союзника, а конкурента. Да и кто он такой, чтобы давать советы? Мальчишка явно боготворил Тото, видел в нем наставника и покровителя. Любые слова Джорджа он воспримет как ревность или попытку подставить босса.       «Ты просто боишься, что я окажусь быстрее тебя» — вот что подумает Кими и не то чтобы будет сильно не прав.        Джордж закусил губу. Единственный, кто мог бы помочь, — Льюис. Он знал Тото дольше, понимал его методы, и уж точно имел больше влияния на этого мальчишку, чем Джордж. Кими смотрел на Льюиса как на бога — это было очевидно даже по тому, как он заикался, когда тот просто проходил мимо.        Он дождался окончания практики, дождался, когда паддок начал пустеть, и направился переговорную — Льюис всегда застревал там после практик и квалификации, разбирал данные. Не ошибся — тот сидел в углу переговорной, уткнувшись в планшет, и даже не поднял голову, когда Джордж вошёл.        — Можно? — спросил Джордж, постучав костяшками пальцев по дверному косяку.        Льюис вздрогнул и наконец оторвался от экрана.        — Джордж. — Его голос был нейтральным, но в глазах промелькнуло что-то — настороженность? Раздражение?        — Нам нужно поговорить.       — А, выбрал комнату без кровати, — не без ехидства напомнил тот, заставив скрипнуть зубами, но планшет отложил. — Но здесь есть стол. Уверен?       Когда-то Джордж услышал, что сердце гонщика — как его болид, разгоняется до сотни за секунду. С настроением, видимо, это работало так же. Вспышку злости он подавил с трудом, на мгновение даже забылось, зачем он сюда пришел — хотелось только высказать уже всё, что он думает о Льюисе Хэмилтоне, сэре и рыцаре, и его языке.        — Это не о нас. На этот раз.        Льюис даже приподнял бровь в удивлении, но снова ехидничать не стал. Вздохнул, и откинулся на спинку кресла.       — Садись.        Джордж закрыл за собой дверь и опустился на стул напротив. Комната была маленькой – стол, пара кресел, экран с данными телеметрии на стене. Запах кофе, перегретой электроники и чего-то химического – может, чистящего средства.       — Малолетка, то есть… Антонелли. Ты видел их с Тото?        Льюис нахмурился.        — Я видел, как он утешал его после аварии. Но я был занят, да и Тото у меня сейчас не в приоритете, если честно. Что-то случилось?        — К черту такое утешение, вот что, — всплылил было Джордж, но снова запоздало вспомнил, какие тонкие в моторхоуме стены. Сжал кулаки, чтобы успокоиться. — Это было не просто утешение. Ты знаешь, как он работает. Он не просто так решил посадить Кими в мой болид. Он хочет его… приручить. И я боюсь, что дело не только в гонках.        Льюис замер. Его пальцы застыли на столе, чуть сжались.       — Джордж... — Он провёл рукой по лицу. — Ты уверен, что не преувеличиваешь? Да, Тото… не самый приятный человек, но не станет стрелять себе в ногу подобным. Может, ты просто...         Льюис посмотрел на него прямо, внимательно, остро. Его тёмные глаза изучали Джорджа, будто пытались разглядеть что-то за его словами.       — Что? Ревную? — Джордж резко встал, стукнув ладонью по столу.  — О, блядь, только ты не предъявляй мне эту хуйню. Мне плевать на Антонелли. Но он ребёнок, и ему не место в таких играх. И… ладно. Ладно, хорошо, я преувеличиваю, но… всего остального это не меняет. Ты сам не раз говорил, что Тото любит контролировать своих гонщиков. Знаешь, как он это делает. Антонелли восемнадцать, Льюис! Он ничего не понимает, Тото для него — бог, наставник, отец-команда. И я не хочу, чтобы он…         — Чтобы он что? — Льюис посмотрел на него прямо, внимательно, остро, прищурился спустя мгновение, будто что-то разглядев.       — Я не знаю! Но это выглядит не так, как должно!         Джордж провел рукой по лицу. Как объяснить то, что он видел? Как описать это чувство – липкое, неприятное, когда Тото касался Кими?       — Ты беспокоишься за него.         — Да.         — Джордж, я чего-то не знаю?        О, ты много не знаешь, — горько усмехнулся Джордж про себя. И не узнаешь впредь, потому что…         «Потому что я знаю, каково это», – думал он. «Потому что когда-то я тоже верил, что Тото – наставник, друг, почти отец. А потом залип в этой паутине и никак не могу выбраться».       — Нет. Просто я знаю, что такое быть молодым и верить, что тебя ценят. А потом узнавать, что все ставки в команде сделаны не на тебя, что бы ты ни делал.        Льюис замер. Его лицо стало непроницаемым, но в глазах что-то изменилось — будто Джордж нажал на невидимую кнопку.        — Хорошо. Допустим, ты прав. Что ты от меня хочешь?        — Поговори с Кими. Предупреди его. Он тебя послушает.        — И что я ему скажу? «Держись подальше от нашего босса, он тебя сожрёт»? — Льюис усмехнулся, но без радости.        — Скажи... — Джордж замялся. — Скажи, что в этой команде нужно уметь говорить «нет». Иначе он станет ещё одной пешкой. Как я.        Льюис резко поднял глаза.        — Ты не пешка.        — Нет? — Джордж горько усмехнулся. — Тогда почему я до сих пор делаю всё, что он скажет?       Льюис изучающе посмотрел на него, затем кивнул.         — Хорошо. Я поговорю с ним.         Джордж почувствовал, как напряжение немного спало.         — Спасибо.         Они стояли в неловком молчании. Джордж понимал, что сейчас должен уйти — они сказали всё, что нужно. Но ноги не двигались. Он с трудом заставил себя повернуться к двери, но Льюис вдруг окликнул его:        – Джордж.       – Что?       – Мы еще не закончили.       Джордж кивнул.         — Я знаю.         Джордж вышел, прикрыл за собой дверь, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Они снова отложили этот разговор. На этот раз потому, что есть вещи поважнее их личных драм.