Передышка

— Что-то нашел? Куруфин не удивляется, когда слышит голос брата. Он не заметил его шагов, однако незадолго до этого сам открыл двери для рейнджера, пустил его на свой корабль. К чему удивляться, когда никого другого, кроме Келегорма, тут быть и не может? Потому, дочитав на светящемся экране строку с информацией совершенно бесполезной, до раздражающего, Курво толкается ногой об угол стола, оборачиваясь на сидении стула. С него глядит снизу вверх в лицо брата, подсвечиваемое голубым светом от множества дисплеев на его рабочем месте, и закидывает ногу на ногу, ведет плечом неопределённо. — Только тебя. А тут не особо словишь сигнал, даже с моим оборудованием, — Куруфин начинает, и не может не сетовать. — Ага, ну, — фыркает Келегорм и складывает руки на груди, щелкает пальцем по корешку книги. Среди компактного кабинета эрудита он крупный, высокий, неподходящий для этого пространства, в отличие от своего брата, вписавшего сюда себя идеально, — тебе не обязательно находить меня. Куруфин изгибает бровь и поднимается с места, шлепает его по кисти, чтобы не трогал книги. И так сильно устарелый источник информации, слабость Курво, от которой он не мог отказаться. И не мог дать испортить. — Нет, обязательно. И ты это знаешь, тебе тоже нужно делать передышки. Он ступает к рейнджеру вплотную, тянется к его лицу и утирает большим пальцем пятно с его щеки. Под взглядом Келегорма он почти чувствует себя жертвой дикого животного. И все же, игнорирует. Ничего он ему не сделает. Не он цель его охоты, долгой, быть может, бесконечной. Это правда нелегкое дело — угнаться за избранником эона Охоты, диким движением по наитию. Поэтому Куруфин научился оптимизировать маршруты — порой самыми неожиданными образами, поэтому его корабль удивительно компактен для принадлежащего эрудиту, что его самого спрашивают порой, не рейнджер ли он. Самый глупый вопрос во вселенной — ответ слишком очевиден при одном взгляде на владельца посудины. Курво потирает между пальцев жидкость, которую вытер с щеки брата под его непонимающий взгляд. Маслянистая, горячая, словно все еще хранит в себе жизнь, пытается размножиться даже выжатая из владельца… И пахнет приторной сладостью и железом. Вообще, теперь эрудит отмечает, что весь Тьелко так пахнет — невыносимо сладкой кровью. — Тварь Изобилия, конечно, кого еще ты мог убивать два дня кряду… — Три, гений, — перебивает Куруфина охотник, скалясь. Не то, чем он бы стал обычно гордиться, но, видимо, удовольствие от того, чтобы уличить брата в ошибке больше. И в ответ на это Курво только закатывает глаза, плотно поджимает губы, ощущая, как тёплые руки Тьелко ложатся на талию. Примечает, как сверкают его глаза тенью азарта. Или, может быть, это просто свет от электроники играет на ощущение. Пробегают мурашки пр спине, когда Куруфин слышит голос охотника слишком близко, прямо над ухом. — Живучая тварь попалась. Очень уж не хотела умирать: сколько ее ни режь, на куски не рви — только стонала, почти как в экстазе и цвела, набухала новыми кусками. А может это экстаз и был, хрен поймет эти извращения Яоши. Куруфин невольно жмурится, потому что образы сами лезут в голову от того, с каким упоением Келегорм описывает эту схватку, от того, как с рычанием его тембра ощущается сжатие пальцев на талии, словно как порвал он ту тварь, так сейчас порвет и его. — Ты звучишь так, словно эти извращения тебе очень даже понравились, — язвит в ответ Куруфин, пытаясь не дать рассыпаться самообладанию, пихает Келегорма в плечо. А тот только и хватает крепче. Попался. — Мне понравилось видеть, как под конец третьей ночи оно дергалось в последний раз, прежде чем заткнуться и замереть. Курво тоже замолкает. И тварь, созданная быть бессмертной мерзостью, погибнет под руками того, чья цель — убить. Кто будет добиваться этого неустанно и методично, пока само Изобилие не издохнет в крепкой хватке. Тихо. Только тихое гудение, едва уловимое, самих систем корабля. Куруфин знает, что Тьелко ждет его реакции. — Ты весь пропах им, — Куруфин бурчит, когда вдыхает глубоко и сладость, которую тварь оставила со своей кровью на Турко, бьет в ноздри, — пусти меня, а ещё это нихрена не возбуждающе, понял? Куруфин пихает брата в плечи, выворачивается из его хватки под задорный смех с его попыток. Конечно, он не пересилит. И оказывается на свободе только потому что Тьелко позволяет, хоть и виду и не подаст, что понимает это, только поправляет на себе одежду. И морщится. И от него теперь воняет этой слабостью. — Правда? А мне показалось, ты проникся, Курво. Он попадает в цель. Куруфин об этом не скажет. О том, что в его хватке бы только и стонать, что от экстаза, ночи напролет, как эта тварь, иногда настолько крепкой, что ласка от попытки убийства будет в опасной близости. — Помойся. И иди спать. Тебе нужен отдых, — он переводит тему и садится обратно на стул, недовольно глядя на Тьелко. Потому что не стоит говорить о другом, когда все, что нужно организму Келегорма — спуститься с острия азарта охоты, чтобы мгновенно уснуть. И Куруфин тут именно для того, чтобы напомнить об этом.