Зверь

Слышишь ли, слышишь ли ты в роще детское пение,

Над сумеречными деревьями звенящие, звенящие голоса,

В сумеречном воздухе пропадающие, затихающие постепенно,

В сумеречном воздухе исчезающие небеса?

Мерное постукивание поезда за неделю езды и три пересадки начинает бить по ушам. Сначала оно успокаивало и укачивало, потом перестало чувствоваться, но теперь, спустя четыре ночи в разных поездах, Армин уже подумывает смастерить себе беруши из ваты, даже зная, что это совсем не поможет. Он просто хочет в нормальную кровать. На боковой полке поезда можно представить, что ты совсем один, тем более, что окно настолько большое, что можно бесконечно растворяться в ночном небе. Юноша находит Большую Медведицу и улыбается мысли, что там созвездие было точно такое же, но сам Армин тогда и сейчас - совершенно разные. Поезд несётся через жилую зону, коротко бьёт в лицо каждый из фонарей, словно азбукой морзе. Вспыхивают в ярком свете тыквенно-рыжие волосы. Первое время он опасался брать места на нижних полках, забивался на верхние, укрывался с головой одеялом и одеждой - но теперь, спустя море и несколько часовых поясов, достаточно осмелел, чтобы сидеть у окна даже днём, не то что ночью украдкой посматривать на звёзды. Как засыпает, Армин не помнит. Просыпается он от грубых расталкиваний проводницы, что будит пассажиров, которым высаживаться через полчаса. Вернее, пассажира. Никому, кроме него, не нужно выходить на станции, где нет даже навеса, а остался лишь бетонный помост-плита, маленький, состоящий из всего одного блока и поросший мхом и травой, потому что жителей в городке, больше напоминающем большую деревню, отрезанном от других жилых пунктов мощной рекой с одной стороны, непроходимой чащей с другой, и бескрайними, но неплодородными полями, переходящими в горы, с третьей, осталось ничтожно мало. А те, кто остались, не имели за пределами этого городка ничего, ради чего можно было бы сесть на поезд. Повернувшись спросонья к стеклу, Армин вздрагивает, едва подавив желание отпрянуть. Ярко-рыжее существо, с густой россыпью веснушек по всем щекам, носу, лбу, и особенно под глазами, его до сих пор немного пугает. Но это хорошо, лучше, чем он мог бы мечтать. Волосы слегка сухие и жестковатые, их уже не пропустить через пальцы, как раньше, но эти перемены странным образом успокаивают. Того светлого и полупрозрачного Армина, что, постоянно оглядываясь, садился на утренний поезд, больше нет - он спрятался за новым цветом, бьющим по глазам. За окном поезда едва-едва можно различить тёмные контуры в утренней сизой дымке. Зимой везде светает поздно, но в этих краях, видимо, люди живут совсем без света - последние минут двадцать с обеих сторон пролетают только бесконечные высокие деревья, плотной чёрной стеной ограждающие поезд от того, что скрыто в глубине чащи. Не помогает даже кажущийся голубовато-серым снег, несмотря на раннюю весну лежащий везде толстым белым одеялом. Выходить туда не хочется - на станции даже нет освещения, так что приходится купить в поезде фонарь, а покосившийся знак с выцветшей краской оповещает о том, что рядом могут бродить дикие звери. Если бы не широкая колея от явно большой машины (видимо, фуры подъезжают сюда, чтобы забрать из грузовых поездов товары), Армин подумал бы, что и нет рядом никакого города, а остался лишь он, один-одинёшенек среди темноты, непроходимого леса и волков, только и ждущих, чтобы наброситься. Эти мысли совсем не помогают, когда, собравшись наконец с силами, Арлерт ступает на колею, не осмелившись даже зажечь фонарь, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание кого бы то ни было. И он даже не уверен, боится ли больше зверей или местных жителей. Дорога тянется долго. Армин готов закопаться с головой в снег каждый раз, стоит мимо пролететь птице и всколыхнуть снег, или ветке хрустнуть под тяжёлым сапогом. Снег припорошил маленькие деревца, и те вырастают перед глазами тучными людскими фигурами, отчего сердце взрывается и оседает брызгами на рёбрах. - Чёрт! - нога резко проваливается в сугроб, Армин взмахивает руками и летит лицом в снег, перевешенный тяжёлым рюкзаком. Он собрал не так уж и много вещей, но уместить всю свою жизнь в одну сумку - та ещё задача, особенно, когда не знаешь, где в итоге окажешься. Возможно, пролежать в сугробе до конца дней - не такая плохая идея, думает парень, прилагая недюжинные усилия, чтобы оттолкнуться от земли, отряхнуться от сыпучего снега и продолжить идти. Даже когда доберётся до города, гарантии, что удастся быстро найти хотя бы какое-то (о слове “приличное” Армин предпочёл забыть дня четыре назад) жильё, нет. Вряд ли в малонаселённом городке развит туризм, а посему и гостиниц, вероятно, нет. Будет огромным везением, если здесь проходит какая-нибудь большая дорога, и владельцы фур, утомлённые поездкой, предпочитают оставаться в специально для того существующем трактире. Арлерт содрогается, представив соседство с одинокими, пьющими от несправедливостей тяжёлой дальнобойной жизни водителями, но тут же запрещает себе думать в эту сторону. С негативным настроем ему даже уютный уголок покажется адом и быстро сведёт в могилу - но Армин не для этого бежал за сотни миль с таким трудом. Так что, когда на светлеющем наконец горизонте показываются аккуратные (и даже довольно большие) домики, он прибавляет шагу, хоть ноги уже горят от долгой и трудной ходьбы. Скоро можно будет купить кружку чая и что-нибудь горячее поесть, и один этот факт прибавляет боевого духа в дрожащее от нервов тело. Колея ведёт через несколько небольших складов и тянется к жилой части города. Обогнув красно-коричневый склад, собранный из жестяных листов, Армин идёт вдоль огромных тепловых труб, рядом с которыми рассыпано пшено для птиц и то там, то тут лежат аккуратные кучки костей для собак. За пару минут такого хода он даже отогревается, начинают слушаться онемевшие от холода пальцы. Армин глазеет по сторонам, запоминает расположение и число грузовых машин, припаркованных у жестяных коробок. Целых шесть - довольно много для городка, не удостоенного даже нормальной железнодорожной станции, но, может, через эту местность действительно проходит путь до более богатых торговых городов. Пройдя пару улиц, Арлерт останавливается у одного из зданий с каменным первым этажом и вторым - деревянным. Дорога рядом вычищена почти до земли, несмотря на ранний час, а вывеска “У Николо” с нарисованным рядышком пирогом намекает, что здесь можно поесть. Колокольчик приветливо звенит, когда Армину всё-таки удаётся сдвинуть тяжёлую дверь, но внутри, на его удивление, никого не нет - лишь горит несколько тусклых рыжих ламп над столиками, довольно грубо сделанными, но чистыми. - Эм… извините? - выходит довольно тихо, непрочищенное горло саднит. Парень мнётся на пороге, не смея сходить с коврика, и размышляет, будет ли это сильно невежливо, если бросить тяжёлый заснеженный рюкзак на пол. - Извините, здесь есть кто-нибудь? Было открыто! На более громкий крик из двери сбоку от барной стойки выходит высокий юноша со светлыми волосами. В руках у него маленькое полотенце, а спереди повязан простой белый фартук. Он окидывает гостя быстрым взглядом и слегка удивляется, что очевидно проступает на открытом добром лице. - Не из наших, не водитель, не шельма какая, - начинает перечисление, видимо, повар, - неплохо одет и лицо умное, - юноша думает ещё пару секунд, кидает взгляд за спину Армина, где над головой возвышается рюкзак. - Тебя как сюда занесло? А впрочем, не говори, ещё услышу чего нехорошего, потом меня же и поставят зубами на бордюр, - он перекидывает полотенце через плечо и отодвигает барный стул, приглашая присесть. - Есть хочешь? Жильё надо? Или папашу ищешь, который тринадцать лет назад зажёг с классной девочкой, а последствия выросли в нового человека? - Есть хочу. Жильё надо. Отца не ищу - своего хватило, - просто отвечает Арлерт и старается не думать о том, кто и за какие запретные знания здесь может ставить людей на бордюр зубами. - Простите, а куда можно вещи положить? Сумка в снегу, может накапать на пол… - Ты с этим заканчивай, - бросает повар через плечо, пока пишет сегодняшнее меню мелом на доске. Куриный суп, пирог с почками, запечённый цыплёнок, пельмени… Армин определённо не ел уже очень давно. - Если хочешь задержаться здесь дольше, чем на пару часов, веди себя проще. И лицо нормальное сделай, вид у тебя такой, будто в штаны нассать собрался. Николо оказывается добрым и простым парнем, хоть и грубым в выражениях. За то время, что Арлерт выпивает горячий суп и заталкивает, почти не жуя, в себя пирог, тот успевает постелить свежие скатерти, расставить по столам салфетницы и солонки, протереть окна. И при этом, не замолкая ни на минуту, рассказать о местном положении дел. - Нас тут не много, но и не мало - почти пять тыщ, - тараторит Николо, подвязывая шторы. - В основном просто живём, есть школа, немного за городом фабрика, в принципе большинство на ней и работает. Есть те, кто организовал свои мастерские и ездит торговать в соседние города, или заказы принимают и отправляют потом с прочими грузами. Ты же от станции шёл, грузовики видел? Ага, вот они всё увозят-привозят. Так и живём, не академики конечно, но своё дело знаем. - А есть у вас тут… работа какая? - осторожно интересуется Армин. Если собрался здесь жить хотя бы на пару месяцев, накопления быстро уйдут, да и сидеть без дела почти равносильно тому, чтобы сойти с ума. Николо хмыкает пару минут, деловито поправляет стулья. Бормочет себе: - В швейном нормально… в грузчики не пойдёшь… в школу недавно взяли… - закончив с приготовлениями, хозяин заведения доходит до стойки и сразу же берётся за тряпку, чтобы протереть старое дерево. - А что умеешь-то, Оливер? Чужое имя, которое стоит уже начать считать своим, режет слух. Ему очень не хочется обманывать этого доброго и весёлого человека, но по имени слишком удобно узнавать информацию о новых людях в городе. - Учился на врача, - “учился” режет сердце ржавым ножом. Закончить обучение он так и не успел. - Умею лечить всё, что может случиться с обычными людьми - простуда, грипп, переломы, принимал роды, вырезал аппендицит… сильно сложное, конечно, не смогу. Но, может, в местной больнице нужна помощь? Наверное, стоило сначала уточнить, есть ли тут вообще нормальный госпиталь, или всех отвозят в больницу более крупного соседнего города. Но пять тысяч - это целая куча людей, так что, конечно, тут должно быть хоть что-то, даёт себе подзатылок Армин. Женщины могут и за пару часов родить, довезти человека до другого города по зимней колее за такое время нереально. Николо делает большие глаза, будто очень удивляется новому знанию. - Нужна, конечно! - он машет руками и тряпкой, и Армину приходится уклониться, чтобы его не задело. - Тут, как ты понимаешь, сильно надолго всякие доктора не задерживаются. Есть больница, туда в основном девочки работать идут санитарками или ещё кем, но врачей не хватает, оно и понятно. Ты сходи до больницы-то, как заселишься, там и без образования работу дадут какую-нибудь, а если в родильном деле понимаешь и операции делать можешь - так это нам вообще свезло! - Николо серьёзнеет, смотрит на Армина строго, и тот вдруг вспоминает, что находится очень-очень далеко от столицы. - Ты только не уезжай через неделю, а то был один такой, весь из себя умный, мы все только обрадовались, а он поехал на ярмарку в другой город - и след простыл. Не сдюжил. Ты если начнешь, то хотя бы месяцок поработай, а то нехорошо получится. Разбирая вещи в одной из комнат на втором этаже (неожиданно тёплой, несмотря на деревянные стены), Армин не может перестать вздрагивать, вспоминая голос, которым были сказаны те слова. -- До больницы оказывается недалеко - она стоит прямо у центральной площади, напротив культурного центра, и из некоторых палат наверняка открывается довольно… позитивный вид. Пересекая площадь, у которой уже ездят редкие машины, парень мысленно выдыхает - в городе оказалось довольно много двух- и трехэтажных типовых зданий, сделанных из панелей и кирпича, культурный центр так и вовсе белеет колоннами и лестницей, а площадь перед ним чистая и приятная, с фонарями и лавочками. Это хорошее и уютное место. У него почти точно будет работа. Здесь людям вряд ли есть дело до человека с тяжёлым прошлым, которому зачем-то понадобилось затеряться в глубинке. Плиточный пол с затейливым рисунком пробуждает детские воспоминания, когда они с мамой приходили на работу к отцу. Армин прослеживает эти плитки под своими ногами, пока идёт к каменной лестнице - Николо сказал, что кабинет главврача на втором этаже из трёх, номер 14. Но, если честно, даже искать его не приходится. Дорогая чёрная дверь безошибочно указывает на то, кто может за ней сидеть. - Нет, ну вы не понимаете! - в противоположном конце коридора возникают двое людей, оба в белых халатах. Один, повыше, резко машет руками прямо перед лицом у второго, пока они стремительно продвигаются вперёд. - Если мы его убедим… - Да ты даже меня убедить не можешь, - прерывает поток речи второй медработник то ли прокуренным, то ли от природы шершавым голосом, и Арлерт понимает - этот постарше, возможно, даже врач. - А перед ним наверняка будешь гадить под себя и орать “сэр, есть сэр!”. Ой, подожди, в прошлый раз так и было. - Мне хотя бы голову задирать не надо, чтобы на него посмотреть, - бормочет парень себе под нос, когда между ними с Армином остаётся всего несколько метров, и тут же получает удар под коленку, от которого валится на пол. - Бля, да за что? - За то, что мама не воспитала, - как-то беззлобно бросает мужчина, но взгляд его тут же стреляет в Армина. Светлые глаза осматривают юношу с ног (слава богу, он не забыл про бахилы) до головы с лёгким презрением на грани отвращения, но после смягчаются, стоит медработнику получше рассмотреть человека напротив. - Я могу помочь? - Сэр! Да, я… - он вдруг понимает, что звучит именно так, как описал минутой ранее его собеседник, поэтому собирается с силами и уже увереннее говорит: - Я ищу главного врача Кенни Аккермана, спросить насчёт работы. Вы случайно не знаете, на месте ли он сейчас? Две внимательные пары глаз прожигают его, как рентгеновский аппарат. И молодой парень, и тот, что постарше, становятся невероятно похожи, когда вот так изучают незнакомца с нехорошим удивлением. - Даю ему неделю, - бросает шатен с зелёными - Армину даже завидно, что у кого-то такие есть - глазами и кивает на чёрную дверь. - Нам, видимо, всем сюда. Заодно познакомимся. Ты только это, не сбеги сразу. - Сказал тот, кто имеет все шансы обоссаться, - осаждает коллегу мужчина, но реакции явно не ждёт - под чужие злопыхания и протесты он коротко и громко стучится в кабинет, лишь услышав приглушенное “войдите”, резко дёргает большую дверь, и та с лёгким скрипом поддаётся, пропуская троих в довольно просторное помещение. Окна находятся чётко за добротным столом главврача, отчего Армину приходится привыкать к яркости постепенно. Вот он видит два шкафа у противоположных стен, замечает посередине кабинета два маленьких дивана и стол между ними, большущую монстеру на одном подоконнике и несколько пышных гераней - на другом. Человека за столом он замечает слишком поздно, чтобы успеть нормально рассмотреть, прежде чем тот подаёт голос. - Ого, да вы с подарками! - радостно восклицает, видимо, главный врач, гремит ящиком стола и закуривает - щёлкает зажигалка. Он довольно высокий, отмечает Армин, хоть мужчина и сидит, и очень резкий и громкий - хочется убежать и спрятаться. - Жаль, я детей больше не ем, - мужчина затягивается, весело выдыхает дым тонкой струйкой. У него хищное лицо и взгляд, каким оценивают девочек, прежде чем выбрать ту, с которой проведёшь ближайший час. Армин предпочёл бы не знать этого взгляда. - Это приезжий, - бросает из-за спины шершавый голос, - сказал, что ищет работу. Мы и привели. - А ещё хотели обсудить тот план с новыми сменами, его всё-таки надо принять, так будет намного эф… кх, - это уже тараторит тот молодой парень, которого, похоже, снова побили, чтобы замолк. Если в этой больнице со всеми обращаются так, то работать у Николо мальчиком-посудомойщиком - отличная идея, нужно будет только спускаться по утрам из своей комнаты, даже не придётся выходить на мороз… - И кем мы хотим работать? - не обращая внимания на чужую перепалку, Аккерман сосредоточенно всматривается в лицо Армина, смакует свою сигарету и напоминает скорее бандита, чем ангела в белом халате, несущего людям здоровье, радость и покой. - Я отучился несколько лет в медицинской академии и помогал местному врачу немного до и во время войны, в основном пулевые, ножевые и осколочные ранения и простые операции, один раз вырезал аппендицит под руководством старшего врача. Иногда помогал принимать роды - не сам, но процесс знаю, - говорить всё это в подробностях - опасно. Не все районы захлестнула война, не везде были раненые в таком количестве, равно как не везде было так туго, что к практике допускали студентов. С той стороны острова, что ближе к материку, откуда он и сбежал, едва подвернулась возможность, порой помогали раненым и люди без образования. Впрочем, такое случалось ещё в нескольких точках, да и по всей границе ситуация была не сильно лучше - так что по такому расплывчатому рассказу понять, откуда именно Армин приехал, невозможно. Он на это надеется. Безопаснее было бы сказать, что ничего не умеет, или разбирается в искусстве и биологии - и пойти преподавать в школу рисование, или же мыть полы, просто минимально отсвечивать. Но, если потеряет ещё и дело всей жизни, он наложит на себя руки раньше, чем до него доберётся кто-то другой. - Зайдите-ка вы попозже, - вкрадчиво говорит Кенни своим сотрудникам, не спуская с Армина взгляда. Пока те молча покидают кабинет, он делает длинную затяжку, щурит на посетителя цепкие, режущие глаза. Лишь когда тяжёлая дверь с грохотом захлопывается за арминовой спиной, главный врач продолжает. - Оперировать умеешь, говоришь. А чего у нас забыл? Он делает ещё одну затяжку. Невысказанными остаются ещё несколько вопросов - какого чёрта ты, образованный, не в столице делаешь укольчики богачам? с хера ли тебя, такого умного, занесло в жопу мира, где только доживать и можно? ты, может, дурной какой, или дела нехорошие проворачивать собираешься? Армин практически слышит в голове всё это, проговариваемое чужим каркающим голосом. - Я был рождён вне брака от очень влиятельного в моих краях человека, - начинает он заготовленную речь, как по нотам. Прокручивая несколько раз на дню в мыслях, Армин уже выучил её наизусть, вплоть до выражения лица, с которым стоит рассказывать эту историю. - Когда я вырос, мать решила поднять шум и угрожала рассказать жене отца обо мне, чтобы получить денег. Сейчас она доживает свои дни в какой-то больнице, больше похожая на животное, чем на человека, а мне посоветовали по-тихому уехать на край света, забыть о том, что у меня есть родители, и желательно умереть побыстрее, - он смотрит во внимательные глаза Кенни, по которому невозможно понять, поверил ли он хоть единому слову. - Дайте работу, пожалуйста, я не подведу. Сигарета в чужих пальцах дотлевает и отправляется в пепельницу, на кладбище ещё дюжины таких же. Аккерман смотрит на него еще с пару секунд, откинувшись на спинку некогда дорогого, но потёртого уже офисного кресла, и вдруг весь подбирается, подъезжает поближе к столу, протягивает в сторону Армина длинную узкую ладонь. - Документы давай, - каркает Кенни. Изучает паспорт, смотрит то на Армина, то на плохого качества чёрно-серое фото на желтоватой бумаге. - Оливер Коллинз, значит. Ну по тебе видно, - бросает он с явным намёком на рыжую голову и веснушки по всему лицу. - Я так понимаю, документов из медакадемии мне от тебя не дождаться, а, бегун несчастный? Не дал тебе папка учёбу закончить? - отвечать Армин не считает нужным, и с пару секунд они просто смотрят друг другу в глаза. Кенни захлопывает паспорт, рывком отодвигается от стола. Подойдя к Арлерту вплотную, не глядя отдаёт документ и, шумя ключами, продолжает: - Пойдём-ка со мной на приёмные часы, посмотрим, как ты в своей академии учился и умеешь ли ангину от простуды отличить. За формой и прочим щас зайдём, не боись, - Аккерман тормозит у самой двери, оборачивается на почти врезавшегося в него Армина с ехидным оскалом. - Ты башку не забывай нормально подкрашивать только. А то по светлым корешкам ой как палишь контору. Это почти что сделка - идиоту понятно. Главный врач больницы, в которой Арлерт собрался работать, в курсе и его ненастоящей внешности, и сомнительного прошлого, и, возможно, поддельного имени - слишком долго рассматривал паспорт, излишне вкрадчиво вчитывался в данные. В таком положении Армин должен быть безразличен к местным сплетням о происходящем внутри больницы, но говорлив в кабинете главврача; слеп к пропаже спирта и списанию дорогих препаратов, исчезновению инструментов - и кристально наивен перед проверками, если они вообще здесь бывают. О том, как ещё ему расплачиваться за сохранение тайны, Армин предпочитает не думать. Прийти к этому человеку и болтать об опыте лечения людей на войне - уже огромная ошибка, которая в случае расспросов может стоить ему всех ногтей и, возможно, пальцев, а может - и конечностей. Рюкзак пока лучше полностью не разбирать. А ещё - нужно бы узнать, в какие направления отсюда идут поезда. -- - Я не хочуууу, - ноет ребёнок перед осмотром, отчаянно вертясь на коленях у матери. Армин его не винит - судя по тому, что частенько на приёмных часах сидит Кенни, он бы и сам не захотел болеть никогда в жизни. Аккерман, к слову, в кабинете находится - отсел к окну и то ли лениво заполняет карты, то ли рисует какие-нибудь глупости на маленьких бумажках. Не так важно, чем он делает вид, что занимается, потому что на самом деле главный врач пристально следит за ходом приёма пациентов. - Ах, что же делать, - притворно грустит Арлерт, чем привлекает к себе внимание и ребёнка, и матери. - Если мы тебя не вылечим сейчас, то тебе придётся остаться в больнице, и кто-то другой будет играть со всеми твоими игрушками. Им будет одиноко и они, вероятно, будут очень грустить. Мальчик затихает и смотрит на него большими глазами. А после - взрывается таким надрывным плачем, что даже Кенни за соседним столом подскакивает и ругается под нос, едва не опрокинув стакан с кофе. У Армина есть вопросы к гигиене на рабочем месте, но здесь, похоже, о таком не волнуются. - Я не хочу в ба-а-льницу, - рыдает ребёнок, захлебываясь слезами, пока мать безуспешно вытирает его лицо. - Не на-ада! - Мы можем избежать этого, если ты позволишь мне себя осмотреть, - обещает Армин и подсаживается чуть ближе. - И если будешь пить все лекарства, которые я пропишу. С этим малышом они заканчивают буквально за десять минут, позволяя очереди неспешно течь до конца приёмных часов и дальше, когда Армина на вторую половину дня сменяет очень громкая и неправильно-жизнерадостная для подобного места врач в очках. Последнее, что Арлерт слышит, удаляясь от кабинета - то, как она предлагает пятилетке поставить печать на лоб. -- Керамическая кружка с котёнком греет Армину руки, а таз с тёплой водой - ноги. Эти вещи, как и кипятильник, он купил за бесценок в местном магазине, с трудом удержав удивление от непозволительно низких цен. Там, где он закупался раньше, всё стоило в десятки раз дороже. Там, где он закупался, не оставалось ни души, стоило ему переступить порог. - Завтра в восемь утра, - бросил Кенни несколько часов назад, заполняя документы на приём нового сотрудника. - Опоздаешь - поставлю выносить утки. Кофе мне наливать не дорос. Аккерман чем-то напоминает его, но страха наводит сильно меньше. Он грубый и неприятный, слишком громкий для больницы, и с ним наверняка будет ужасно работаться - но за всей этой оболочкой нет затаённой злобы, плана по использованию каждого человека в округе. Намерения подчинить. Желания обладать. Кенни прост, хоть и ворчлив, подозрителен и внимателен. Но на дне его прищуренных глаз Арлерт не нашёл той царапающей бездны, что месяцами сводила с ума за много миль отсюда. Засыпая в маленькой, тёплой и пахнущей новым чаем комнате, он невероятно доволен, что за окном слышно лишь завывание ветра и, совсем редко, лай собак, а не грозное рычание двигателей бесконечных машин.

Слышишь ли, слышишь ли ты в роще детское пение,

Блестящие нити дождя переплетаются, звенящие голоса,

Возле узких вершин в новых сумерках на мгновение

Видишь сызнова, видишь сызнова угасающие небеса?