На тысячи осколков стекло перебил

Ночи становятся тяжелее. Кажется, все невыносимее с тех пор, как дошли вести о произошедшем в Тол-ин-Гаурхоте. В тенях словно стало меньше места, будто и в них не спрячешься, только больше, чем на свету будешь открыт. Потому что взгляд, мнящийся в них, принадлежит тому, что знает, куда смотреть, зрит в самую суть, видит червоточину вместо сердца и яд в венах вместо крови. Тем сложнее, когда в тенях — твое место. Куруфин старается бороться с этим ощущением. Правда старается, уверяет себя, что то, что ему мерещится — только отголоски памяти, оно не может быть реальным. И все равно ему не спится ночами, нет покоя и отдыха, пока его разум же заставляет его видеть, чувствовать, слышать призрака. Днями Атаринкэ раздражительнее обычного, под глазами залегли темные круги. Цепи Клятвы гнетут фэа, стягиваясь на ней все плотнее, все более удушающе с каждым днем, а мысли мрачнеют. Солнце только заставляет недовольно щуриться, и Куруфин может ощутить его тепло, видеть золото цвета, только это все теряет значение. Дни блеклы и полны витиеватых дум и планов о том, как бы только ослабить железную хватку Клятвы, а ночи… Ночи — время, когда опускается тени и, как убежден сам Куруфинвэ, собственный разум его настигает, решая истязать. — Порой мне кажется, что я тебя вижу, — тихо, мрачно проговаривает Атаринкэ, откладывая в сторону неудавшийся кинжал. Возможно, сказывалась усталость, может то, что он никак не смирится с визитами памяти по ночам. Он видит знакомый золотой мягкий перелив на периферии зрения, и сопротивляться желанию обернуться, безумной вере, что он увидит то, чего, кого быть не может, не получается. Червоточина в груди словно замирает, когда в отражении зеркала рядом с собой Куруфин сталкивается с призраком своей памяти, который на такового не похож. Который кажется слишком реальным. Память хранила то, как ощущался взгляд старшего сына Третьего Дома, однако повторить его во всей его открытости и притом опасной остроте она не была способна. Видимо, все же была — голубые глаза смотрели через плечо Куруфина, через зеркало, прямо на него. От этого не по себе. От этого становится сначала тепло, а потом это быстро сменяется могильным холодом. От этого больно и душит ком в горле. Атаринкэ пытается сглотнуть его, не в силах отвести взгляда от знакомых изящных черт лица. Он больше никогда не увидит их иначе, только так. Потому что Финрод мёртв, и Куруфин приложил к этому руку. Толкнул. Он знает, он может найти сотни оправданий каждому своему действию и слову, и в этом будет логика, четкая и неопровержимая. Только вот от чувства вины, гноящемся в груди, Куруфина это не спасает. — Ты видишь меня. — Это утверждение. Переливистый, мягкий голос звучит словно действительно из-за плеча Курво, прямо рядом с ухом, и по позвоночнику от этого ощущения пробегают мурашки. Он знает, что стоит только обернуться… Скрипят ножки стула по полу от резкости движения. Атаринкэ прикусывает губу изнутри, стараясь подавить мучительное душащее чувство в груди. Получается из рук вон плохо, но это что-то. Что-то против пустоты за плечом вместо того, к кому возвращается память, чей образ хранит с болезненным теплом. Куруфин и не ждал, что там кто-то будет, нет, просто потому что знает, что это невозможно. Финрод ушел, и ушел насовсем. И все же. Он оборачивается к зеркалу, и ему кажется, что в глазах призрака он видит отражение своей боли. Смягченное, однако он продолжает видеть это. И усмехается в ответ со свойственной себе остротой. — Только когда ночами вижу тебя у себя за спиной в отражении. Болезненность в выражении лица Финрода становится более заметной, отчетливо ощущается в изгибе губ, легком печальном прищуре. Куруфин видел его таким. Он не забудет, как это выглядит. Он причастен к этой боли, даже если больно только его воспоминанию, если это отзвук его собственной. Потому когда он наблюдает, как рука, внезапно без украшений, тянется к его щеке, он зажмуривается прежде чем, кажется, почувствует мягкость кожи на своем лице. Этого жеста он не вынесет. Червоточина запульсирует, кажется, со слишком большой силой, выплеснет давлением гниль из вен Куруфина наружу, покажет, что на самом деле он есть, почему ласка — то, для чего он, видимо, просто не создан. Потому что тот, кто был нежен с ним — теперь отражение мертвеца у него за спиной. Тепло на щеках все же ощущается — только влажное, и жгущее сначала глаза. Куруфин судорожно вдыхает, отказываясь открыть глаза, не в силах остановить слез. За закрытыми дверями, вдалеке от чужих глаз, он может позволить себе. И не может не думать о том, как долго ночи будут для него такими? Привыкнет ли он? Быть может, однажды боль таких ночей прервется смертью.