Крайняя комната

Сумка с материалами и папка с чертежами оттягивали спину и плечо, и Кавех уже буквально мечтал добраться до комнаты общежития, чтобы наконец избавиться от навязчивой тянущей боли. Первые дни учебного года были тяжелыми для всех, но особенно — для студентов-архитекторов. К своему удивлению, Кавех, подойдя к своей комнате, обнаружил дверь открытой. Он точно её закрывал и помнил это — своеобразные ритуалы помогали ему не забывать. Неуверенно толкнув дверь, он проходит внутрь, ожидая чего угодно, но не светловолосого юношу, лежащего на диване в наушниках за книгой. Его выражение было настолько спокойным, что Кавех вдруг подумал, а не ошибся ли он сам комнатой, но, оглядевшись, всё же понял, что если кто и ошибся, то точно не он. Выдыхая, он опускает сумки на пол и долго стоит, ожидая от парня объяснений. Но судя по всему, присутствие Кавеха мало его волнует, и потому архитектору приходится подойти ближе и пристально смотреть на него, чтобы добиться хотя бы взгляда. — Хм? — он снимает наушники, опуская их на шею. — Ты кто и что ты делаешь в моей комнате? — он не тратит время на расшаркивания, задавая вопросы как можно конкретнее. В ответ он получает тяжелый вздох, будто на парня перед ним опустилась ноша весом со Вселенную. — Нашей комнате, — он будто поправляет его менторским тоном, — меня сюда заселили, — голос его спокоен, как и весь он. — Заселение кончилось две недели назад, — констатирует Кавех. — Мне сделали исключение. Аль-Хайтам, — видимо, последняя часть должна была быть именем. Не слушая ничего, что скажет архитектор дальше, он вновь натягивает наушники и возвращается к чтению.

***

Ураган в лице Кавеха врывается в комнату, и Тигнари уже понимает, что ничего хорошего это не предвещает. — Что на этот раз, мой эмоциональный друг? — он почти не двигается на кровати. — У меня появился сосед, — Кавех говорит это так, будто это должно было стать трагедией как минимум государственного масштаба, но Тигнари лишь улыбается, то ли злорадно, то ли сочувственно — по его вечно расслабленному лицу никогда нельзя было понять его настоящих эмоций. — Ну неужели? А ты-то думал, что до конца универа проживешь один? И без того нечестно, что ты два года в одиночку в комнате прожил, пока остальные по двое, а то и по трое эти шестнадцать квадратов делили. — Да дело не в этом! Я знал, что кого-то однажды подселят, но он! Он! — возмущение парня лилось через край, Кавех даже покраснел, а Тигнари слегка рассмеялся. — Красивый? — он спрашивает, хитро прищуривая подведённые глаза. — Что?! Нет, Архонты, о чём ты вообще? — Такая реакция может быть у тебя в двух случаях — либо парень оказался слишком красивым, либо слишком странным. — Второе! — хотя в глазах читается некое продолжение фразы: «может, и первое тоже, но я пока настолько возмущён его поведением, что лучше умру, чем признаю». — Ага… Что ж, а ко мне-то ты зачем пришёл? Пожаловаться на эту вселенскую несправедливость? — Дай сигарету и пошли на курилку. Курили они обычно в тишине, каждый думал о чём-то своём. Кавех мысленно прощался со спокойной жизнью — он ещё ничего не знал о новом соседе, но соседство в общежитии — редко спокойная вещь. Он наслышан от Тигнари о мелких бытовых и крупных межличностных ссорах — и это у него-то, человека, что уже два года живёт в комнате наедине со своим возлюбленным. Жизнь с кем-то, кто даже при первой встрече повёл себя так самоуверенно и равнодушно, точно не обещает ничего хорошего. Конечно, Кавех знал, что рано или поздно кого-то подселят в его крайнюю комнату. Ему и так три года подряд везло — парень, с которым он жил на первом курсе, отчислился ещё в первом семестре, а потом очередь до его комнаты просто не доходила, настолько мало было желающих жить в общежитии, да и, в целом, первокурсников было не так много. Да и в этом году он надеялся на такое же везение — заселение-то уже кончилось! «Исключение» — архитектор вспомнил слово, которым аль-Хайтам назвал своё позднее заселение. Это раздражало. Сигарета истлела и полетела в ближайшую импровизированную мусорку. Кавех умоляюще посмотрел на друга, и тот с ухмылкой протянул ему пачку. Он кивнул и вновь закурил. — Неужели тебя так раздражает факт соседства? Я думал, ты любишь новые знакомства и всё такое. — Да ты просто его не видел! У него взгляд такой, будто он всё вокруг ненавидит. — У тебя после пары начерталки такой же взгляд, знаешь, — Тигнари не упускает возможности кинуть шпильку. — Это другое! — он злобно выдыхает дым, всё ещё пытаясь смириться с участью жизни с этим странным парнем. — Ну, не жить же тебе всю жизнь на курилке. Иди и познакомься с ним нормально, а не убегай ко мне от одного только взгляда. Кавех ничего не ответил, лишь выбросил наполовину выкуренную сигарету, кивнул и направился в сторону общежития, провожаемый насмешливо-сочувствующим взглядом лучшего друга. Тигнари искренне считал, что Кавех просто слишком резко отреагировал. Он, конечно, не видел его нового соседа, но Кавех всегда отличался остротой реакции на любые мелочи, особенно когда они касались изменения его привычного быта, поэтому Тигнари просто принял, что его ждёт очень много жалоб от друга в дальнейшем.

***

Когда Кавех вновь входит в комнату, у него создаётся ощущение, что сосед не сдвинулся ни на миллиметр — изменилось только количество перелистнутых страниц в его книге. Кавех долго смотрит на него, прежде чем он наконец поднимает глаза и вопросительно смотрит, снова стягивая наушники. — Нам стоит познакомиться, если мы планируем жить в одной комнате, — он старается сохранить спокойствие, хотя взгляд, который он читает как вызывающий, выводит из себя. — Может быть. Я представился тебе ранее, потому жду того же. — Кавех. Третий курс архитектурного, — он садится рядом с ним, надеясь на нормальный разговор, который не задался изначально. — Первый курс филологического. — Да, должен был догадаться, — вздыхает Кавех, намекая на поглощаемую с какой-то невероятной скоростью книгу в его руках. В ответ парень лишь пожимает плечами. Разговор умер, не родившись. Кавех тяжело выдохнул и прошёл к кровати. Мысли о новом соседе отошли на второй план, когда он вспомнил о том количестве материала, которое было необходимо подготовить к завтрашнему дню. Архитектор медленно встал и прошёл к ранее оставленным у двери вещам, выудив оттуда несколько тетрадей. Расположившись за столом, он открыл ноутбук и принялся за работу. Комната погрузилась в комфортную тишину, прерываемую только звуком быстрого перебора клавиш и тихим перелистыванием страниц. Никто никого не беспокоил — и это устраивало обоих. Кавех любил лёгкие разговоры, безусловно, но когда его мысли полностью были погружены в вычисления и расчеты, он предпочитал не отвлекаться — и без того он многое упускал из-за собственной природной рассеянности. Однако полная тишина нагнетала — и он включил себе лёгкую музыку. Аль-Хайтам встал с дивана, и от этого Кавех вздрогнул — он успел забыть о существовании соседа, так тихо тот сидел ранее. Кавех оглянулся на него вопросительно. — Мне нужны полки в вещевом шкафу, — это не просьба, а констатация факта. Кавех кивает неуверенно, вспоминая, что за два года жизни в одиночестве в этой комнате, он успел заставить собственными вещами всё свободное пространство. — Ты чего раньше не попросил? Стеснялся что ли? — он старается расслабить обстановку, — я и забыл, что тебе вещи класть некуда. — Раньше было не надо, — по голосу ясно, что просто так эту обстановку не расслабишь. Кавех отрывается от работы и задумчиво оглядывает шкафы, мысленно прикидывая, какой из них можно освободить. Логично раскинув, что аль-Хайтаму будет удобнее, если его полки будут ближе к его столу и кровати, он подходит к дальнему шкафу. Окидывая взглядом вещи в нём, он медленно принимается за разбор завалов. Вещи отправляются в разные ящики, на разные полки в абсолютно хаотичном порядке.

***

Хаос — этим словом описал комнату аль-Хайтам, когда впервые вошёл туда. Там, к его счастью, не было грязно, но и порядком это было назвать нельзя. Никакой структуры не было ни в чём — комендант предупредил его, что Кавех — его будущий сосед — натура своеобразная, но он надеялся, что эта «своеобразность» не отражается в быту. Как наивно. Совесть и общие понятия о вежливости, которыми он обладал, не позволяли ему просто нагло сдвинуть чужие вещи, поэтому он скромно поставил своё небольшое количество привезённых с собой вещей к, как ему сразу показалось, незанятой кровати, и сел на небольшой диван, желая дочитать дорожную книгу. Аль-Хайтам высокомерным не был. По крайней мере, не считал себя таким, а домашнее обучение в школьные годы не дало ему понятия, каким его могут считать другие. Потому он совершенно не понял, почему внезапно объявившийся сосед так на него смотрел и почему сразу после разговора, явно не обрадованный стечением обстоятельств, быстро куда-то ушёл. Ему ничего не оставалось, как продолжить чтение, пожав плечами.

***

Кавех продолжал освобождать полки, иногда зависая при осмотре очередной безделушки. В его глазах периодически читалось «что это и откуда это», после чего он отбрасывал вещь куда придётся. Спустя время, он наконец отошёл от шкафа. — Вот, освободил сколько смог. Вещей у тебя, вроде, не слишком много. Или это не всё? — Это всё. Не люблю большое количество вещей. — Супер, значит, места должно хватить, — аль-Хайтам кивнул и приступил к разбору собственных вещей. Педантично сложенные вещи отправлялись из чемодана в шкаф, образуя ровно, будто по линейке сложенные стопки. Кавех, уже вернувшийся к работе, иногда удивлённо смотрел на этот процесс — интересно, он во всём такой «идеальный»? Кажется, вещи были не просто ровно сложены, но ещё и имели какой-то особенный порядок. Кавеху не понять.

***

Время приближалось к ночи, и архитектор наконец закончил. Аль-Хайтам же, закончив с перекладыванием вещей, вновь уткнулся в книгу. Кавех жестом привлёк его внимание, призывая снять наушники. Он вздохнул, но снял. — Куришь? — в этот момент он будто умолял Вселенную о положительном ответе одним только взглядом. — Нет. Не заинтересован в уничтожении собственного тела, — черт, и правда во всём «идеальный». Кавеха так это взбесило, что он не удержался от язвительного вопроса. — Дай угадаю, школу ты закончил на одни «пятерки»? — Угадал, — в ответ Кавех лишь едко посмеялся. Ну и сосед ему достался. Тихий педант-отличник — он никогда таких не любил. В них всегда что-то было не так, они всегда были странными и даже немного пугающими. Архитектор встал и вышел из комнаты.

***

— Ну, как прошло знакомство? — Тигнари делает затяжку, смотря куда-то в сторону погружающегося во тьму города. Кавех влетел в его комнату прямо в тот момент, когда Сайно вернулся с работы, и прервал их вечернюю романтику, но Тигнари не отказался от возможности послушать жалобы и добрососедски поделиться сигаретой. — Умоляю, не спрашивай. У этого… Соседа… даже вещи по цветам и материалам разложены! — Вау. Вообще-то, многие в общаге за такого даже заплатить готовы. Чистота, порядок и все такое прочее. — Ну не настолько же! — Кавех нервно тянет сигарету, — я просто уверен, что через месяц он начнет выносить мне мозг за то что я посуду не по размеру на полку складываю! — Ну, может хоть кто-то приучит тебя к порядку. — У меня порядок! Просто свой собственный, — Тигнари ухмыльнулся. Кавех и порядок были понятиями антонимичными, но дабы не провоцировать ещё больший ураган эмоций, он удержал этот язвительный комментарий при себе. Они вновь разошлись каждый к себе, хотя Кавех и умолял Тигнари пустить его провести вечер с ними с Сайно — в ответ он получил лишь несмешную шутку про секс втроём. Смирившись с судьбой, он отправился проводить свой некомфортный вечер с новообретённым соседом.

***

Ночь прошла спокойно. К счастью, сосед не храпел и не говорил во сне — Кавех нашёл это плюсом. Во всём ведь должны быть плюсы. Сон Кавеха всегда был очень поверхностным и чутким, потому он очень не хотел бы, чтобы его тревожили. Будильник — сначала аль-Хайтама, десятью минутами позже — Кавеха, разрезали спокойное утро. Даже не глядя друг на друга, они начали свою обычную утреннюю рутину. На удивление, аль-Хайтам, пусть и был первокурсником, только вчера заселившимся, вёл себя достаточно уверенно. Поставил чайник, на общей кухне приготовил себе завтрак, сходил в душ — всё это без единого слова или запинки. Хотя бы ему не нужно объяснять, как работает общага… Ещё один плюс. Утренняя рутина самого Кавеха заключалась лишь в тщетных попытках проснуться и привести себя в порядок. Пробуждение было самой неприятной частью его дня — совиные привычки не вязались с утренними парами. Он сидел на кровати, пытаясь унять головную боль, когда аль-Хайтам вышел из ванной комнаты, переодевшись. Кавех следил за ним глазами. Вдруг он заметил, что наушники он снял, а из шкафа достал небольшую коробочку с каким-то аппаратом, который он достал и надел на ухо. — Что это? — тихо спрашивает Кавех. — Слуховой аппарат, — он говорит равнодушно, а Кавех неловко смотрит, словно влез в чужое бельё, — не смотри так, всё нормально. Он нужен мне в основном на парах, потому что в аудиториях отвратительная акустика. Я могу слышать и без него. — Ладно… — он немного краснеет, всё ещё неуверенный в том, что его вопрос был уместным.

***

День прошёл спокойно. Пары, пустые разговоры с одногруппниками, подработка в ближайшей кофейне на несколько часов. В общежитие он возвращается уже измотанный, едва находя силы открыть двери. Комната встречает его тишиной, нарушают которую только… Тихие всхлипы? Аль-Хайтам лежал, отвернувшись к стене, а его тело характерно подрагивало в такт этим звукам. — Аль-Хайтам? Что случилось? — он едва слышно спрашивает, касаясь чужого плеча. Аль-Хайтам замирает, а после поворачивается и садится на кровати, протирая глаза. — Прости, я не слышал, как ты вошёл, — он отвечает таким спокойным тоном, будто это не его лицо сейчас полностью покрыто слезами. Кавех не выносил чужих страданий, и потому видеть человека в слезах ему было тяжело, пусть этот человек и был его внезапно объявившимся и отчего-то сразу ставшим невыносимым соседом. — Что с тобой? — тон его такой обеспокоенный, заботливый, будто перед ним не тот, с кем они едва перекинулись парой фраз, а его близкий и дорогой человек. — Это… Н-ничего такого, — голос всё же даёт слабину, — у меня такое бывает… Иногда. Когда всего слишком… Много, — речь его неуверенна, несмела, словно он опасается сказать слишком много. Кавех кивает, просто садясь рядом, предлагая тихий комфорт на случай, если парень захочет выговориться и рассказать подробнее о том, что его беспокоит. Но этого не происходит, он просто сидит и смотрит в пустоту, а после тихо добавляет: — Ты не мог бы принести стакан холодной воды?.. Всё ещё обеспокоенный состоянием молодого человека, но слегка обрадованный возможностью помочь, Кавех поднимается и подходит к небольшому холодильнику, откуда достаёт бутылку воды. Он подходит к кровати, протягивает наполненный стакан и видит, как дрожат руки парня. — Если ты вдруг захочешь поговорить, я не против, — он не меняет заботливого тона, а в ответ получает лишь кивок — то ли «я принял к сведению», то ли «спасибо» — тут он предположений делать не может и не хочет, лишь надеясь, что предложенной помощью он сможет наладить отношения со странным соседом. Всё-таки не хочется большую часть времени проводить с тем, кто терпеть тебя не может. Тем более, что дом — а общагу за три года он уже привык считать домом — должен быть местом спокойным и комфортным, а без должного уровня взаимопонимания соседей это просто было невозможно.

***

Аль-Хайтам заметно успокоился, хотя напряженное выражение лица не сходило ещё долго. В комнату опустился вечерний полумрак, когда Кавех, отвлекаясь от работы, всё же решил заговорить: — Что ты постоянно слушаешь? — он намекает на наушники на голове аль-Хайтама. — Ничего, — отодвинул один наушник, как бы показывая свою лишь частичную заинтересованность в диалоге. — В смысле? — Кавех недоумённо смотрит в попытках понять, что он имеет в виду. — Здесь просто включен режим шумоподавления. Не выношу лишний шум. — Ты просто читаешь под тишину? — в ответ он лишь кивает, возвращая внимание в книгу.

***

Они почти не говорили друг с другом. Изредка обмениваясь исключительно фразами бытовой направленности, они кое-как, не без труда, наладили сосуществование. Конечно, были и моменты недопониманий. В один из дней Кавех, придя в комнату, обнаружил свои вещи не в том положении, в котором он их оставлял. Они не были переложены, но были составлены в правильные ряды и стопки. Он озадаченно оглядел их, а после вопросительно уставился на аль-Хайтама, что привычно лежал на диване и читал. — Я просто привёл поверхности в приятный глазу вид, — и этот спокойный ответ вывел Кавеха из себя. — Да кто тебе вообще разрешал трогать мои вещи?! — вспылил он, не находя сил на спокойное общение после трудного дня. — Тебе следует быть благодарным. Конечно, они поссорились. Но ничего, в общем, после этой ссоры не поменялось, потому как меры воздействия вроде «я с тобой не разговариваю» работали мало, ибо они вообще не разговаривали. Но вещи Кавеха аль-Хайтам больше не трогал.

***

— И что, прям вообще не интересный? — с привычной улыбкой спрашивает Тигнари, освобождая место на кровати для вновь объявившегося в их с Сайно комнате Кавеха. — Вообще! Он за этот месяц о себе не рассказал абсолютно ничего! — он садится, ярко жестикулируя, — я думал, что с появлением соседа мне хотя бы будет с кем поговорить в общаге, — он осекается, — ну, кроме вас, конечно. Но у меня ощущение, что ему плевать на того, с кем он делит комнату. — Спешу разочаровать, — подаёт голос Сайно, — но, вероятно, так и есть. По универу уже слухи ходят о том, какой этот аль-Хайтам странный, а вы, ребята, и сами знаете, что первашу добиться слухов о себе довольно сложно. — Может, у него с головой что не так? Приведите его мне, я, как без пяти минут дипломированный психолог, всё по полочкам-то разложу! — смеётся Тигнари, но его быстро прерывает Сайно: -Ты этот диплом сначала напиши, психолог. — Напишу, напишу, как только… вдохновение появится. — Знаю я твоё вдохновение… — А ты у него сам-то что-нибудь спрашивал? — продолжает Тигнари, — ну, может он тебя боится или что-то в этом роде. — Он? Да он, кажется, под дулом пистолета будет спокойно продолжать читать свои чёртовы книжки… Я получаю односложные ответы на любой свой вопрос, а потому любой интерес продолжать разговор просто-напросто умирает. — Н-да. — тянет Тигнари, — ситуация… Выпить предлагал? — Он не пьёт! Не пьёт, не курит, по утрам отжимается, на отлично учится! Не человек, а робот какой-то. И при этом совершенно не устаёт. Я смотрел, у него в расписании по пять пар, а ему хоть бы что! Приходит, делает домашку, читает, и спать ложиться. Хоть бы раз пожаловался на что! — Я иногда после трёх пар способен только в стенку смотреть, а тут пять… Может, и вправду робот? Разговор продолжился до самой ночи, переключаясь с темы на тему, и в комнату Кавех вернулся почти под утро. Благо, завтра выходной — и на учёбе, и на работе, и можно спокойно выспаться…

***

Можно было бы, если бы в восемь утра чужой будильник не вырвал бы Кавеха из объятий такого приятного и безмятежного сна. — Какого черта?! На кой тебе вставать в восемь в выходной?! — недовольно проговаривает Кавех страдальческим сонным голосом. Это был его первый полноценный выходной без учебы, факультативных встреч и подработки за последний месяц, и потому он не знал, что даже в выходные аль-Хайтам встаёт по будильнику и начинает рутину. — Режим должен соблюдаться всегда, — спокойно отвечает аль-Хайтам. Кавех накрывает голову подушкой, пытаясь поймать последние минуты сна. Как же его в этот момент раздражал аль-Хайтам… Он наконец понял, что его в нём не устраивало — бесконечная правильность и спокойствие. Не может человек во всём быть идеальным, не может человек относиться ко всему с таким хладнокровием. Человек должен быть человечным, в конце концов, а людям свойственно ошибаться, давать слабину — а у этого из моментов слабости Кавех может вспомнить только его первый день в университете, когда по приходе в комнату он обнаружил его в слезах. И больше ничего. Он не болел, не жаловался, не занимался ничем бесполезным, и, кажется, отдыхал только в ночном сне — и тем никогда не наслаждался до конца, раз поднялся в такую рань в выходной! Сон не шёл. Несмотря на тишину и покой в комнате, уже проснувшийся Кавех не мог заново заснуть, потому он просто лежит, глядя в потолок. Он не заметил, как слёзы усталости накатили на него, и он тихо всхлипнул. Ещё раз, и ещё. Всё это переросло в истерику, которую, сколько бы ни пытался, он остановить не мог. Целый месяц работы без выходных — и в свой единственный отдохнуть не дали… — Кавех? — голос, обычно безэмоциональный, вдруг обрёл ноты… Беспокойства? — Чего тебе, биоробот? — резко отвечает Кавех, утирая рукавом ночной рубашки непрекращающиеся слёзы. — Что случилось? — аль-Хайтам подходит ближе и садится на стул рядом с кроватью. — Устал, — он отворачивается к стене. — Поспи. Я вроде звуков не издаю. — Если я проснулся, то уже не усну. Спасибо за испорченный сон в мой единственный за чёртов месяц выходной! — он срывается на злобный шепот. Аль-Хайтам почувствовал себя виноватым. Кажется, впервые в своей жизни. Это незнакомое чувство раздражало. — Если у тебя проблемы с распределением времени, это не значит, что я должен жертвовать своим режимом и привычками, — едкий комментарий сам срывается с языка, на что чужие всхлипы лишь усиливаются. Он не знает, как он может исправить всю это ситуацию. Кажется, он ошибся, но искренне не понимает в чём. — Кавех, я… Извини, — продолжает он тихо, неуверенно. Кавех поворачивается к нему и пристально смотрит в глаза. — Я не слишком разбираюсь в эмоциях, — продолжает аль-Хайтам, — точнее, я вообще в них не разбираюсь. У меня нет эмпатии, и со стороны я могу казаться странным… Так уж работает мой мозг. Но нам жить с тобой вместе ещё долго, и если ты хочешь, — он осекается, — мы хотим сделать эту жизнь комфортной для нас обоих, то, кажется, нам нужна полноценная коммуникация. — Ты прав, — кивает Кавех, — игнорирование и создание видимости нам ничем не поможет… — Кавех, нам нужно обсудить наши потребности. За этот месяц у нас могли накопиться невысказанные претензии и… Я хотел бы их услышать, — тоном, которым признают поражение, говорит он, и архитектор впервые видит долю уязвимости в его глазах.

***

— И вы поговорили? — сидя на скамейке курилки спрашивает Тигнари. — Да. Оказалось, его выводит из себя моя музыка и мои постукивания ногами во время работы. А ещё он не понимает моей привычки говорить с самим собой. — Знаешь, я её тоже не всегда понимаю. — Тогда вы подружитесь, — быстро замечает Кавех. — Ну так вот… И он описывает этот разговор для Тигнари, и тот своим натренированным на эмоции Кавеха слухом и взглядом улавливает ноты теплоты и сожаления по отношению к соседу. Надо же, как на него всё-таки влияют разговоры. Тигнари давно было известно, что язык привязанности Кавеха — разговоры, и потому аль-Хайтам смог так быстро разрушить стену недопонимания одним только предложением поговорить.

***

И с тех пор в крайней комнате второго этажа жизнь для Кавеха заиграла новыми красками. Он приходил и долго о чём-то рассказывал аль-Хайтаму, когда тот снимал наушники, но не отрывался от книги. Он смог донести архитектору, что способен читать и слушать одновременно, и со временем Кавех просто привык и перестал считать это знаком игнорирования и равнодушия. Он редко что-то говорил в ответ, позволяя соседу выговориться. В комнате стало приятнее находиться. Им обоим пришлось пойти на уступки, и со временем их сосуществование медленно превращалось в спокойную и размеренную жизнь. Будильник по выходным аль-Хайтам всё-таки стал выключать, но и Кавех стал брать выходные чаще, чтобы не быть таким раздражительным. Удивительно, но совместная жизнь пошла им на пользу. Кавех узнал, что сосед не выносит громкого или цикличного шума, особенно если на нём его слуховой аппарат и нет шумоподавляющих наушников. Он также не выносит неправильной расстановки продуктов в их общем холодильнике, и для общего блага Кавеху пришлось выучить «правильную». Иногда сосед приходил с учёбы и плакал, а Кавех после таких срывов приносил ему чай. Аль-Хайтам уяснил, что Кавеху нужно много разговаривать. К тому же, он понял, что отвечать на это не совсем обязательно — парню нужно, чтобы его слушали. Он иногда отвлекал его от работы, напоминая, что стоит отдохнуть, потому как с распределением сил и времени у него всё ещё были проблемы. Иногда, в моменты особенно тяжелых завалов, он даже напоминал ему поесть. Их жизнь как соседей по комнате стала напоминать какой-то быт старых супругов, знающих друг о друге всё, и Сайно никогда не упускал возможности пошутить об этом, в ответ получая смех Тигнари и закатанные глаза Кавеха. Ни Кавех, ни тем более аль-Хайтам не знали, что ещё на второй день после заселения аль-Хайтама ребята в соседней комнате поставили на то, как скоро они начнут встречаться.

***

— Хайтам, — в один из свободных вечеров заговаривает Кавех, — а ты влюблялся? — Все когда-нибудь влюблялись, — не отрывая глаз от книги, говорит аль-Хайтам бесстрастно. — Хм? И в кого же влюблялся ты? — Ни в кого. — Противоречие в собственных словах? — Возможно, — уклончиво отвечает лингвист. — А я вот влюблялся, — мечтательно поднимает он глаза к потолку. — И чем это закончилось? — Ничем хорошим, ничем плохим. Повстречались и разошлись. — Мило. Меня такое не интересует. Он не знает, что этой фразой убил огонёк надежды внутри безнадёжного романтика, с которым жил. Вечер в баре наполнился пьяным скулежом Кавеха о том, как ему не повезло влюбиться в своего безэмоционального соседа. Тигнари вежливо поглаживал по руке лежавшего на барной стойке парня и говорил, что стоило бы признаться, что ничего не произойдёт, если тот не чувствует ничего в ответ. — Моё сердце не готово к таким поворотам событий, — всхлипывает архитектор. — Значит, живи пока в неведении, — пожимает плечами Тигнари, сочувственно глядя в стеклянные, наполненные слезами глаза друга, — ничего, будет и на твоей улице праздник. Тигнари к утру дотаскивает его до комнаты. Повезло, что комендант и охранник уже спали и не видели, как это пьяное тело переваливается с одной ступеньки на другую, шатаясь едва ли не от одной стены к другой. — Ты не понимаешь… Я сам не понимаю… Он раздражает меня, но так мне нравится… Его глаза, его волосы, его поведение… Он такой идеальный, что хочется посмотреть глубже, — пьяно бормочет Кавех, — Архонты, как же хочется поцеловать этого чертового биоробота… Кажется, он не понимает, что Тигнари уже постучал в дверь, и теперь свидетелем этого пьяного бормотания становится тот самый объект обожания, стоящий сейчас в дверном проёме и краснеющий. Тигнари, ухмыляясь, вносит перепившего друга и заботливо укладывает в постель, параллельно инструктируя аль-Хайтама. — Поставь ему какой-нибудь тазик, если не хочешь убирать потом противный беспорядок. А ещё поставь на тумбочку бутылку воды и положи таблетки от головной боли, он посчитает это божественным благословением утром. А, и открой окно, а то перегаром провоняет не просто комната, а целый этаж… Он старается уловить все инструкции, но слова, произнесённые архитектором в коридоре всё ещё звенят в ушах. Он говорил о самом аль-Хайтаме? Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, это известно, но… Он не думал, что это возможно. Такое развитие событий никогда не приходило ему в голову. Конечно, совместный быт и постоянное присутствие в поле зрения располагало к развитию чувств, и жили вместе они уже почти три месяца, но он правда об этом не думал. Кавех, конечно, не замечал, как аль-Хайтам краснеет, когда их руки случайно соприкасаются. И, безусловно, не знал, как он смотрит на него, когда тот выходит из душа в одном полотенце. Ещё меньше он осведомлён о том, как, просыпаясь посреди ночи дабы попить воды, Хайтам засматривается на сонное, спокойное и мирное лицо архитектора и как он хочет услышать его тихое бормотание во сне — для этого он даже пару раз надевал аппарат посреди ночи. Ему самому не хотелось признать, что чувства накрыли его с головой — он с этой концепцией ранее знаком не был, и теперь всё ощущалось совершенно по-новому, иначе, чем было раньше. Теперь щебетание Кавеха после трудного учебного и рабочего дня было не раздражающим, а успокаивающим фактором, а взгляды были не напрягающими, а даже желанными. Думая обо всем этом, он уснул под пьяные стоны с кровати напротив. Утро тоже началось с недовольных и болезненных стонов. Как вчера и посоветовал Тигнари, аль-Хайтам ночью оставил бутылку воды и таблетки, и потому Кавех пробормотал тихое «спасибо» в сторону соседа. Он ничего не ответил, сделав вид, что не услышал. Кавех поднялся с постели и прошёл в ванную. Он оглядел свое измученное похмельем лицо и тяжело выдохнул — он вновь перебрал и едва ли помнил что-то с прошедшего вечера. Надеялся лишь, что ничего лишнего не сказал и не сделал. — Хайтам, что бы я вчера ни сказал и ни сделал, я не имел этого в виду, — предупреждает архитектор, выходя из душа. В ответ аль-Хайтам лишь кивает, а после добавляет. — Ты вчера по приходе еле языком ворочал, так что ничего внятного не сказал. — Странное скажу, но слава Архонтам… Они продолжают так сидеть, на одном диване, но внезапно чужая теплая рука опускается на запястье Кавеха. Он удивленно смотрит на соседа, но ничего не говорит. Обоих словно бьёт током от этого прикосновения, но они сохраняют гробовую тишину, словно боятся спугнуть это трепетное чувство и этот яркий, как им обоим сейчас кажется, самый приятный в жизни момент. Конечно, Кавех влюблялся и раньше. Но влюбиться в странного, недоступного и эмоционально невозмутимого парня ему ещё не доводилось. Тем более, влюбляться так сильно, что от одного взгляда мурашки по позвоночнику бегут и губы поджимаются в смущении. Разрывать момент не хочется, но вот курить хочется больше — и Кавех поднимается, выходя из комнаты. — О, а вот и наш алкаш, — нарочито громко встречает его на курилке Тигнари, сидящий на скамейке с Сайно и держа его за руку, — очнулся таки. — Не ори, — шипит Кавех, морщась от громкости голоса, — и без тебя тошно. — Как там твой возлюбленный? Нари мне всё уже рассказал, — улыбается ехидно Сайно. — В порядке. Даже не наехал на меня за появление в шесть утра в пьяном виде, — он затягивается долго, — да и какой он мне возлюбленный… — Самый настоящий. Видел бы ты как он краснел после твоих признаний… — Каких признаний?.. — шепотом, шокированным тоном, словно боясь услышать ответ, спрашивает резко Кавех. — А ты и не помнишь, конечно… В общем, учти, он явно к тебе неровно дышит, — продолжает улыбаться Тигнари. — Скажи, что ты шутишь… Или нет, лучше скажи, что ты не шутишь, — он делает акцент на отрицательной частице, надеясь, что сказанное другом — чистая правда и его сердце не разобьют. — Не шучу, мой милый друг. Там такой румянец, что ни с чем не спутаешь. Сайно так же краснел, когда я ему в любви признавался, — на эту фразу Тигнари получает легкий толчок локтем в бок, — а что, не так, что ли?! Кавех погружается в раздумья. Стоит ли ему высказать всё прямо? Или подойти к этому аккуратно… Аль-Хайтам плох в эмоциях, не стоит вываливать ему всё разом… Вернувшись в комнату, он пристально смотрит на соседа, надеясь по языку тела и взгляда понять, что он чувствует. Надежда, конечно, пустая, но всё же. — Хайтам, нам надо поговорить… — тихо начинает Кавех и садится рядом с ним на диван. — Согласен, — отвечает ему решительно. — Я не буду ходить вокруг да около… Ты мне нравишься… Очень, вроде как, нравишься… — он краснеет, бледнеет, заламывает запястья, нервничая, немного трясясь. — Ты мне тоже, — этой стойкости позавидовал бы кто угодно. Но в глазах, которые он обратил на Кавеха, вся уязвимость, которую он вообще мог иметь. И это плавит сердце Кавеха. Он аккуратно, будто боясь спугнуть, берет его за руку, и, кажется, обоим пока этого достаточно. Сердца обоих колотятся где-то в висках, а руки иногда подрагивают в крепкой, но нежной хватке. Они долго, на протяжении многих дней, исследовали друг друга, прощупывая почву. То на одного, то на другого накатывала волна смелости, и они, как влюблённые подростки, то изредка обнимались, то целовали костяшки пальцев, то просто сидели на диване, держась за руки. — Хайтам, почему мы ведём себя как влюблённые школьники? — Пожалей меня, я был школьником полгода назад, — улыбается он, и эта улыбка поражает Кавеха в самое сердце, — а ещё… Ты моя первая влюблённость, поэтому поимей совесть не торопиться. — Я постараюсь, но твои губы определённо отвлекают меня от этих стараний. — Я не умею целоваться. — Я знаю, — он улыбается хитро и накрывает чужие губы своими. Поцелуй несмелый, в нём нет пошлости или желания, он такой, каким мог бы быть поцелуй подростков вечером на школьном дворе. И пусть Кавех давно не школьник, но он не хочет испортить впечатления первой влюблённости для столь дорогого ему человека. Он отстраняется и смотрит самыми любящими глазами, договаривая, — не переживай. Я научу. У нас ещё полно времени. Тем временем, в соседней комнате Сайно с видом принявшего поражение протягивает противно улыбающемуся Тигнари крупную купюру.