Сальная теша

                    

***

             

«Гражданин начальник,

      

Я продолжаю слышать, что полиция следила за мной, но пока не может определить моё местоположение. Я смеюсь, когда они пытаются выглядеть такими умными и говорят о том, что они на правильном пути. Я бился в конвульсиях от той шутки о кожаном фартуке. У меня заканчиваются шлюхи, но я не перестану потрошить их до тех пор, пока меня всё-таки не арестуют...»

      

— Письмо начальнику,

25.09.1888

                                 Тряпичные локоны запутались в срывающих их чуть ли не со скальпом пальцах руки: крик и рёв срывается с побитых уст, раздольно разгуливая по переулку. Скрип кожаной перчатки о тягучий шелест сжатых волос — и звонкий грохот о металл, силой напоминающий взрывчатку — измученная голова ударяется затылком о мусорный бак, сотрясая тяжёлый контейнер и всё не менее тяжёлое, вонючее содержимое в нём, делая вмятину на гладкой поверхности, липкой от вылитых из крышки жидких отбросов. Волосы слипаются, задев мерзко грязную поверхность в тех помоях, а глаза чуть ли не собираются в кучу, таращась исподлобья на двоякую фигуру сверху. Челюсть сжимается и разжимается, со спазмами пригибая шею: конвульсивно трясутся руки, что в долю секунды освободились при ударе по голове. По розовым щекам текут солёные слёзы, делая глаза красными, а из носа сопли, проходя по губам, стекают вниз по подбородку, шее, оставляя всё, включая пот, друг с другом смешиваться: удар был слишком сильный, чтобы держаться в сознании дольше её времени. В ушибленном месте как будто защемило, перестали нормально поступать кислород и кровь, а затылочный нерв, быть может, у бедняжки защимился совсем.       Кудрявые отливающие серебром локоны вьются в ветре, вбиваясь в лицо. Растрёпанная чёлка косится под наклоном головы вниз, припадая и давая глазам большего простора: мутные, как грязное стекло, и неприглядные, они жадно довольничают, поблескивая голодом и нежной любовью к кровопролитию. Смотрят, как рыжие кудри дёргаются из стороны в сторону, слушаясь направления кружащейся вокруг своей оси головы. Чёрные глазки, что так тускло ранее смотрели на молодого человека в людях, наполненные стеклянным кукольным светом, сейчас переливались с солёной в глазах водой и обращали чёрные очи с блеском в цвет мокрицы. Такой странной ассоциации от сочетания мелких ресничек девушки и её мокрых глаз молодой человек не противился — посветлевшие радужки с цветом маленького тела насекомого, а реснички — с густотой и длиной его ножек и усиков. Уголки губ смягчились в представлении мечтательного вкушения творчества: молодой человек уже представлял, как добавит этот элемент в свою картину, больно вдохновлённый тем, что благоухало от вскормленной дурманящими изображениями головой. Женщина поменьше, чьи волосы смочились в грубые узлы, чья вьющаяся причёска обратилась в кавардак, стучала челюстью, импульсивно двигая телом: как будто пробует встать, или нет, вдохнуть грудью поглубже. Что, не дышит? Молодой человек наклоняется и пристально оглядывает ещё живучее тело: да, она задыхается, скорее от удара по голове и словно нахлынувшей спонтанно, но недурно, панической атаки. И пытается тем не менее быть в сознании, жить. А зачем? Он махает рукой в кожаной перчатке ей прямо перед лицом, подыгрывая и всей тушей предвещая прорыв в её сознании, приводящий к мягкому смирению тела.       В смолистых глазах становится постепенно темно. Рука убаюкиваще махала перед пустеющими очами, словно родненькая матушка укладывала любимого ребёночка спать. Так убаюкивающе её лелеяло собственное тело, словно та уже в мягкой, полной набитых пухом игрушек кровати, оставляя на больной коже и внутренностях тепло, гудящее и, как мёд, сладкое и тягучее. Это было последним, что та чувствовала и наверняка хотела чувствовать за всё то пробывавшее в сознании время, этот приторно предсмертный кокон.                     

***

                    

«...Последняя работа была просто шикарна. Как они могут меня поймать? Я обожаю то, чем занимаюсь, и хочу продолжать. Вскоре ты услышишь обо мне и моих весёлых шалостях. Сохрани это письмо, пока я занят работой, а потом полностью обнародуй его. Я бы занялся делом немедля, будь у меня возможность. Удачи. Ваш покорный слуга

Джек Потрошитель

С твоего разрешения под псевдонимом»

— Письмо начальнику,

25.09.1888

      Находиться в этом сладком, долгом сне навечно, сейчас было мечтой. В размыленных глазах искрятся движения чужого тела. Девушка сжимает веки... разжимает... и так до тех пор, пока не станет видеть лучше, и пока голову не перестанет раскалывать от света.       Острое лезвие назойливо проходилось по мягкому телу вниз и вверх, едва ли касаясь кожи через ткани одежды. Чёрноокая чувствует приходящий ком в груди, а затем и к горлу: ком, режущий горло от убивающего всё вокруг себя страха, и ком, собравший в себе все приступы рвоты, яро желающие вырваться наверх. Сердце стучит так громко и сильно, что женщина боялась, что оно сейчас само отдастся под терзания лезвия, пробиваясь под кожей. Она поджимает влажные от слюн губы, дрожащими глазами переходя с кончика лезвия на его основу: и то, к её удивлению, не было простым клинком. Это было ОДНО из лезвий, а все остальные идеально складывались в образе пальцев на руке молодого человека, ранее бывшей без элементов оружия — та, стоит подметить, была в свою очередь больше второй руки, которая сейчас без всяких ведомых лезвий, всё в той же перчатке, воздушной в своих движениях, свободных от отсутствия на ней металла. Рука со вставными остриями как будто мутированная — ненароком того можно было за такую врождённую аномалию тела созвать инвалидом. Шокированно выпученные глаза переходят к лицу: мерзкая улыбка раскрывала нежно ровные зубы, глаза всё скрывались под чёлкой, не узнать ни формы, ни их цвета. Лишь тень оседала на очертания скул, глазные впадины под чёлкой, и ровно острый нос. — Вот мне и повидалось с Вами встретиться лицом к лицу, Мэри Энн Келли. — кончик лезвия заигрывает у мягкой шеи, надавливая на в холодном поту кожу, проводя вверх по подбородку. — Или, правильнее будет, мисс Эддоус?       Сил отвечать на такую нескромность о неведомых знаниях личности не хватало: лезвие острее ножа, угрожающе подставленное к её лицу, заставляло держать рот на замке, а губы, налитые кровью, дрожать. — Видя Вас на дороге Флоуэр энд Дин-стрит, ищущую голодных почтенных, лишь бы получить зарплату на жильё, я не мог не положить на Вас глаз. — щеку начинает прожигать, постепенно воспламевая красной полосой до губ и до носа, вполне глубокой раной, хлестающей горячей кровью. — Скажите, Вам от себя не мерзко?       Девушка завыла, убирая лицо от лезвия: её попридержали. Молодой человек продолжил низким ропотом, так и не дождавшись ответа: — К счастью, или сожалению, оплачивать Вам эту каморку впредь больше не придётся.       Лицо более не тронуто, от хватки ту высвободили. Только щас Эддоус стала замечать, в отсекающих приступах тревоги, что с ней происходит, что руки её до боли связаны за спиной. Её нижнюю часть тела крепко удерживают, приподнимая подол чёрного платья ровно над животом. У Эддоус разрывается душа в непонимании того, что с ней намереваются сделать, начинает она мямлить под нос несуразно: “пожалуйста, отпустите” и “не надо, пожалуйста”, как вдруг её робкий от слёзного кома голос срывается на визг. Лезвие среднего пальца вонзается в лобковую зону, дорезая до матки, а указательного, не в силах противостоять весу и тяжести — задевает ненамеренно и места рядом и оставляет сбоку на крайне нежной коже лобка толстые порезы. Он надавливает, развивая рану порезом вверх, но делая тот неидеальный, слегка наискось. Эддоус задыхается, её терзают изнутри и снаружи, чувствует, как остриё добирается и до внутренностей, оставляя мучительные боли всполыхать в повреждённых местах. Не замечает даже окружение вокруг себя, а её звонкий горькой болью визг раздавался плотно и без эхо, которое могло бы хотя бы намекнуть на то, что она всё ещё хоть в пределах уличной дороги. Её резали долго, мучительно, нудно. Доходили вплоть до живота, останавливаясь у солнечного сплетения. Она глотает ртом в воздух, словно лёгкие забиты некогда водой: из рта вытекают слюни, голова всполыхает кружащимися оборотами, всё тело её горячеет, теряя литры крови, а голос с каждым верезжанием всё оседает. Ей страшно смотреть вниз, пока она чувствует, как изнуряется её собственная плоть. Ей страшно видеть, что с ней сделали.       Миловидный на вид мужчина склоняет голову набок: видит, та ещё держится, вся суетится, конечно, сопли пускает. Отводит скреплённую окровавленными лезвиями руку в сторону, поднося другую к сочащемуся алой кровью порезу, проделанному им же самим: глядит вниз, на открытые теперь на обозрение трусы, и видит, как между ног те мокрые, сочатся. Нет, не от возбуждения. Моча стекала по внутренним бёдрам вниз к ягодицам. Бедняжка переутомилась, когда её резали вдоль пополам. Мужчина не мог скрыть мерзости, но и встрепетнувшейся в груди утехи. Пытается держать дыхание ровным. Пальцы под плотной искусственной кожей прижались к открытой ране, раскрывая её с мокрыми звуками. От шока от прикосновений, словно пытающих терзаний, Эддоус, ослабев, приглохла. Она, с разинутым ртом, молча пялила в никуда, просто молясь и надеясь, что её кошмар вот-вот закончится. Полёгше хрипит, словно свинья, и чувствует, как её внутренности трогают: пальцы выковыривают скользкие кишки наружу, сжимая покрепче те, что можно, не давая им уйти. Остолбеневшее ранее тело всё задрожало, колеблясь, покрываясь с ног до головы приступами дичайшей боли. Почему она ещё жива? В голову не поступали благоразумные мысли о том, что всё то, что с ней в данный момент происходит — реально. И весь её полный чувств взгляд покрывает защитная пелена, раскрывающая иные взгляды на мир — она во сне, в жутком сне, который вот-вот кончится. Приступы боли также бессвязно до неё доходили, отступая от тела, конечностей, что немели, теряя всю связь с их средой, словно лиственная пуща, тихо шелестящая на нежном ветру. Единственное, что так ржаво застывало в воздухе, заодно и у потрошителя, так это запах металла и мочи в носу. Мужчина сам польщённо обратил внимание на крепкость проститутки. Смотрит в её каменные глаза, пытаясь разглядеть хоть что-то: видит только отступивший от нагнетения взгляд, словно мёртвый. Но нет, всё ещё проблескивают яркие огоньки, сигнализирующие о живности жертвы: за тканью грядущей смерти видит агонию, прилитое кровью отчаяние и ужас. Как приятно. Между ног заливается от столь тошных эмоций теплом, а факт живучести женщины будоражит ещё больше, сильнее. Эддоус слышит помимо скользящих органов клацанье лёгкого материала ремня, а затем расстёгивание ширинки: с предсмертным ужасом мёртвым взглядом устремляется вниз, растопырив глаза. Мужчина мягко вздыхает: ей всего-то осталось пару минут. Спускает льняного цвета штаны до коленей, а затем легонько хватается за ткань своего нижнего белья: Эддоус и телом, и взглядом застывает.       Мужчина насаживается на её живот поплотнее, надавливая на прикрытую женскую грудь для опоры: вытаскивает половой орган из прилегающей ткани и берёт его в руку, сладко выдыхая, мерзотно разражаясь в ушах жертвы: неужели это будет её последним воспоминанием? Торчащие в кипящей крови кишки были ещё тёплые. Мужчина видит, что высунул он только тонкую — толстая оставалась засиживаться по бокам, вся излитая. Он грубо засовывает руку обратно, с бульканьем и хлястом, заставляя девушку ещё больше раскрыть рот, вот-вот желающую ещё что-то выкрикнуть, но просто не имеющую на это больше ни сил, ни голоса, доставая нужное ему содержимое, всё, что менее поддавалось влиянию брыжейки. Толстая-то пойдёт ему получше. — Думаю, Вы ещё не откажетесь от своей роли проститутки, — он улыбается, перебирая органы в руке, медленно и аккуратно наматывая те на половой член, в предвкушении закусывая белоснежными зубами бледную губу. — В последний раз.       Член трётся о некогда чистые от крови кишки, оба органа смазывали друг друга: кишки, испачканные в полопанных под кожей сосудах, наливали половой орган кровью, а член польщающе хлюпал, смешивая кровь и ткани мягких органов со своей влагой. Послышались жалкие рыдания осевшего голоса, что в сухомятку был созвучен со скрипом ржавой двери, или с готовыми в любое мгновение порваться струнами скрипки. Седовласый, худощавый, но крепкого сложения, мужчина с нервозным дыханием вкушает эти звуки: в ногах поблескивают дрожания перенаслаждения от обстановки, в которой он и его жертва находились: никогда тот не мог подумать, что трахать сук через внутренние органы будет столь сильно накачивать одурманенный мозг дофамином, а его кровь в венах, особенно на пульсирующем члене, всполыхать. А ведь мужчина не понимал, что с ним происходило — он всегда был полон жалкого омерзения к противоположному полу. Возможно, такие страсти он испытывал, ассоциируя сейчас свои действия с крайне ударяющим по нежным стенкам души и психики унижением очередной жалкой туши. А ничто его не заводило так больше, как принижение женской натуры. Его таз подаёт толчки, втираясь в мягкие органы, а молодой человек с вожделением хмычет, ведя себя как можно тише, чтобы сосредоточить внимание на потерпевшей. Пересекается взглядом со вспоротой девушкой, что лихорадочно дрожала с подогнутыми ногами, словно сокращались мышцы под каждым его движением, без возможности их закрыть из-за позиции седовласого мужчины. Почувствовал более сильный прилив крови к члену от, с его стороны, миловидного, животного лица и замкнувшихся в его движениях очей: он всё голоднее и жаднее двигается, словно пытается показать наконец взглянувшим на него глазам всё своё отношение к этой деятельности — проституции, и как на каждой женщине оно в действительности должно отражаться. Мужчина с хрипом постанывает, качаясь верхом на девушке и трясся горячее, липкое под собой тельце, у которого уже упало кровеносное давление от льющейся красной гущи из вскрытых ран и из кучи полопанных кровеносных сосудов. В её взгляде читается всё, и ох, как это было восхитительно: наблюдать за тем, как человек в отчаянии не может предпринять никакие меры, осознаёт, чувствует, что умирает, пока конечности его немеют, холодеют, теряют кровоток, и как он видит, перевязанный и лишенный условий для поддержки жизни и передвижения, как его изнутри чуть ли не выворачивают, так ещё и надругаются над его погибающим телом самым мерзким образом, в последние его минуты жизни. Последнее, что видит женщина — животное надругательство. Что могло быть более унизительно и ужасно? Эти мысли приводят мужчину в бессменную тонну эйфории, заставляя его тело двигаться агрессивнее, уже концентрируясь только на своём собственном удовольствии. Так хотелось кончить на укутанную в чёрной ткани грудку — нет, полнейшая чушь, слишком для него самого уж романтично и унизительно, а женская грудь её была дряхлая и вялая, потрошитель задавался вопросом, как её саму такие же мерзотные, как эти шлюхи, мужички выбирали, или им было настолько на качество тела наплевать, лишь бы в дыры долбиться? — лучше прямо в саму кипящую рану, откуда он достал всё нужное ему для услады содержимое. Так хотелось, чтобы это видела она, прежде чем её огоньки в глазах потухнут. Но с каждой минутой он ощущает, как в ком-то роде ослабевает, а в ком-то ненатурально окрепляется тело, а через некоторое время, когда его кожа нагревалась и потела в лёгких сотрясениях, слышится гретый вздох — повторно смотрит в чёрные глаза, желая развидеть хотя бы последние утекающие нотки жизни: но нет, взгляд той застыл, окаменел. Полный унылого окончания. Нет, пожалуйста, живи, рука бьёт по лицу, чтобы посмотреть, приведёт ли ту это в чувства. В выражении окаменело не поддаются рефлексивно срабатывающие мышцы, лицо неподвластно склоняется по обратную сторону, откуда получило удар. Само отчаяние приводит к ненависти и, какой-никакой, страсти, желанию разбить и так изувеченное лицо, что не выдержало ещё излишние минуты для его окончания: его гнилая злоба — то, что к оргазму и привело, в порыве сильных эмоций и нужды справиться с ними. Кончает и изливается, как и планировал, прямо внутрь, разливая семя по нагой грудине рёбер, что так крепко обнимали легкие, выгибая спину с противным стоном, пока лезвие заблуждало по умершему лицу, добивая его всяческими порезами: солёная сладость заполняла узлами нервов его живот, разражаясь фигурами вен по спине, а тело под одеждой намокло, легонечко пропитывая тонкие покрывающие его кожу ткани, пока в груди перемешались прилив эйфории и горечи. Грудь под хвойным сюртуком и рубашкой поднималась и опускалась, выпуская из прежде сухих уст, теперь пропитанных слюной, горячие вздохи. А тело под ним прежде гретое незаметно остывало, да и долго ещё с каждым часом будет.       Отдышавшись, мужчина встаёт. Вытирает головку от вылевшегося семя с неким отвращением к себе, но и невозможным скрыться восторгом от его проделанного греха, ведь впервые тот испытал те некие чувства: вожделение над умирающей в его руках душой. И чем он лучше этих голодных, похотливых мужчин? Трясет головой, пытаясь придать своим действиям логику, оправдание и значение: ведь он это делает впервые, никогда не выходя на такой ранее контакт с женщинами, ни при каком сценарии, в то время как те занимаются таким каждый день бесперерывно. Мужчина надевает обратно бельё и брюки, застегивая ширинку и плотный кожаный ремень. Откашливается, оглядывая ещё пристально, в последний раз, труп своей жертвы: бездыханное, такое отвратительное, ужасно исковерканное им тело. Мужчина в последний раз просовывает руку во вспоротый живот: копается в нём пару минут, словно попутно ещё и наслаждаясь своим тактильным осмотром, и вырывает с трудом почку, что гладилась при старательном выходе о косточки рёбер и высунутые кишки. Он оглядел, помимо держащей в руке, высунутые кишачие органы, а после будоражащих чувств что-то переклинило его словно в душе: впрочем, кишки он извлечёт, да себе оставит, а тушу выкинет обратно в переулок, где с женщиной догулял, когда подставочно обольстил, что принимает за деньги её услуги и хочет заняться с ней сексом. А ведь всё-таки работу свою она проделала, как обещалось, только вот проделанная работа эта её была в последний раз.                    

***

      

В 1:45 ночи изуродованное тело было найдено на юго-западном углу Митр-сквер районным патрульным полицейским констеблем Эдуардом Уоткинсом.Часть левой почки жертвы была отправлена в комитет бдительности с письмом «поймайте меня, если сможете», помимо почек ещё некоторые внутренние органы жертвы были изъяты, что вызвало предположение, что убийца обладает определёнными анатомическими знаниями, присущими профессиональному хирургу, кроме почки удалённые органы так и не были найдены, а на самой оставшейся почке было вырезано имя жертвы — «Кэтрин Эддоус».

«Мистер Ласк, сэр

Я посылаю Вам половину почки, которую я взял у одной из женщин и сохранил для вас. Вторую половину я зажарил и съел, она была прелестной на вкус. Я пошлю Вам окровавленный нож, которым вырезал её, если Вы подождёте дольше.

Попробуйте о

становить меня,

мистер Ласк»

— Из ада, 15.10.1888