До разрыва лёгких любимым читают повесть Шекспира

я придумал тебя, придумал тебя, от нечего делать, во время дождя

во время дождя — наутилус помпилиус

страницы переворачивались одна за другой, губы шептали строчки перед вечным сном. приглушённый свет горел в тёмной комнате, укрывая блеском от ночника и зачитываемыми словами, пока сонное и холодное тело грелось под тысячами одеял из прочитанных страниц. за окном лился плач облаков, ветер в этот раз не успокаивал никого. даже в окно не стучал. звук стиральной машинки стучал по черепу, заставляя дрожать ставший мозгом-желе. крис снова забудет развесить бельё. на кухне давно остыла еда, входная дверь не закрыта на замок, ключи рядом на тумбочке, отопление отключили месяц назад. расшатанные зубы от кариеса феликс складывал под подушку в надежде на волшебство. попросил криса сплести из них себе браслет. или ожерелье, если выпадет больше. оставшиеся зубы он доламывал сам и пытался проглотить, пока чан не видел и не попытался достать. в свободное от этого времени крис просиживал сырые углы в их спальне возле отклеивающихся обоев, выключив телевизор и плиту, ища решения их общей проблемы. объятия не согревали, сигареты он спрятал, но даже так феликс их находил, докуривал пачку пока тот на работе. поцелуи были под запретом. чан смел ослушаться докторов, когда слышал мольбу о поцелуе. от него. от феликса. ещё тогда дышащий и умеющий говорить. он обречён на вечную любовь. сейчас крис сидел рядом на краю кровати, зачитывал как умирает джульетта, в точности, как и феликс. остывшая шарлотка зимой. совершенно спокойно. в теле феликса тоже яд. мучает себя и долго, одним свои видом убивая любимое сердце. он всю жизнь мечтал о том, кто читал бы и заканчивал цитатами шекспира его последние вздохи. еда никогда не доходила до желудка феликса. он всё отрицал. его тощая рука выбралась из-под одеяла в холодную стужу комнаты, чтобы взять за край рубашки, не раз разорванную, привлечь внимание, оторвать от книги и чтобы чан взглянул на любимые закрытые глаза. открыть их было безумно трудно. веки зашивал паразит, а рвать эти воображаемые швы было безумно больно. слушать феликс ещё мог. он слышал как чан повернулся и присел ближе, проваливая полубездыханное тело в пропасть к настоящему источнику любви — его рукам. его пальцы собрали в тёплую ладонью, в которой словно разожгли костёр, оставляя ожоги и разогревая кольцо, чтобы окончательно оставить клеймо неравнодушного чему-то сердцу человека. кому-то неравнодушному, читающего про яды и гроб. и ему гроб тоже обещали рядом с гробом феликса. двойной гроб. пообещали. укроет земля, деревянная крышка, тонкая кожа — кости. чтобы обняться придётся их раскопать, постараться разжать и представить лучезарных. представить ещё яркие не выцветшие в темноте веснушки. губы, которые целовали до тех самых костей, сжигали щёки, останавливали сердце, сейчас еле звали на помощь в хрипах и уже даже не стонах. крис не останавливался читать, подражая феликсу хрипел заржавевшим голосом, словно ему подожгли горло. но подожгли горло феликсу. он кашлял и с края губ текла на подушку кровь. грудная клетка ломалась внутрь, и, даже не прикладывая ухо к груди больного, можно услышать, как лёгкие терзают уличные кошки: разрывая капилляры, пробираясь через вены к органу, чтобы он лопнул, как воздушный шар. рёбра мешали. феликс молил удалить их, вырвать, сломать, только бы ему легче дышалось. двинуться лишний раз — было каждый раз ошибкой, игрой на последний или предпоследний вздох. кости стали мягкой ватой, кожа — бесконечным источником водной соли от лихорадки, губы — бесцветными подснежниками, которые не пробудят к жизни. на помощь было больно звать. но помощь уже не нужна была. не поможет. бессмысленно. вся майка промокла в поту. сказать об этом тоже не нашлись силы. феликс не ел уже несколько дней. просто не мог. раньше он мог. когда пил что-то тёплое, то чувствовал, насколько тонким стал и как тепло превращалось в кипяток. чувствовал будто стал дырявым. насколько стала тонкой стенка грудной клетки, провалилась внутрь и давила. не давала дышать. учила задыхаться. феликс растворялся изнутри. его изнутри обжигало, резало медленно и с любовью болезнь, прогрызая и растворяя стенки. кислороду будто было мало его объёма, поэтому он рвался наружу, но давление костей мешало. а простая еда царапала и просилась наружу. на подушке разливалась кровь, и крис это видел. точно видел. феликс уверен. ромео вернулся к джульетте. выпил яд вместе с ней. джульетта увидела мёртвого ромео. проткнула себя клинком. страница за страницей пропитывались кровью и жадными вздохами. — феликс! — прерывался крис. но рука в лихорадке схватилась за страницу книги, напоминая о своей просьбе читать до конца. грудная клетка трещала и наконец, проламываясь внутрь, проткнула лёгкие осколками; кошки разбежались; поесть не успел; последняя кружка чая засохла, осталась стоять на тумбочке возле ночника. горло сгорело, дрожащая лихорадочная рука успокоилась, тело расслабилось, хрип прекратился. заикающиеся губы дочитывали последние строчки, ещё уверенные в том, что их слышат, пока во рту собираются слёзы. крис сорвался на последней строчке, бросил книгу и поцеловал белые губы измазанные кровью. он ослушался врача. двойной гроб открыли. как приятно засыпать под строчки: "нет повести печальнее на свете, чем повесть о ромео и джульетте".