Nur zusehen

Дозволено только смотреть, подмечая невольно красоту янтарных глаз, однако и в этом полномочия превышать нельзя. Александр Христофорович предельно принципиален и живёт с чётким пониманием — никогда волю своего Императора не пресечёт, не заставит усомниться в верности покорного слуги. Нельзя. В противном случае, как сможет справиться он с тем позором, с тем презрительным взглядом царя, который, вероятно, больше всего на свете он боится обратить к себе? Пусть лучше сразу вонзит лезвие в сердце, но не заставит терпеть эту адскую муку. Во всём мера нужна. И как бы ни желал граф с восхищением любоваться точеными чертами лица и изяществом движений, одна мысль об этом уже необратимо греховна. Дурного в благоговении перед Его Величеством несомненно ничего нет, Бенкендорф не первый и не последний человек, возводивший правителя в идеал, но безмерные страх и стыд окутывают шефа жандармов, когда мысли самовольно выпутываются из оков, позволяя себе в воображении больше, чем только смотреть. Вырисовывается в сознании картина сомкнутых рук и ощущение бархатистой кожи Императора. Александр гладит кисть царскую, губами слегка касается её с неизмеримой нежностью, потом кадр меняется, и теперь же, устроившись на рекамье, он перебирает шелковистые волосы юноши, лежащего на его коленях. Вновь новый сюжет: в объятиях по шее кончиком носа проводит, чувствуя приятный-приятный аромат, словно впитавшийся от роз, за которыми самодержец так любил ухаживать. Очнувшись и поймав себя на такой дерзости, просыпается едкое отвращение. «Was würde Nikolai Pawlowitsch denken, wenn er herausfände, dass ich es wagte, mir so etwas vorzustellen? Das stimmt, er würde sich schrecklich fühlen». Начальник третьего отделения понимает — не сумеет себя простить, если расстроит царя, повесит на душу его тяжкую гирю, заставит морщиться от понимания того, какую мерзость он смог допустить и держать подле себя. Одно из главных желаний Бенкендорфа — покой Императора, и нарушить его он не смеет. Ради того же покоя Александр Христофорович до глубокой ночи разбирается со стопками бумаг и грязных текстов, оскверняющих честь Империи и Государя. Каждый раз он в совершенном замешательстве: как смогла подняться рука совершить такое преступление против морали? Как навсегда залатать эту прореху на теле человечества? Очевидно, духовно слеп тот, кто не видит благодетельности царя, и как можно скорее ему требуется исцеление. Графу доставляет удовольствие наставление людей на путь истинный, потому что в этом заключается воля монарха и его доброта, выказываемая всем падшим. Государь даёт им шанс возродить свою нравственность, а Бенкендорф лишь верный исполнитель, не брезгующий порой жестокостью ради его счастия. И вот, заходя в кабинет Императора по его же просьбе, вновь шеф жандармов позволяет себе задержать взгляд на величественной фигуре, некоторое время не осмеливаясь прерывать тишину, словно страшась разбить хрустальную статуэтку. — Чем могу быть обязан, Ваше Величество? — не содрогнулся ровный и уверенный голос. Николай Павлович обернулся на вошедшего, а на лице его вмиг возникла мягкая улыбка, какой он обычно одаривал графа при встрече, что, безусловно, невероятно ценно. Вместе с тем греет Бенкендорфа мысль о том, что доступна такая честь совсем не каждому, и, возможно, Император действительно рад его видеть. — Александр Христофорович, Вы выполнили моё поручение? — Всё исполнено в лучшем виде, Николай Павлович, — граф делает небольшую паузу, — Больше поэт Вас не потревожит, — этим обстоятельством он был более всего доволен. Романов запланировал беседу с одним неблагонадежным автором, однако вынужден был срочно уехать, поэтому поручил шефу жандармов в этот раз заменить его, ибо мало кто ещё мог удостоиться царского доверия. — Merci, vous êtes un véritable ami! В дивных глазах отражается солнечный свет, пробивающийся через окно и играючи переливающийся на молодом лице, которое снова озаряет та же улыбка. Александр Христофорович не знает, серьёзен ли Государь, называя его человеком столь близким, но что-то внутри него начало расцветать.