liar

      Как будто что-то пошло не по плану. Она должна была отпустить её, забыть как страшный сон и больше никогда о ней не думать. Она должна была двигаться дальше, но почему-то её сердце такое глупое, что всегда как маленький капризный ребенок, тянуло назад по своей прихоти. Чёрт.       Йеджи открыла глаза, тупо смотря в полоток сквозь темноту. Что не так было с её жизнью? Почему она всё время не могла найти себе места в этом убогом и сложном мире? Почему все попытки что-то исправить превращались в обманку? Она правда пыталась быть честной с собой, но, кажется, сама не знала своих потаённых желаний, или трусливо сбегала от них, прикидываясь, что ничего больше не чувствовала. Но вся её гнусная постройка из лжи начала рушиться, все сахарные отговорки начали сыпаться, как старые стены построек прошлого века. Может, она действительно не знала себя.       Ей снова снилась Рюджин. Это походило уже на какое-то издевательство. И хотя Хван никогда не придавала большого значения снам, в последнее время Шин появлялась слишком часто. Разве могло это быть простой случайностью? Вот уже какой месяц Йеджи просыпалась в странном состоянии, переосмысливая только что приснившееся. Как будто каждая частичка девушки кричала ей о необходимости темноволосой бестии, которая некогда сломала ей жизнь. Видимо, Хван была слабачкой. Видимо, не судьба — отпускать людей. Она как та дворовая собачонка, которая ко всем людям бежит с высунутым языком.       Таким было стыдно поделиться с друзьями. С друзьями, которые уйму сил потратили на то, чтобы вернуть доверие Йеджи к людям, вернуть её смелость и избавить её от страха, что она когда-нибудь встретит Шин и впадёт в ступор. А теперь она заявится к ним и скажет, что её «почему-то начало тянуть к Рюджин»? И друзья поголовно опустят разочарованные глаза и тяжело вздохнут, потому что Хван жизнь ничему не научила и, наверное, не научит никогда.       Может, в глубине души Хван была мазохисткой. А может, просто желала нежности от первого человека, который был в её жизни всем. Она не могла признаться себе в такой глупости. Она не могла, не могла, не могла.       Йеджи боролась с желанием зайти на страницу Шин, в груди завязывался тугой ноющий узел, молящий не делать этого, но дрожащие пальцы сами долистали до нужного диалога. Она никогда не перечитывала их переписки. Но даже по прошествии пяти лет не удалила их, о чём в глубине души жалела.       Глаза бежали против воли, кожу покалывало от новых ощущений. Горечь смешивалась с чем-то вязким, и Йеджи чувствовала, как что-то внутри неё начинало метаться, прыгать-бегать, наяривать круги, что в какой-то момент это «что-то» начало её душить. Нет. Сделать это — значит разрушить всё построенное. Разрушить всё, что так тщательно она строила столько лет.       Хван прикрывала глаза, перематывая ещё не забытые осколки сна, — по шее змеёй плелись чужие пальцы, а непривычно мягкий взгляд что-то ломал внутри неё. Для неё Рюджин — воплощение кошмаров и блаженства; самый горький, но пьянящий напиток, она как пожизненная болезнь, от которой Йеджи не излечиться. И сколько бы Хван не убеждала себя в том, что всё это в прошлом, Рюджин преследовала её, неважно в каких формах. Девушка была готова признать, что двинулась умом. Других объяснений не находилось.

***

      — Ты слабачка, Йеджи.       Молчание.       — Ударь меня, если это не так.       Боль.       — Ты знаешь, я не сделаю этого.       — Я сказала, ударь меня.       — Рюджин… — умоляюще прошептала Хван и тут же получила звонкую пощёчину.       — Я буду бить до те пор, пока ты не сделаешь того, что я прошу.       Йеджи боялась протестовать. Кажется, ей даже в голову не приходило, что можно уйти, что можно прекратить всё. Она как цепью была привязана к Шин, по-больному привязана. Всё прекращалось, когда Рюджин становилось скучно. Неинтересно бить податливую куклу, которая слова против не может сказать.

***

      Нежность не вязалась с существом Шин. Само понятие любви было противоположным всему тому, что было в ней. Ласковый тон и трепетность касаний, тёплый взгляд и плавность движений — для Йеджи это было чем-то новым. Просыпаясь, она ещё чувствовала её руки на себе, словно прохладные волны океана в жару. Нет, это было настоящей пыткой, настоящим абсурдом, который запускал в Хван веретено самых глупых мыслей, о которых только можно было подумать.       Прошлое. Кажется, она никогда не отделается от него. Оно всегда будет наступать ей на пятки, пока Йеджи не упадёт и оно не утащит её в свою берлогу. Будущее для неё было недосягаемым. Настоящее — туманным.       Прошлое-прошлое-прошлое. Оно гонялось за Хван, хватало её за шиворот, а та никогда не могла дать сдачи, не могла оттолкнуть его и сказать, что всё прошло, что её больше ничего не мучит. А ей даже некуда было бежать. Будущее было обрывом. Прошлое — знакомым. Разве не проще жить по одному и тому же кругу? И пока Йеджи наматывала на пальцы воспоминания, люди жили далеко от неё, она осталась в их памяти блёклым пятном, пока сама она то и дело переживала заново прошедшее.       Она ловила себя на мысли, что хотела услышать её голос, услышать её искренность, услышать желание, волнение. Хотела услышать «люблю», которое, кажется, никогда не слышала от Рюджин. Не слышала ни от кого. И путаясь в темноте лжи, сомнений, Хван слабела, не совсем соображая, что делала. Мечась в бреду по простыни, Йеджи чувствовала, как учащалось её дыхание, а ноги начинали дрожать. Если бы только она могла остановиться, она бы сделала это, но ни тело, ни мысли не поддавались её контролю. И она не хотела, чтоб этом заканчивалось.       Стыд. Ещё никогда девушка не была в таком смятении, как сейчас. И проснувшись сутра, смутно вспоминая ночь, Хван поняла, то в ней что-то рухнуло, обломилось, как сгнившие ступеньки погреба.

***

      — Ты наврала мне, — холод пробежал по спине Йеджи.       — Я не знала, что тебе ещё сказать.       — Правду?       — Я боялась.       — Чего?       — Тебя.

***

      Чёртовы сны. Они сводили с ума Йеджи, что в один момент она просто разрыдалась от противоречивых чувств. Раньше она могла справляться со шрамами, нанесёнными Рюджин. Теперь свежие раны начинали гноиться.       Это хуже истерии, хуже панических атак, это хуже пневмонии и переломов. Это то, что калечит изнутри, ломает представление о личности, об отношениях, о чувствах. Хван терялась уже не только в своём прошлом, но и в себе самой. Она не была уверена, своей ли жизнью она живёт, или это всё какой-то глупый жестокий эксперимент, в котором она просто пешка.       Затуманенный разум смаковал каждое слово, произнесённое Рюджин с такой неподдельной бережностью и осторожностью, словно та боялась ранить. Это была другая Рюджин. Не та, которая рвала всю искренность Йеджи без зазрения совести. Не было качелей. Было спокойствие, которого Хван жаждала так долго. Это казалось невозможным. И не было этого на самом деле. Всё — ложь. Всё — сны. Но слишком часто мозг начал воспроизводить несбыточные мечты, которые были где-то глубоко под шрамами, под щитами, которыми Йеджи огородила своё сердце.       «Я скучала», — звучал чужой голос отголосками. И Йеджи смущалась.       «Можно?» — спрашивала Шин, приблизившись непривычно близко, и девушка не дрожала больше от страха, лишь пыталась найти хоть какое-то объяснение всем этим откровенностям во взгляде Рюджин. И Хван невольно кивала, чувствуя сквозь сон, как быстро билось её сердце, как грудную клетку сдавливало от нехватки воздуха, как руки выводили запутанные линии на собственном теле.       «Мы никогда не были открыты друг с другом», — разбирала слова Рюджин, вновь ломая стойкость старшей, она говорила так тихо, что Йеджи внимала ей со всей внимательностью, смотря на неё со всей той невинностью, которую Шин забрала с собой безвозвратно.       Хван не могла противиться. Не могла не поддаться, хотя тысячу раз себе твердила, что больше никогда — никогда не впустит это ходячее зло к себе в душу. Но она сама пробралась в её сны. Или Йеджи слишком плохо оградила себя, слишком плохо усвоила урок. Была слишком слаба, чтобы отпустить прошедшее.       Лгунья.       И с каждым новым днём навязчивые мысли пытали девушку, кололи её иголками, вынуждая снова и снова взвешивать то, насколько абсурдным будет этот шаг, то, какой ценой придётся расплачиваться за такое глупое помутнение рассудка. Чёртово прошлое. Ещё пять лет назад Хван валялась у Рюджин в ногах, ловя на своё хрупкое тело удары, ещё пять лет назад она дрожала от одного его грубого слова, никогда не говоря сладких взамен, говорила жалкое и прибитое «прости», но никогда не слышала «люблю».       Видимо, Йеджи никогда не везло. Она спрашивала себя, что изменилось за эти года. Спрашивала себя, почему никогда не получала взаимности, почему, отдавая себя полностью, без остатка, ей отвечали только пренебрежением и жалостью?       Что за проклятое клеймо Шин поставила ей тогда, что теперь она так жаждала нежности от самого горького опыта в своей жизни?       «Можешь приехать?» — с дуру отправила Йеджи, судорожно ожидая ответа.       «Хван?» — высветилось на экране мобильника.       «Ты нужна мне», — проклятье.       «Адрес?» — пришло спустя минут пятнадцать.       Это было в духе Шин — коротко и ясно. Быстро. Без лишних слов. Стыдно было признать, что адрес был всё тем же. Да и Йеджи осталась той же — не умеющей отпускать. И как бы она ни пыталась быть на шаг впереди прошлого, оно тянуло её за собой.

***

      Рюджин стояла на пороге. Йеджи сконфузилась. Дрожащими руками открыла дверь и уставилась на младшую.       — Ничего не хочешь мне сказать?       — Я…       — У меня нет времени на твои объяснения. Что ты хотела?       Холод. Дрожь. Смятение.       — Мне нужно было увидеть тебя, — опустив глаза в пол, выговорила Йеджи.       — Хорошо. И всё?       — Нет… Не всё.       — Я больше не могу так жить. Боясь тебя. Бояться, как бы где-то случайно не увидеть тебя на улице, видеть эти постоянные кошмары. Знаю, это эгоистично, вот так вламываться в твою жизнь, но я больше не хочу этого всего, — выпалила Йеджи, уже не думая о том, что будет дальше.       — Слушай, Хван. Всё это было давно и неправда. Не знаю, чем я тогда думала, честно, я даже не до конца помню, что тогда было между нами. Но если я что-то могу для тебя сделать, скажи, — спокойно ответила Рюджин, облокачиваясь о стену. Йеджи глупо уставилась на девушку, чувствуя, как внутри всё начинало искрить. — Я не хотела тебя ранить, если ты об этом. Мне жаль, что всё так вышло.       Хван ничего не понимала. Потирая переносицу, она не знала, что теперь нужно сказать. Её словно молнией прошибло, и она поддалась навстречу Шин.       — Мне нужно было это услышать… — всё, на что её хватило. — Мне кажется, я начала сходить с ума.       — Понимаю, — усмехнулась Рюджин, расплываясь в лёгкой улыбке. — И такое было…       Йеджи металась от желания к желанию. Отговаривая себя, она рассматривала Шин и вновь не понимала, что чувствовала к ней. Всё было другим. Не было червоточины, дьявольских глаз и ядовитой злости, которым был пропитан образ младшей все эти года.       Она была не той, кто сломал Хван. Нет, это было кто-то другой, но точно не эта Рюджин. И больше не сдерживаясь, Йеджи врезалась в чужие губы своими, тут же отстраняясь, боясь сталкиваться со взглядом Шин.       — Хван… — ухмыльнулась девушка, смотря в глаза Йеджи. — Кажется, ты скрываешь что-то ещё.