Весна ошиблась сердцем

Красные от жара или смущения щеки, скрытые жаром бани — робкая музыка вздохов от прикосновения к коже — голубые глаза, пристально смотрящие с нежностью, вниманием, нерешительностью, тревогой; с чем угодно, но не с привычной Сирин ненавистью — крепкая хватка девичьих пальцев, прижимающих к себе ещё ближе, ещё дальше от Деяна — дрожащий от страха голос, от страха её, Сирин, потерять. Это всё — в её сердце, ширится, разрастается и вот-вот треснет по швам, иначе почему оно так громко и быстро бьётся? Любовь — это глупо и странно, это страшно и навсегда. Это то, что давно погибло в вечном холоде ведьминской души или вовсе никогда не расцветало. Сирин держит Ладу за руку, чтобы она не упала, споткнувшись о неприметный камень. Сирин старается не думать о том, что держала бы Ладу за руку и без камней и изрытой корнями почвы, держала бы, потому что это дает опору и поддержку ей самой. Где-то сзади слышатся торопливые шаги Таты, останавливающейся в нерешительности, когда до Сирин остаётся пара шагов. Она, в отличие от Лады, боится. И это правильно. Они идут по извилистой тропинке, и Сирин кажется, что её душа сейчас бредет по такой же дороге — запутанной и неизвестной. Ярко-голубые глаза Лады освещают темноту вокруг, но риск падения до сих пор велик, поэтому душа, боясь неловкого шага, вцепилась в ивовые прутья рёбер, не давая вздохнуть. Глупо-глупо-глупо. Лада выбрлась из омута мыслей — идёт сама, забегая вперёд и высматривая деревню. Останавливается и с улыбкой говорит: — Пришли! Не дожидаясь, бросается вперёд, к ответам на не дающие покоя вопросы. Сирин смотрит на её быструю поступь и немного завидует. Ей хотелось бы так же бежать куда-то и знать-верить-надеяться, что всё будет хорошо. Она этого не чувствует, даже возвращаясь к себе домой. Её настоящий дом остался там, — в далёком прошлом — где матушка заботливо поправляла растрепавшиеся волосы нежной рукой, тепло улыбалась и оставляла на щеке пахнущий календулой поцелуй. Там, где от гнева погасла свеча. Воспоминания стежками — тонкими, аккуратными, неловкими, слишком броскими, друг за другом, вразнобой — покрывают всё её тело, Сирин соткана из них и потому они доставляют ей столько боли. Кажется, невнимательная судьба-мастерица кое-где воткнула иглу слишком глубоко, вшив воспоминая под кожу — намертво. Сирин до сих пор иногда снятся злые — точь-в-точь как у неё — глаза отца. Во сне свеча никогда не гаснет. Тата вздыхает уж слишком жалостливо, быстро шепчет в спину короткое: — Я, пожалуй, пойду. И уходит до того, как Сирин посмотрит ей вслед. Тихий смешок срывается с губ ведьмы и тонет в шепоте леса. До Лады, ждущей её у избушки, остаётся пара шагов. Она стоит такая хрупкая и сильная, боящаяся и ждущая ответов, напуганная и решительная — такая естественная в своей противоречивости, что Сирин готова признаться: она в Ладу страшно приятно влюблена. Лада подснежником — нежный, но ядовитый — прорастает сквозь мерзлую землю недосказанности и тайн. Сквозь мерзлую землю сердца Сирин. Мысли грачами кружатся в голове, хриплым карканьем разгоняя тяжёлые мысли. Сирин таким же ломким голосом спрашивает первое, что приходит на ум: — Ты уверена, что хочешь поговорить с ним? Волот сейчас… не в духе. И она уже знает, что скажет Лада: — Уверена. — Не сидится же тебе. Момент между окончанием фразы и открыванием двери — вязкий, как мёд. И почему-то горький. Сирин слышит дыхание Лады за спиной, чувствует кожей шершавую поверхность двери, на которой вдруг стали заметны прожилки дерева и небольшой скол, хотя раньше она никогда этого не видела. Хочется закрыть дверь — чтобы она хлопнула и больше никогда, никогда не открывалась — и снова пойти с Ладой на поляну собирать цветы и наматывать на палец пряди её волнистых волос, рассказывать что-нибудь интересное или не очень и целовать-целовать-целовать её, чтобы потом смотреть, как её губы становятся клюквенными, а глаза — ещё ярче. Возможно, и в глазах Сирин промелькнет отголосок наступившей в сердце весны, возможно, лёд в глазах растает, ведь поляна непременно будет окутана солнечными лучами так, чтобы они падали прямо на лицо, чтобы всем телом чувствовать весну и улыбаться-улыбаться-улыбаться как Сирин никогда не улыбалась — счастливо. Вместо этого она пропускает Ладу вперёд — в тёмную холодную комнату, где одиноко танцует пламя свечей. — Я буду у себя. Каждое слово пропитано беспричинным волнением, пробивающимся сквозь толщу показной скуки. Может быть, Лада кивнула и проводила Сирин взглядом до её комнаты. Может быть, Лада даже не услышала слова ведьмы, беспокойно думая с чего начать разговор с жрецом. Может быть, опасение Сирин эхом отозвалось в Ладе и теперь ей ещё тревожнее находиться в этой избе. Сотни “может быть” кощеями бродят в голове, проваливаясь в трясину мыслей. Каждый шаг приближает Сирин к комнате и отдаляет от Лады. Почему-то упрямо не хочется на неё смотреть. И именно поэтому она оборачивается. До комнаты она так и не доходит — остаётся в тени, куда не добираются вездесущие блики свечей. Так, ребенком она стояла, притаившись и ожидая, что же будет. Маленькая Сирин всегда знала, что будет дальше и каждый раз надеялась, что именно в этот раз всё будет по-другому. Что именно сегодня отец своей каменной рукой не разобьёт хрупко-стеклянную маму, что именно сегодня он хотя бы просто пройдет мимо, что именно сегодня ночью мама будет мирно спать, а не утирать слезы багряной от синяков рукой. Взрослая Сирин уже давно ни на что не надеется, но этот внезапный детский страх заставляет её сливаться с деревянными стенами — всевидящими и неподвижными. До Сирин долетают приглушённые расстоянием слова Лады. Они говорят о капище, об Алатырь-камне. А потом Сирин слышит, как речь Лады наливается яростью и слезами. Она никогда не видела, как Лада плачет. Слова Волота шелестят сухими ветками, отзываясь на вихрь Ладиных чувств. А потом всё замолкает. Сирин выглядывает из-за угла и видит, как Волот падает перед Ладой на колени. Она видит, как Лада торопливо идёт к нему. Сирин не знает, что за удары она слышит — своего сердца или Ладиных шагов. Волот хватается за неё, как за соломинку, загнанно дышит ей в живот. Наверное, Лада гладит его по голове, потому что рукава её платья иногда тонут в темноте, чтобы затем вновь вынырнуть на свет. Они о чём-то говорят, но Сирин уже ничего не слышит — душа когтями выворачивает рёбра. Сирин ничего не слышит, но видит, как Волот встаёт, как наклоняется к Ладе. Как Лада тянется к нему в ответ. Как их лица приближаются-приближаются-приближаются друг к другу до тех пор, пока между ними ничего не остаётся. До тех пор, пока их губы не находят друг друга. До тех пор, пока они не целуются. Сирин стоит в тёмному углу своего дома — забытая и ненужная. Сирин чувствует, как по щеке бежит глупая слеза. Тени от свечей танцуют на стенах, тянутся своими кривыми руками к Сирин, безмолвно смеясь над ней и тыча пальцами в её искаженное болью лицо. Сердце трескается и осколками срезает подснежник, так робко цветущий в проталинах. Его лепестки опадают куда-то вниз, безмолвно признавая своё поражение перед зимой ведьминского сердца. Так глупо мечтать о солнце, в мире, где его давно нет. Так глупо верить в любовь, которую Сирин никогда не видела. Так глупо говорить, что ей никто не нужен, а самой Ладу к сердцу привязывать, чтобы затем со слезами отрывать. Так глупо стоять в углу и наблюдать, как Волот — нелюдимый, колючий, злой, так странно похожий на Сирин — хрупкую Ладу в своих громоздких руках держит и трепетно целует. Сирин хочет и не может отвернуться — тихими шагами, не отводя глаз, медленно идёт к комнате, цепляется за дверную ручку и беззвучно открывает дверь. Смотрит в последний раз на Ладу так, как уже привыкла смотреть — с проблескивающей сквозь терновник глаз нежностью, с тихой решительностью в сердце, которое жаворонком бьётся в ветках рёбер. Потому что Сирин знает, что это было в последний раз. Впускать весну в сердце было страшно, но ещё страшнее её отпускать. Зима инеем сковывает внутренности, морозным дыханием сдувает растоптанные лепестки — выстилает грачам обратную дорогу. Дверь закрывается, ограждая Сирин от всего мира. Когда она задыхалась в овине, ей не было так жутко, как сейчас. Любовь, о которой она так мечтала в детстве, оказалась страшнее застилающей глаза смерти. Ледяная улыбка неровными краями расчерчивает лицо — весна больше никогда не вернётся в её сердце.