Смелость и случай

Сапоги Келено громко хрупают по всему, что попадается на дороге — мелким камешкам, какой-то невразумительной щепе и… черепкам? Туллия просто надеется, что это не кости. Но, учитывая все происходившее в этих местах не так давно, подобные упования вполне могут оказаться тщетными. Хруп, хруп. Туллия силится не вздрагивать при всяком звуке, который кажется ей громче прочих. И пытается осторожно озираться — совершенно не понимая, куда все-таки стоит смотреть в первую очередь, чтобы… Хрусть, хрусть, хрусть. Она упирается взглядом в стянутый у виска узлом болотно-зеленый платок из-под которого все равно выбиваются буйные пряди спутанных черных кудрей. Туллия почти удивлена, что платок не сколот, скажем, кинжалом — вместо фибулы. Или — обломком стрелы. Келено бы пошло и даже не выглядело бы чересчур: это в Тирре маленькая кудрявая лерийка казалась нелепой растрепанной дикаркой, а здесь она — как дома. Хотя почему как — это и есть ее дом. И, похоже, его не больно-то нынче приглядный вид отнюдь не повергает ту в ужас — менее всего Келено выглядит несчастной или потерянной. А вот с самой Туллией все не так гладко — несмотря на все те (конечно, относительные) защиту и комфорт которые дает путешествие с миссией Священного Города… На самом деле — ей очень страшно. И еще немножко стыдно — за то, что все знания о тиррской политике, трикверианских догматах и всех периодах развития лутецйского искусства кажутся здесь настолько нелепыми. Может, она, Туллия, вовсе не на то потратила все сознательные годы жизни? Может, у нее совсем не так уж много поводов для гордости? Если те есть вообще. Однако вот страшно Туллии все же куда сильнее. …От вида столбов густого дыма на горизонте: правда, тут же вдруг возвращающих мысли к того же тона непослушным кудрям — банально и как-то даже неприлично для той, чьими стихами восхищались пресыщенные эллианские эстеты. …От вездесущего запаха гари: правда, недостаточно сильного, чтобы драть горло, но зато — с отчетливым солоновато-горьким привкусом, который Туллия, увы, успела научиться распознавать мгновенно. И теперь каждый раз нервно сглатывает, сдерживая тошноту: боясь, что к мерзкому следу боевой магии вот-вот примешается тяжелый маслянистый смрад крови — и всем существом жаждя, чтобы этого не произошло. …Но почему-то особенно — от того, как беспечно и торопливо шагает вперед девушка, которую Туллия еще час назад почти не рассчитывала когда-то увидеть снова. Келено ведь знает, что делает, правда?.. Или же — просто слишком зла, чтобы соблюдать малейшую осторожность? Вдруг, словно ощутив спиной умоляющий взгляд Туллии, Келено замедляет шаг и оборачивается: — Да ты не бойся, — тянет она. — Тут тихо пока. Кто бы вас пустил, если бы… Идем, почти пришли. С белой (когда-то) колоннадой вполне могут поспорить — и не без успеха — в плане целости руины времен Войн Падения, хотя постройка явно недавняя. Была недавней. Туллия на миг задумывается, как назовут нынешюю войну, однако… Не надо быть великим мыслителем, чтобы понимать: рассуждать об этом слишком рано. Следом на глаза попадается старое оливковое дерево. Ствол наполовину обгорел, но ветви сгибаются под тяжестью плодов, хоть и куда более мелких, чем Туллия видела в окрестностях Тирры. Встреть она еще недавно подобный образ в произведениях кого-то из своих соперников по перу — презрительно бы скривила губы от такой беспомощной прямолинейности. А сейчас — ей отчего-то хочется заплакать. — Не дворец твоей матушки, конечно, — широким жестом обводит развалины Келено. — Но, во всяком случае, уединение обеспечено. Туллия краем сознания отмечает, что эллианский у той теперь прямо-таки беглый. Интересно от кого нахваталась, от фиоррских наемников?.. Туллия садится на положенную кем-то сверху рухнувшей мраморной капители доску и не оборачивается, когда Келено пристраивается рядом. — Я думала, ты решила стать монашкой, — в голосе той по-прежнему звучит скорее любопытство, чем более сильные чувства. Туллия не знает, утешает ли ее это, но откликается, не поднимая головы: — Я еще… размышляю. Вдруг дипломатия — более подходящая мне стезя? — Разве женщина сможет добиться на ней успеха? Даже в Тирре? — Времена меняются. — Скорее — времена меняют. Туллия все-таки поворачивается — и жадно впитывает блеск черных глаз, абрис нахальной белозубой ухмылки. Такой же — и иной. Более уверенной, более взрослой, более… горькой? Даже — болезненной? Можно бы подобрать более оригинальные и точные эпитеты. Стоило бы — чтобы не ронять уже вконец репутацию представительницы утонченной тиррской культуры. Да только Туллии ничуть этого не хочется. Хочется другого, попроще. Хотя страх, когда она подается вперед, оказывается посильнее всех недавних, вроде бы — куда более весомых… И — исчезает, как пыль на ветру, когда горячие губы Келено размыкаются навстречу.