Не беси меня, мой Ангел.

      Азирафель не помнил, сколько прошло времени. Наверное, он и не мог помнить, потому что совсем не понимал, сколько провёл в этом состоянии. Когда даже открыть глаза казалось настоящим подвигом. Пространство и материя вокруг него сплелись в одно плотное полотно, накрывающее, как колпак, под которым даже не хватало воздуха, чтобы вдохнуть. Лёгкие стягивались жёсткими верёвками, оставляя ссадины, которые он мог буквально чувствовать внутри себя. Точно так же, как в Небесной тюрьме, ангелу просто хотелось перестать существовать. Сжаться в такую маленькую точку, чтобы больше никогда не чувствовать боль, никогда не быть.       Ангелы, впрочем, как и демоны, не могут чувствовать боль в стандартном для людей понимании. Но Азирафелю казалось, что он полностью состоит из этой боли. Он ощущает это каждой клеточкой своего тела, каждым перышком, окрашенным кровью тысячью жертв Ада. Эта сила исходила откуда-то изнутри, сжигая его до пепла, медленно опускающегося на землю. Азирафель хотел бы стать пеплом и развеяться по ветру, только бы больше никогда не открывать глаза.       Потому что за закрытыми глазами он мог вернуться на одиннадцать лет назад и исправить всё, что тогда сделал. Не говорить Кроули тех гадких слов, в суть которых он сам не мог поверить. Не делать так больно, потому что теперь он знал — может быть, даже не полностью, но знал, — какое всепоглощающее пламя может захлестнуть от отчаяния.       От каждого нового вдоха где-то внутри будто скапливался раскалённый металл, не позволяющий дышать полной грудью. Азирафель чувствовал это почти физически. Но всё равно заставил себя поднять голову с пола и снова сесть, прижавшись спиной к стене и обняв себя крыльями. Он больше не смотрел на них. Потому что не мог. Для ангела их будто бы вообще больше не существовало. Крылья — неоспоримый символ свободы для любого ангела, а теперь это лишь тень воспоминаний прошлого, которые не дарили надежду, а делали только хуже.       Безучастно скользя взглядом по бетонному полу, ангел к своему удивлению обнаружил недалеко от решётки книгу. Он сразу узнал этот мягкий переплёт и цветастую обложку. Это не было какое-то коллекционное издание. Просто книжка, которую он купил, чтобы почитать Кроули красивые стихи каким-нибудь холодным вечером. Теперь каждый день чувствовался как сплошной холод и мрак, а этот яркий фрагмент прямиком из прошлого казался очень чужеродным. Будто вырванной страницей, которую положили в другую книгу и попытались склеить это всё воедино.       Азирафель гипнотизировал этот яркий обрывок былых дней долгие полчаса. Думал о том, что вот сейчас, вот через секунду, книга растворится, смешиваясь с окружающей его тьмой. Станет снова лишь далёким воспоминанием. Кроули ведь сказал, что избавился от книг, и у ангела не было повода ему не верить. А у демона не было смысла сохранять многочисленную библиотеку в попытке ухватиться за прошлое. Таким страдал Азирафель, который всё не мог набраться достаточного количества сил, чтобы поверить, что всё происходящее действительно является правдой.       «Это правда. Это книга из моей библиотеки». — Слова так и хотели вырваться из груди, в попытке убедить самого себя в реальности происходящего, но стоило только подумать о том, чтобы заговорить, грудь Азирафеля снова свело от ужасной боли. Он ведь даже не мог кричать. Не мог молиться вслух, как делал это на Небесах. Он был изолирован даже сам от себя.       Преодолев желание продолжать сидеть неподвижно, Азирафель наконец-то поднялся на ноги, подходя ближе к книге, всё ещё стоящей у стенки, и наклонился, беря её в руки. Бумага пахла пылью и временем — точно так же, как в тот день, когда он впервые взял её в руки, ещё не зная, какие строки станут для них с Кроули пророческими. Тонкие страницы ощущались будто наждачная бумага, вот-вот готовая поцарапать фарфоровую чашку. И сама книга ощущалась такой неимоверно тяжелой — будто в её корешке были зашиты все невысказанные слова, которые он так и не успел сказать Кроули.       Потому что скользящие по обложке и верхнему срезу пальцы вдруг наткнулись на аккуратно вложенную закладку.       Закладка была из обрывка красного шёлка — ленты, что когда-то обвивала горлышко «Шато Лафит-Ротшильд» 1793 года. Не первая их совместная бутылка, на которую Кроули «соблазнил» его. Эту, Кроули «случайно» оставил в его книжном после Взятия Бастилии, когда оба притворялись, что не заметили, как пальцы ангела дрогнули, прикасаясь к этикетке. Теперь лента выцвела до бледно-розового, будто стыдясь собственной навязчивости, но узор по краю всё ещё напоминал виноградные лозы — те самые, что росли в том саду, где они впервые встретились в тех ролях, что исполняли до сих пор.       Ангел не помнил, он оставил её там или это уже позже сделал Кроули, но интерес победил эти мысли куда быстрее, чем он в принципе успел обдумать свои действия. Руки тут же открыли книгу на нужной странице, и Азирафель замер. Он помнил это стихотворение. Помнил, как читал его для Кроули. Казалось, он даже мог вспомнить выражение лица демона, когда тот впервые услышал эти строки. А ещё помнил, что в тот день, они тоже пили вино, а на рассвете Азирафель поймал демона на том, что тот перечитывает стихотворение, нервно теребя красную ленту. Тогда ангел не обратил внимание на ленту, просто не посчитал это чем-то важным, мало-ли какие причуды есть у демонов. Но сейчас он узнал её. Восемнадцатый век, нерешительные попытки Кроули сделать вид, что ему попросту приятнее пить с тем, кто как и он, может потом быстро протрезветь. Но сейчас, глядя на эту ленту, которую Кроули…хранил больше двухсот лет, Азирафель понимал, что именно тогда он тоже был счастлив. Всё это время он был счастлив рядом с демоном.       Это казалось неправильным. Будто он не должен был этого помнить. Он не был достоин помнить эти светлые моменты. Но только такие моменты и помогали ему сохранять себя в сознание последнее время. Именно сейчас он понимал, в Небесной тюрьме было не так плохо, ведь сейчас Азирафель явственно ощущал себя на самом краю пропасти, лёжа в хрустальном гробу, прочном, но таком хрупком гробу своего сознания, что он не мог ему доверять. И совсем не знал, за что может ухватиться, чтобы не упасть вниз, ведь еле мог сопротивляться этому желанию рухнуть камнем в небытие.       Азирафель втянул воздух, резко захлопывая книгу, но всё ещё видя перед глазами строчки стихотворения, будто кто-то выжег их на сетчатке глаза, или где-то настолько глубоко, что даже развоплотившись, он бы всё ещё их помнил. Сборник упал на бетонный пол с глухим ударом, поднимая пыль. Ангелу хотелось кричать, хотелось, чтобы Кроули пришёл, чтобы всё объяснил и, как раньше, просто спас.       Конечно, Азирафель мог сделать это сам, но где-то внутри продолжала теплиться надежда на то, что всё ещё могло быть как раньше и что сейчас подобное положение — лишь вынужденная мера для них обоих. Что всё изменится, что всё будет как раньше. Но, вспоминая взгляд Кроули и то, в каком злорадстве оскалился демон, когда рассказывал, что будет с ним делать, ангел почти переставал верить в очередное спасение. Может быть, раньше он был способен спасти себя сам, конечно способен, просто ему нравилось наблюдать, как Кроули забывал о своей постоянной мантре о том, что он самый плохой демон во всём Аду, и бежал к нему на спасение. Сейчас Кроули действительно был демоном во всей своей красе, а Азирафель был очень ослаблен. У него почти не хватало сил на то, чтобы думать, что уж говорить о чём-то большем. А если Кроули всё-таки снова придёт сюда, он бы даже не смог ничего сказать.       Дурацкие правила, дурацких демонов.       Будто бы оставшиеся ангелы могли что-то сделать и без этих глупых правил, которые по своей сути были нацелены только на унижение проигравшей стороны. Только сейчас Азирафель стал понимать, насколько страшно это звучит — Рай проиграл Великую войну. Больше нет Бога, больше нет Небес, больше нет ничего светлого. Остался ли Азирафель таким же, как был, до всех этих событий? Ведь он не участвовал в сражениях и совсем недавно оказался вновь на твёрдой земле, где и узнал всё, что произошло, пока он, забытый Богом и всеми остальными, сидел запертый в Небесной тюрьме. В абсолютном свете, который даже невиновного мог заставить признаться в своих преступлениях. Но он не сознался — и вот где он был. Один, оставленный, потерянный, обессиленный.       Снова опустившись на пол, Азирафель оглядел пыльный бетон. Он сам не понял, как потянулся к нетронутому слою, аккуратно выводя слова стихотворения, которые так и не шли из головы. Руки немного тряслись, и казалось, что запястье горело в том месте, где его не так давно касался Кроули. Дёрнувшись от этого ощущения, ангел потёр свободной ладонью запястье, очерчивая следы от чужой руки, которых на самом деле там не было. Просто он так сильно скучал по демону, что даже сам не хотел в этом признаваться. Ведь их история была будто бы в прошлой жизни. Где строчки стихотворения, которые он так упорно выводил ещё пару минут назад, казались просто любопытным стихотворением о звёздах, а не чем-то настолько горьким.       Переведя взгляд со своего запястья, Азирафель взглянул на выведенные на полу слова.       «Как звёзды, падали они, Далёки и близки…»       Теперь они были по-настоящему далеки друг от друга, и исправить это казалось уже чем-то невозможным. Когда грудь сжимается от этого невероятного желания просто снова быть рядом, снова зажигать звёзды и улыбаться вкусному вину и красивому закату.       Рядом с надписью Азирафель вдруг заметил одиноко лежащее перо. Это был плохой знак. Ангелы теряли свои перья только когда запас магии был как никогда близок к концу. Судорожно притянув к себе крылья, он начал проверять каждое перышко и поражаться, насколько на самом деле он был истощён. Белые перья с алыми прожилками падали, будто снег в аду — тихо, нелепо, против всех законов мироздания. Каждое десятое падало на пол, как кровавая слеза, создавая вокруг Азирафеля некий круг из кровавых лепестков. По щеке непроизвольно скатилась слеза, ведь он до последнего не хотел верить, что именно таков будет конец. В очередном заточении, с окровавленными крыльями и сломленной волей, и ощущением, будто бы он никогда и не знал настоящей свободы. Ведь Азирафель так и не позволил им с Кроули получить их счастливый конец.       Что было бы, если бы тогда они всё-таки сбежали вместе, если бы Азирафель не испортил всё своей неудержимой верой во всепрощающего Бога? Может быть, они могли бы стать счастливыми и свободными от Рая и Ада. Возможен ли такой конец для них теперь? Предать всё, во что они так верили, предать Небеса, Преисподнюю и Землю. Предать самих себя.       — Ты решил покончить с собой таким изощрённым способом? — Голос Кроули прозвучал в стенах подвала настолько неожиданно, что ангел дёрнулся, прижимаясь к противоположной стене. Конечно, он понимал, что никого, кроме Кроули, он здесь и не мог бы увидеть, но, погрузившись внутрь себя настолько глубоко, совсем не ожидал, что его прервут. — Ах, точно, совсем забыл, ты же не можешь говорить.       На губах демона возникла улыбка, которая больше походила на оскал уставшего зверя, который оказался в капкане и теперь мог только показывать клыки в жалких попытках защитить свою жизнь. Азирафель бы заметил это, не будь он так сконцентрирован на перьях, валяющихся на полу камеры и создающих на грязном бетонном полу белый ковёр с алыми пятнами.       Они оба оказались в ловушке этой ситуации и ничего не могли с этим поделать. Прошло то время, когда у них был выбор, и теперь оставалось только смириться с происходящим. Смириться и не представлять постоянно будущее, которое было бы. Потому что история не знает сослагательного наклонения, а они свой шанс упустили, возможно, ещё тогда, стоя посредине ничего и нигде. Если судьба и была, то она была к ним очень жестока. Что было бы очевидно, если книгу судьбы писал бы Бог. Но Бог мёртв, а они — они продолжают страдать, оставленные в этом мире без надежды и света.       — Если ты погибнешь, Сатана не погладит меня по голове, а пока ты молчишь, я не смогу выяснить, что заставило твои ангельские крылья сбрасывать перья, — Кроули сделал первый шаг внутрь небольшой камеры, когда его взгляд наткнулся на блёклую надпись на полу и валяющуюся книгу рядом. Это были слова из той самой книги, которую он принёс несколько дней назад. Всё это время Азирафель не приходил в себя, хоть демон и приходил к нему каждую ночь, чтобы проверить, жив ли тот вообще.       Выпадающие перья он заметил ещё в первую ночь, но тогда решил, что ангел просто как-то неправильно прижался к крыльям и случайно вырвал пару перьев. Теперь было очевидно, что тут было замешано что-то другое. Неужели всё, что происходит, производит на Азирафеля такое глубокое впечатление, что на фоне стресса стали выпадать перья. Ах, эти перья. С этим нужно было что-то делать, но Кроули не был экспертом в делах ангельских, слишком давно его крылья выглядели как тьма, сгущающаяся в головах людей, которые решились на грех. Помнил ли он вообще, каково это — нести свет.       Кроули опустился на одно колено, невесомо касаясь выведенных букв, которые будто бы отталкивали выпадающие перья, лишь бы он увидел, как страдает ангел. Как только его пальцы дотронулись до пола, лёгкие предательски сжались, не позволяя даже вдохнуть. Это не должно было быть так больно, Кроули был демоном и вообще не должен был испытывать никаких эмоций из-за страданий ангела. Они ведь враги, они по разные стороны баррикады. Демон отдёрнул руку, сжимая её в кулак. Как назло, он забыл очки, потому что было очень неожиданно услышать хоть какие-то звуки из подвала после нескольких дней затишья. Он просто слишком спешил проверить состояние Азирафеля.       Когда он снова поднялся и посмотрел на сидящего в углу ангела, единственным желанием было опуститься рядом и спрятать его от всех бед и существ, которые снова могли причинить вред Азирафелю. Вот только он сам был в этом списке «мучителей» и ничего поделать с этим было нельзя. Также неожиданно, как и в первый раз, раздался щелчок, и ангел почувствовал облегчение, будто бы из горла убрали вату, и он почувствовал, что вновь способен говорить. Но, несмотря на то, что Кроули ожидал поток осуждения или предложений всё исправить, Азирафель поднял на него свой ангельский взгляд и без какой-либо дрожи в голосе произнёс:       — Ты принёс мне книгу. Значит, ты не избавился от моей библиотеки.       Сейчас, глядя на Кроули, этот факт был единственным, который беспокоил ангела на самом деле. Потому что всё остальное не имеет значения, когда у него есть доказательство того, что Кроули не стал «настоящим» демоном. Где-то там всё ещё был тот, кого Азирафель надеялся увидеть спустя столько лет.       Наверное, это и сломало его. Мысль о том, что он мог усомниться в единственном, кто был с ним шесть тысяч лет на Земле. Всегда был честен и не пытался манипулировать. Принимал всё так, как есть. А Азирафель почти успел потерять надежду в то, что Кроули сможет ему помочь. Может быть, не прямо сейчас, им нужно ещё время, чтобы вспомнить, как это — быть друг с другом рядом и не испытывать столько боли и вины.       Кроули было невероятно больно. Потому что он был виноват, он в это искренне верил. Он не остановил тогда ангела и отпустил его на Небеса, как он думал, уже навсегда. Он не смог предотвратить войну, хотя что бы он смог сделать в одиночку? Но самое важное — это то, что он не смог найти Азирафеля первым, не спас, не уберёг. То единственное, самое ценное, что у него было за всю его проклятую Небесами и Адом жизнь. До и после сотворения, он был проклят изначально, в этом не было сомнений. И от этого было больно, потому что сама жизнь подбрасывала ему эти страдания, не позволяя хотя бы на мгновение почувствовать себя по-настоящему счастливым.       Азирафелю было стыдно. Ведь он тоже считал себя виноватым во всём произошедшем. Считал, что он мог просто быть более хорошим ангелом, и тогда бы ничего из этого не случилось. Если бы он просто был послушным и не давал себя соблазнить, может быть, тогда Бог бы пощадил всех.       Они оба считали себя виноватыми. Это была их величайшая вина. По отдельности или вместе — было не так важно. Все грехи всех измерений покоились на плечах этих ангела и демона, которые были уверены, что всё происходило только из-за их ошибок. Возможно, было глупо так думать и немного даже эгоистично, но когда кажется, что всё на свете обращается против тебя после маленькой ошибки, не может не сложиться впечатления, что именно из-за тебя это и случилось. Поэтому Кроули с Азирафелем были виноваты по отдельности и вместе, и даже они сами не смогли бы переубедить друг друга в этом. Да и не стали бы, ведь каждый уверен в своей вине в первую очередь.       — Не избавился. Но это ничего не значит. Вдруг что-нибудь из книг понадобилось бы моему Повелителю, — Кроули выдержал паузу перед ответом и сейчас постарался как можно более отстранённо пожать плечами. Лишь Небо знает, как он любит ангела и что он просто не смог, не смог позволить себе даже мысли о том, чтобы избавиться от того, что было так дорого Азирафелю. — Так тебя эти мысли заставили сбрасывать перья? Давай заканчивай с этим, у тебя должен быть презентабельный вид, если вдруг у нас будут посетители.       Кроули не стал говорить, что никто не знал о том, что он обитал здесь. Сатана, конечно, должен был знать, но никак не выказывал своего мнения на этот счёт. А остальных демонов это просто не должно касаться — это не их дело, как Кроули предпочитал проводить свой заслуженный отпуск после победы над Раем. Но даже если бы ему что-то предъявили, он просто мог бы оправдаться тем, что хотел осквернить пристанище одного ангела на Земле. Это не обелило бы его, хотя для демона было бы правильнее сказать «не очернило», перед Сатаной, который знал о маленькой слабости Кроули, но другие бы в это охотно поверили и даже предложили бы помочь.       Это не было предположением. Сатана сам несколько раз неприкрыто намекал ему о том, что обо всём знает. Ещё до начала войны, когда Азирафель только покинул его, Кроули вызывали в Ад и проводили профилактическую беседу. Дали несколько заданий, связанных с ангелами, — видимо, чтобы выяснить, привязан он к одному конкретному «голубю», как называли ангелов в Аду, или он просто решил стать предателем. Во второй раз. Наверное, это было даже забавно — Кроули нигде не мог стать своим, везде в нём сомневались, нигде он не был достаточно хорошим или плохим, чтобы соответствовать образу.       Лучше бы ему вообще не существовать. Потому что он никому не был нужен.       — Кроули. Что произошло на этой войне? — Теперь, когда Азирафель снова имел возможность говорить, вопросов было не избежать. Это молчание искренне мучило их обоих, а Кроули слишком хотел слышать голос своего ангела. Ему это было необходимо, ещё хоть один последний раз представить, что всё, как раньше, и сейчас они пойдут в «Ритц», чтобы выпить вина. Но «как раньше» уже не было, и всё, на что они могли рассчитывать, это иллюзия, кривое зеркало, которое в любой момент могло разбиться, обжигая кожу осколками.       Или так обжигал тот лёд, который впивался, разрывая кожу изнутри, заставляя снова и снова идти против собственной воли. Делать так, как нужно, а не как хочется. Пытаться быть правильными, а не счастливыми. Это были тиски, из которых невозможно выбраться, сжимающиеся так плотно, что оставалось только кричать, но увы, их больше никто не услышит. Бог был мёртв, а Сатана будет рад чувствовать страдания некогда счастливых существ. Даже если счастливы они были такой короткий миг, так, что сами не успели этого заметить и оценить такой дар со стороны Вселенной.       — Много что произошло. Я поступал так, как… как считал правильным. Не забывай, ангел, я демон. Я внёс большой вклад в победу Ада, и я горжусь тем, что сделал. Потому что это было необходимо для победы моей стороны, — Каждое слово отдавалось колющей болью в груди, напоминая Кроули о том, что он был слишком мягким, слишком чувствительным и эмоциональным для демона. Как же он ненавидел то зерно света, которое Азирафель смог взрастить в нём после позорного падения с Небес. Возможно, если бы не было этого света, ему жилось бы в разы легче.       Но был бы он тогда счастлив? Умел бы тогда любить? Смог бы полюбить ангела, которым в итоге дорожил в такой степени, что был готов ради него сжечь и Ад, и Небеса, и эту чёртову Землю, из-за которой Бог с Сатаной развязали эту кровавую войну? Кроули знал ответ на этот вопрос. Слишком много он думал об этом, слишком часто скучал по светлому образу своего ангела. Ни один другой ангел не казался ему таким невероятным. Обычные ангелы вызывали в нём лишь раздражение своими глупыми убеждениями, о которых небожители даже не задумывались, лишь транслируя то, что им внушили.       Азирафель же умел думать. Они оба провели достаточно времени на Земле, чтобы научиться от людей многому. И плохому, и хорошему, но главный урок, который вынес Кроули: любовь причиняет больше боли, чем счастья. Увы, но именно в угоду этой любви люди, а вследствие чего и Кроули, были готовы на самые ужасные глупости.       — Мне нужно идти. Перед тем как ты очнулся, со мной связались, так что ты снова остаёшься здесь и сидишь тихо, — Когда Кроули понял, что не обязан оправдываться перед своим, по сути, пленником, было слишком поздно. Потому что он снова и снова не мог примириться с нынешним положением вещей. Вероятно, он мог бы постараться принять всё как есть, но этого ему совершенно не хотелось. Влекла мысль о том, что он мог бы представить, что ничего этого нет, что не было стольких лет, не было той ссоры или даже не было их самих. Так было бы проще, но не было бы интересно.       «Останься. Произнеси моё имя так, как тогда. Сотри эти одиннадцать лет одним словом», — подумал ангел, но губы не шевельнулись.       Азирафель не смел сказать и слова, демон развернулся и, больше никак не комментируя ситуацию, просто испарился. У Кроули совершенно не было желания чувствовать то, каким взглядом ангел провожал его. И совсем не хотелось, чтобы ангел заметил, как в одной руке он сжимал белое перо, наименее пострадавшее от кровавых рек в Аду. Ещё одна маленькая слабость, вероятно, даже жалость к себе за все те страдания и препятствия, которые приходилось проходить. Это была наименьшая плата за тот грех, который взял Кроули, оставляя открытой дверь камеры. Он не знал, зачем это сделал, но это казалось правильным. Потому что его ангел не мог быть вечно запертой птицей в клетке, которая бьётся о прутья, всё время пытаясь вырваться, но не имея даже шанса сделать это самостоятельно. Если Азирафель решит уйти сегодня, Кроули примет наказание за это, поскольку смотреть в потухающие глаза ангела было непосильной карой для него.       Лишь через несколько минут, которые пронеслись будто одно мгновение, Азирафель понял, что Кроули испарился посередине камеры. И дверь осталась открытой. Специально или случайно, но теперь ангел мог покинуть свою каморку. Вот он, путь на волю, свобода, о которой он так молил. Совсем рядом, стоит только руку протянуть. Вместо этого он тянется и хватает лежащую на полу книгу, прижимая её к груди. Маленькая ниточка, связывающая его с прошлой жизнью, и прямо сейчас ангел не мог позволить этой мелочи исчезнуть.       Азирафель тяжело поднимается, в одной руке стискивая дрожащими пальцами несколько окровавленных перьев, а другой вжимая книгу в рёбра, лишь бы не перестать чувствовать тонкую обложку, за которой прятались такие нужные ему сейчас страницы. Будто бы он мог что-то поделать с перьями, как-то вернуть их обратно и сделать вид, будто ничего не было. Или с книгой, которую Кроули принёс так неожиданно, что теперь Азирафель переживал, что её у него заберут, а она уже стала служить ему некоторым катализатором для таких важных воспоминаний. За последние несколько дней он стал слишком часто предаваться мечтаниям о том, что это всё — всего лишь сон, кошмар, который никогда не должен был стать явью. Лучше так, чем признавать всё отчаяние, которое окутывало его словно туманом. Он ведь ангел, а ангелы летают в облаках. Так что может быть плохого в том, чтобы он просто ненадолго представил себе своё счастливое прошлое, раз пока счастливого будущего не предвидится.       Несомненно, светлая полоса всегда наступает. После самой тёмной ночи всегда наступает рассвет, и даже Сатана не сможет этого изменить. Солнце не заботится о том, что Бог погиб, что мир давно забыл, как молиться, а звёзды — всего лишь холодные трупы в чёрной пустоте. Его не волнует, что никто не ждёт рассвета, что земля давно не верит в свет и тепло. Оно не светит ради чего-то. Оно светит назло. Ночь может быть бесконечной, вселенная — равнодушной, а жизнь — бессмысленной. Но солнце всё равно поднимется. Не потому, что так надо. Не потому, что кто-то этого заслуживает. А просто потому, что оно — единственное, что ещё не сдалось. Солнце не герой. Оно даже не бунтарь. Оно просто слишком упрямое, чтобы погаснуть. И до последнего верит в то, что его свет ещё способен кого-то вдохновлять.       Азирафель верил, что пока у солнца есть силы, чтобы каждый день светить, у него будет надежда на светлое будущее. Он не имеет права так просто сдаваться и поддаваться тьме. Даже если очень хочется просто опустить голову и смириться, этого делать нельзя. Нужно сражаться через боль и отчаяние. Последнее, на что надеялся Азирафель, — так это то, что ему не придётся делать это в одиночку. Ведь один он вряд ли сможет победить, даже если будет безоговорочно верить в свою победу.       Первой маленькой победой стало то, что сквозь страх и постоянное чувство, что за ним следят, Азирафель смог ступить за дверь своей камеры. А после, постоянно оглядываясь и прижимая к себе дрожащие крылья, подняться наверх. Туда, где был его книжный, его маленький Рай на Земле, где прошли самые хорошие и самые плохие моменты. Люди в такие моменты говорят, что без прошлого нет настоящего и не будет будущего. Ангел не знает, что ждёт его в будущем, как бы он не убеждал себя в светлом будущем, нельзя было лишний раз тешиться надеждами. Но когда солнце снова начнёт сиять, он, вероятно, будет знать, что действительно заслужил счастья.       Когда у Азирафеля наконец-то появилась возможность рассмотреть такое родное помещение книжного, на душе стало спокойнее. Да, книг не было видно — очевидно, они были хорошо спрятаны от его любопытного ангельского носа, — а так как злить и тем более подводить Кроули он не хотел, лезть куда-то дальше не стал. Аккуратно присев в такое знакомое кресло, он впервые за долгое время ощутил каплю спокойствия. Оно было почти неосязаемым, хрупким, как мыльный пузырь, переливающийся на свету всеми цветами радуги, но знающий, что ему не просуществовать долго, ведь от любого касания или дуновения ветра он сразу лопнет, растворится в никуда, будто никогда и не существовал. Так что Азирафель старался даже не дышать, оглядывая пространство вокруг себя.       Быть может, из-за знакомой атмосферы или так на него повлияло то, что он вообще покинул подвал, но Азирафель спустя каких-то полчаса смог вздохнуть спокойно и, стараясь не слишком травмировать крылья, облокотился на спинку кресла, открывая книгу на первой странице, стараясь сосредоточиться на буквах, которые даже никак не хотели складываться в слова, ведь мыслями он был слишком далеко отсюда. Только в своих мыслях Азирафель теперь и мог летать.       Вспомнив о крыльях, те, как назло, снова начали болеть, напоминая о том, что сейчас совсем неподходящий момент для того, чтобы расслабляться. Ангел знал, что с каждой секундой, что он проводит вне камеры, он только больше подвергает себя и Кроули опасности. Сюда мог прийти кто угодно. Книжный больше не являлся самым безопасным местом для него, как бы сознание не пыталось убедить его в обратном. Да, на физическом уровне здесь практически не изменилось, но изменился сам мир, в котором они теперь жили.       Отложив книгу на рядом стоящий столик, Азирафель прикрыл глаза. Он лишь ещё немного посидит здесь, закупорит в своём сознании эти приятные воспоминания, которые лезли в голову, позволяя забыть обо всём на свете и позволить лёгкой улыбке появиться на губах. Не более чем на мгновение, окутывая сознание прохладным утренним ветром и допустить эту лёгкость, благодаря которой больше ничего не болело и сердце не пропускало удары. Ровный ритм отдавался в ушах. За столько лет ангел так и не понял, билось ли сердце в его физической оболочке по-настоящему или это была игра разума, чтобы убедить ангелов и демонов в том, что их земное тело такое же хрупкое, как тела людей. Но сейчас это не имело значения.       Завернувшись в кокон из света, который вновь зарождался внутри изломанного тела, Азирафель не обратил внимание, как в помещение вошли двое. Кроули и ещё какой-то демон. Спутник Кроули тут же злорадно усмехнулся, наблюдая умиротворённого ангела, который совсем не должен был чувствовать себя так вольготно в плену.       И тьма ликовала, не замечая, как из искры родился новый огонь. Новая звезда.       Она была крошечной — с зёрнышко граната, что когда-то проросло сквозь камень в Вавилоне. Ничтожной — как та монета в три гроша, что Азирафель подкинул нищему в 1349-м, вопреки приказу Небес не вмешиваться в дела людей и Великий План. Бесполезной — как шепоток демона, брошенный в спину ангелу у врат Эдема: «Ты же вернёшься?», а ведь война началась именно тогда, просто никто не захотел обращать на это внимания. Хрупкой — как первая звезда, что Кроули создал, ещё не зная, что она переживёт и его падение, и его гнев.       Звёзды горят, даже если их создатель забыл, зачем зажигал их.