erotic and religious

Ичжо никогда не верила в Бога. Высшие силы она ставила под сомнение, а друзьям всегда твердила, что судьба в их руках, что ничего не может её поменять и весь этот бред — просто перекладывание людской ответственности на обстоятельства судьбы. Как она оказалась в монастыре? Это был уже... другой вопрос. Понимаете ли, родиться атеисткой-бунтаркой в семье чистых людей, мозг которых был пропитан религией с дня их рождения, это, мягко говоря, не лучший сюжет жизни, который она могла выбрать себе на небесах. Если они, конечно, существовали. Не то чтобы она могла что-то с этим поделать уже оказавшись внутри здания. Монастырь встретил её своим устрашающим силуэтом, возвышающимся золотыми куполами церкви над темными пятнами лесов на склонах скалистых гор. Высокие стены молочного цвета казались еще бледнее среди сероватого оттенка ели, окружающей её со всех сторон, который был приобретен в качестве дополнения к мрачной картине грядущей зимы. Дверь машины захлопнулась с мягким стуком, оставив её одну на входе в монастырь. На фоне огромной плоской поверхности Ичжо чувствовала себя совсем маленькой. Морозный ветер сразу ударил в лицо, заставляя девушку съежится от холода, который сразу же просочился в кожу. Тонкий слой одежды еле помогал. Пальцы сжались сильнее вокруг железной ручки ее чемодана. Она бросила внутрь всё, что смогла, за то время, которое дала ей семья для сборов. У больших ворот её встретила одна из монахинь. Невысокая русоволосая девушка в церковном одеянии. Её ореховые глаза были мягкими, но пустыми — в них отражались только дымчатые небеса, сверкая разве что горькими нотами отчаяния. Ичжо не думала, что в этом месте можно искать счастья, тем более, что дама перед ней казалась не сильно старше самой Нин. Ей бы веселиться и жить свою жизнь, но она оказалась тут. Интересно, как так вышло? Это был её выбор? Она казалась абсолютно холодной, её лицо не дрогнуло, реакция на новопришедшую была никакой. К этому всему, она была худой и невероятно бледной. Снежно белой. Ичжо почти могла чувствовать как её кости просвечиваются в зоне плеч и ключиц. Бедная девочка. Их тут совсем не кормят? Неужто Ичжо ждет такая же участь? — Здравствуй, — сказала она, даже не улыбнувшись. Её голос был нежным, бережным, наверное, даже напуганным и сильно сдержанным. Как хрустящий снег или трескающийся лед на зимнем озере под ногами. Ичжо это не нравилось с самого начала. — Я Ким Минджон, — она наконец-то представилась. — А ты... Нин Ичжо, правильно? Матушка Катарина говорила о твоем приезде. Матушка Катарина. Конечно, их настоятельница уже обо всем знала. Ичжо сходила с ума от мысли, что ей действительно придётся здесь остаться. Все вокруг так и отталкивало своей атмосферой, заставляя желать скрыться где-то в углу от мрачного ужаса, что надвис над её последующим будущим. После небольшого кивка от Нин, который был выдавлен с большой силой, Минджон аккуратно взяла её за запястье. Ледяные подушечки пальцев жгли кожу хуже, чем раскалённые оковы этого монастыря, что будут сдерживать её на всю жизнь. Девушка слабо улыбнулась, кажется, почуяв какое влияние она оказывает на их новую гостью. — Пойдем. Внутри монастырь выглядит ещё хуже. Основное здание было большим, даже огромным. Казалось, что все иконы вокруг кидают на неё косые взгляды, а возвышающиеся массивные колоны вот-вот удушат её своей крепкой хваткой. Хотелось выйти на свежий воздух, как бы она не пыталась сдержать это. Не смотря на её спокойное лицо, осознание ужаса ее подальшей судьбы постепенно оседало у нее на сердце. Чёрт возьми, это было худше любой казни. Даже смертной. Быть взаперти без связи с потусторонним миром, не говоря уже про особое самовыражение. Она знала, что система здесь нечестна ровно так же, как и в обычных городах. Она знает, что не все здесь пленники, что многие здесь такие же грязные и мерзкие люди, как и те, которых она встречала на улицах. От этого не становится лучше. От этого лишь созревает будто бы юный весенний цветок осознание, что всё люди одинаковы, и их натура неизменна. Минджон показала ей кухню, уборную, столовую, а под конец привела в комнату, в которой Ичжо теперь будет жить. Вид был отвратительный. Все выглядело дёшево. Наполнение в комнате было минимальным: две кровати, на одной из которых сидела другая женщина, несколько шкафов, два прикроватных столика. Хотя бы было два окна. Холодный солнечный свет лился внутрь унылыми потоками, выглядя настолько не воодушевленно, будто бы сейчас вот-вот уснет на кровати. Даже солнце не хотело быть здесь. Нин тем более. Библия на полочках в некоторых экземплярах напоминала ей сборник анекдотов, а икона на одной из стен скорее образ клоуна. — Я буду здесь не одна, да? Минджон кивнула в ответ. — Да. С тобой так же будет жить одна из наших сестер, Учинага Эри. Она живёт здесь уже определённое время. Взгляд Ичжо упал на незнакомку. Чёрные длинные волосы и такие же тёмные радужки. Синяки под глазами на фоне бледной кожи казались ещё более яркими. Кажется, счастья в этом месте не видели даже те, кто живут здесь долгое время. Нин дрожаще вздохнула. — Твоя одежда в этом шкафу, — Минджон кивнула головой в ту сторону. — Переоденься и обустраивайся. Вдруг что, ищи меня. С этими словами дверь скрипуче закрылась, глухо хлопнув на всю комнату. Плечи Ичжо опустились синхронно с этим движением. — Привет? Эри подняла взгляд с книги на гостью. — Привет. ——— Следующее утро началось с первых лучей рассвета, бьющих в стекло её окна. Последние нотки темноты ускользали в углы комнат, прячясь за шкафами и мебелью, в любых укромных местах, где они могли найти спасение от приближающегося яркого освещения. Ичжо перевернулась на кровати, спрятав голову глубже в подушки. Простыни неприятно шуршали. Грязный оттенок неба снаружи не внушал ей особого счастья и радости. Полная тишина в комнате была оглушающей. Она слышала мягкое дыхание Эри, которая, кажется, спала совсем спокойно. Разве она не устала от всего тут? Через время их разбудили для службы. Слушать это пение, молитвы и читать их было одним из самых неприятных времяпровождений в мире, которое Ичжо только могла придумать. Завтрак проходит в таком же разочаровании, еда здесь вовсе не доставляет удовольствия, а окружение ещё больше приводит в апатичное состояние. Когда они все сидят за скамейками у столов, ей становится смешно. До мерзкой нервозности смешно. Монахини встают лишь тогда, когда к краю обеденного стола подходит высокая женщина в церковном одеянии, золотой крест шатается как маятник на области её грудной клетки. — Кто это? — Ичжо шепчет, склонившись поближе к Эри. — Матушка Катарина. Ичжо смотрит на женщину ещё раз. Она кажется ей устрашающей. Подавляющей. Такой же, как этот монастырь. Её смольно черные волосы рассыпаны волнами на её плечах, а её глаза напоминают змеиные — ореховый оттенок радужек вовсе не смягчает их остроту и ядовитую злобу. Её кожа фарфорово бледная, как у кукол. Немного ниже её губ, в левом углу, виднеется чёткая родинка. Она окидывает всех взглядом — и Ичжо становится страшно. Дискомфортно. Ей до тошноты сильно не нравится эта женщина с первого взгляда. Даже тот факт, что она явно слегка накрашена выводит Нин из себя. Конечно, она настоятельница, ей разрешено все, ведь все это место под ее контролем, но от этого становится несправедливо давяще в груди. Катарина читает молитву перед едой, благодарит Господа Бога за все, что им дал. Её голос низкий, он слышно прорезается через толпу своим отличительным хрипом. Весь процесс приема пищи проходит в почти полной тишине, единственными прерывающими звуками являются стук столовых приборов и сам звук еды. Ичжо скучает за своим шаблоном идеального утра, которое всегда сопровождалось ее любимой едой, приготовлением кофе под песни любимого исполнителя и сонное, но громкое подпевание этих же песен. Тут все кажется другим. По окончанию трапезы она уже собирается уходить. Минджон упомянула, что у нее есть свободное время до часу дня, то есть до обеда, а после этого вступают ее обязанности как жительницы данного монастыря, подобные уборке помещений и коридоров. Однако её тормозит грубый голос со спины. — Сестра Ичжо. Голос Настоятельницы. Голос Катарины. — Пройди со мной в мою комнату. Господи Иисусе, она даже сутки здесь не пробыла и уже во что-то вляпалась? Но она еще даже не успела ничего сделать. Кабинет Катарины давит атмосферой больше, чем любые возможные слова, которые Настоятельница может сказать позже. Катарина садится за свой стол и складывает руки вместе. Ичжо нервно сжимает подол своего рукава, перебирая его между пальцами. — Ты знаешь, Ичжо, я... Она отпускает термин "сестра", задумчиво глядя перед собой. Её взгляд сочится строгостью и холодом. — Я наслышана о твоем поведении. Поэтому я поддержала идею твоей семьи о помещении тебя в этот монастырь. Ичжо щурится. — Но разве это не несправедливо? Матушка Катарина, разве Бог не проповедует справедливое отношение и любовь к людям? Я же никогда не проявляла желание, чтобы меня поместили в этот монастырь! — Ичжо повышает голос, дергаясь вперёд. Сердце быстро бьётся в груди от нервов, когда она пытается защитить себя. — Не повышай голос на Настоятельницу, — почти рычит Катарина в ответ. — Я пришла к решению самостоятельно перевоспитать тебя. Так как ты находишься под монастырем как одна из его сестёр, а я являюсь матерью этого монастыря, моя задача здесь — изменить тебя. Я лично буду следить за этим. Ичжо усмехается. — Вы лично будете следить за моим послушанием? Что за бред, Матушка? — Если потребуется — значит буду. Осознание, что Катарина полностью серьезна приходит поздно.