пена на губах ангела

Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело.

Все превращается в прах — и люди, и системы.

Но вечен дух ненависти в борьбе за правое дело.

И благодаря ему, зло на Земле не имеет конца.

Григорий Померанц

*** Он убегал от раскатистого заливистого смеха по промозглым глухими переулкам, которые петляли, петляли, петляли извивались бесконечными массивными извилинами, изгибами и кругами, взбитые в лабиринты, клубившиеся перед дрожащими глазами. Плеск-плеск-плеск-плеск-плеск — босые ноги погружались в сумеречные отражения луж-разбитых зеркал, покрытых всполохами кровавого преломления, откуда калька-лицо брезгливо-презрительно глядело в ответ и усмехалось. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк — глухие удары кинжала — ножа? тесака? — продолжали звенеть и лязгать, не отдаляясь, возвращаясь эхом, стоном и в отчаянии, прерываясь вопросом (Ты не хочешь за меня отомстить? Ты оставишь это вот так? Ты не о-т-о-м-с-т-и-ш-ь?) и снова смех Он поднял глаза на небо и посмотрел в потрескавшийся, изъеденный временем потолок. ***       — Сколько он пролежал в таком состоянии? — брезгливо поинтересовался Адам, судорожно пряча лицо за локтем. Эндрю оглядел полуразложившийся труп и неторопливо пожал плечами. Тело лежало посреди комнаты, с раскинутыми, неестественно выгнутыми под странным углом конечностями. Ищущими что-то, покрытыми деловито ползающими струйками крови. Обагрённая в затвердении тёмно-красного цвета одежда едва скрывала полученные множественные травмы, порезы и шипящие, разъеденные временем дыры в коже. Лежало на спине. Рядом опрокинутый стул, на полу верёвка. Эндрю приблизился, цепким взглядом оглядев борозды на шее. Видимые следы удушения в виде ссадин и кровоподтеков. Следы соответствуют. Наклонился ближе к рукам — порезы на запястьях, кистях и по всему предплечью. Свежие, вероятно нанесённые острым предметом. Самоубийство? Инсценировка? Защитные раны? Спустился взглядом по телу — глубокая колотая рана в области живота, предположительно нанесенная ножом. Он стиснул зубы и небрежно ответил:       — Дождись результата от коронера. Что вообще произошло?       — А на что похоже? — едко бросил Адам, проложив перемещаемость своего тела до точки косяка у двери. Эндрю подавил раздражаемость, в моменте вкусив корень проблемы, обуздал инстинктивное желание обороняться — словами — на любой провокативный вопрос. На любой вопрос, который кажется ему провокативным. Он был зациклен на том, чтобы защищать своё и постоять за себя, словно его разум продолжал функционировать в прошлом девятнадцатилетнего подростка.       — Кого прислали из департамента полиции Денвера? Ты уже говорил с офицером оперативной группы?       — Хаа… С ними попробуй поговорить, — с усталым выдохом пожаловался Адам. — Мы мыслим в разных пространствах: для них тут очевидный суицид и они хотят побыстрее закрыть дело. Ещё и послали только нас двоих — ни ты, ни я не умеем общаться с идиотами. Эндрю, понимающе кивнув, произнёс:       — Кретины. Он внимательно оглядел застывшую комнату — взгляд зацепился за помеченную криминалистами записку, неестественно выделяющуюся желтым пятном среди монохромно серого жилища. Одно слово, бесконечное множество раз изрезавшее бумагу, наваливающиеся буквы на буквы, разводы-следы, доводящие чернила до смазанных пульсирующих подтёков.

П стите Пр те

Пр ститеПрос те

Простите ПРО ТИТЕ

ПроститеПро тите

ПРОСТИТЕПРОСТИТЕ

Похоже на истошный страх и отчаяние, задушенную, побеждённую ярость, а не скорбь или боль. Рядом лежал окровавленный кухонный нож, на тарелке с покрывшимся плесенной сыпью хлебом, без отметки улики. Всегда уверенный Адам внезапно быстро-неловко заговорил:       — Эндрю, ты считаешь это тоже дело рук того мстителя? Интуиция рычаще клокотала что да — слишком похожие фантазии в modus operandi, стереотипная ритуализация с инсценировкой самоубийства, больше реализующая театральность, чем реальную попытку что-то скрыть, нарочито зловещая записка, с неразгаданной бредовой мотивацией. Но кроме психопатологического портрета у него ничего не было. Даже подтверждённые агентами из отдела анализа поведения эти догадки не стали бы достаточным основанием.       — Сейчас на руках слишком мало улик. Надо дождаться отчёта коронера и криминалистов, нужна информация о жертве, результаты опроса свидетелей и соседей. Где вообще эти придурки из отдела расследований?       — Поищи на выходе из дома, — усмехнулся Адам, пожимая плечами. — Говорю же, для них дело уже раскрыто, они отсюда выскочили как тараканы и толпятся где-то снаружи. Эндрю не дал и шанса задышать поднимающейся моральной панике, проложив себе путь до двери, переступая желтую ленту. Став деревом с утерянными эмоциональными реакциями, он подошёл к мутирующему во что-то расплывчато-нелепое офицеру.       — Эндрю Миньярд, специальный агент отдела по расследованию убийств ФБР. — Эндрю протянул значок. — Что тут произошло?       — А на что похоже? Проглотив фальшивую ностальгию, резко запятнанную яростным красным, с максимальной вежливостью Эндрю ответил:       — Убийство. — Не дав себя прервать, сразу продолжил: — Подробности.       — Труп женщины, приблизительный возраст — 30 лет. Тело находится в положении лёжа на спине в ванной. Одежда отсутствует. На обеих руках свежие порезы, нанесённые острым предметом, возможно лезвием для т-бритв. Порезы расположены на внутренней стороне предплечий. Предположительная причина смерти — острая кровопотеря. Следов других травм нет. На столе предсмертная записка.       — Кто обнаружил тело?       — Доставщик нашёл её сегодня утром — она заказывала еду на неделю — дверь была открыта. Следов взлома нет, — ответил только что подошедший следователь. — Бернард Пол Кёртис, офицер оперативной группы из участка Денвера. Агент Миньярд, мы же всё это вам уже рассказывали.       — Кто-то ещё её видел?       — Нет, мы огородили место преступления, — усмехнулось первое размазанное пятно. Чем спокойнее он будет, тем быстрее всё закончится.       — Я не это спрашивал.       — Никаких свидетелей, как обычно, — натужено ответил Кёртис. — Из дома она не выходила, с соседями не общалась. Никто не заметил ничего странного. Как будет готов полный отчёт — отправим Вам в региональный офис. Эндрю коротко кивнул, возвращаясь в дом. Каин нетерпеливо расхаживал по периметру гостиной, заполняя пространство терпким дымом табака.       — Не кури на месте преступления, — раздражённо бросил ему Эндрю, пробираясь к ванной сквозь бардачество, расползшееся по коридорам и комнатам: груды скомканной одежды, разбросанные по полу, по стульям, по дивану, пустые коробки из-под еды, испачканный чем-то персиковый халат, упокоившийся на журнальном столике, пакеты зелёного чая в мириадах пустых бокалов, куча разорванных писем от кредиторов, сваленная в углу стопка книг: Леди Чаттерлей, Сестра Керри, Манон Леско, Джейн Эйр, Тэсс из рода д’Эрбервиллей, книги о психологии, книги о моде, книга о подсознании, книга об эзотерике (Штейнера) — отдельно лежащая у кровати, — жутко дорогое на вид коктейльное платье, аккуратно висящее в открытом шкафу, сваленная в кучу косметика в ящике, разбитый флакон духов, шёлковые наволочки и простыни, переполненные пепельницы, сыпящие пепел на пол, пустые бутылки дешёвого виски, схоронившиеся по углам, три упаковки Прозака.       — Да пошёл ты, Миньярд, — громко грызнул Каин, — какого чёрта мы вообще сюда вернулись? Очевидное дело, твоё предположение не оправдалось, тут вообще ничего нет. Эндрю ещё раз осмотрел записку, лежащую среди кучи — пижама? футболки? бельё?       — Что-то не сходится. «Простите меня, я больше не могу так жить» — почерк слишком ровный, фраза расплывчатая, как будто писалось без эмоций. Похоже на подделку. А ты что думаешь?       — Что ты пустил свою жизнь под откос, — фыркнул Каин. Даже клинически изучив себя со стороны, сегментировано и цельно, с холма, возвышающегося над пределами его субъективности, Эндрю не согласился бы с такой резкой оценочностью. Он не был ни необычным, как и не был различием между обычностью и необычностью — одинокий и бесчисленный ребёнок вселенной, тонувшей в немощи мысли и бесконечной вине в неуловимых струнах сознания. Работа, работа, дом и даже семья. Может, немного помешанный на этом деле. Но если не он, то больше некому. До него эти убийства даже никто не подумал объединить и увидеть за ними одного человека. Разные причины смерти, отсутствие подписи и каких-либо следов, неочевидный мотив, нить которого можно ухватить только закопавшись слишком глубоко. Чаще всего — суицид и несчастные случаи, но только на первый взгляд.       — Есть камеры перед домом?       — Не-а, — лениво ответил Каин. — Но вроде повезло с записью видеорегистратора, глянь в протоколе изъятия. Эндрю принял протянутый ему документ — действительно, имелась запись с припаркованного напротив седана, лезвие для т-бритв, покрытое — предположительно — кровью, находящееся в руке жерт… Эндрю вернулся в ванную, осмотрев положение тела. Рука свисала с бортика, почти касаясь застывшими пальцами раскрытой ладони кафельной плитки.       — Каин, — протянул Эндрю, — что ты думаешь о гравитации? Каин быстро подошёл, удивлённо уставившись на Эндрю, будто у него на лице есть ответы о загадочных вездесущих гравитационных аномалиях, скрытых обывательских взору, а Эндрю был готов посвятить его в это знание.       — Довольно полезная штука, — медленно начал Каин, пожевывая губу. — Думаю, без неё мы бы улетели к чёрту на куличики. А что, профессия агента ФБР тебя уже не впечатляет? Думаешь пойти в науку?       — Я думаю, — продолжил Эндрю, кивнув на тело, — что она не должна быть такой разборчивой. Каин присел на корточки рядом с Эндрю, долго оценивающе пялился в ванну, переводя взгляд по всем возможным ключевым точкам, пока наконец не сдался:       — Гравитация? Что ты пытаешься сказать? Эндрю ткнул пальцем в безвольно свивающую руку.       — Раз гравитация такая беспощадная сука, почему лезвие оказалась в её руке, а не на полу? Каин серьёзно задумался, нахмурившись, пока резко бегемотно не захохотал:       — Вот чёрт, Миньярд. Может это антигравитационное лезвие? Христос.       — Думаешь оно было в руке всё время, пока она умирала? — подсказал Эндрю, подняв на Каина прищуренный взгляд.       — Всё же не самоубийство, — выдохнул Каин, выпрямляясь во весь рост. — Ты оказался прав. Эндрю вышел из ванны, прислонившись к дверному косяку. Кроме предположения, что это инсценировка — вопрос ещё, согласиться ли с этим начальство, — у них на самом деле ни черта не было. В протоколе изъятия даже не было толком улик и что-то ему насмешливо подсказывало, что все отпечатки будут принадлежать жертве. Свидетелей нет, никто ничего не слышал, разговор с родственниками и друзьями, вероятно, писан будет надоедливой бесполезностью. Наивная надежда теплилась во власти записи с седана, но опрометчивостью будет счесть это за зацепку. Едва ли такой преступник проговориться пред лицом агентуры — Эндрю общался со всеми завербованными осведомителями ФБР в течении полугода и был в этом уверен, — и всё больше это убийство превращалось в покрытые пылью бумаги розыскного дела на столе у начальника отдела «холодных» дел.       — Не то чтобы я обожаю быть правым, но в этот раз…       — …ты обожаешь быть правым, — перебил Каин, усмехнувшись. Он протиснулся мимо застывшего в проходе Эндрю и направился к выходу у него за спиной. — Завтра посмотрим материалы дела и допросим знакомых. Подбросишь меня? *** Интерес к звуку кипящего чайника мгновенно заставило его потерять прикосновение холодного, подрагивающего дыхания к затылку. Сердце в груди щемяще сжалось, пробуждая огромного запертого зверя внутри, яростно выбивающего двери наружу, как летящий на пламя мотылёк. Жгучее наслаждение разлилось по венам тёплым золотом с хаотическим блеском, согревая каждый внутренний орган, заполняя мучительную пустоту нежным огнём, осевшим солнечным, тягучим мёдом на языке. Он трепетно задыхался и всё — и гулкий шум проезжающих мимо машин, и спутанный клубок нераскрытых дел, маячащий в голове, и пылящаяся на коже усталость, и дрожь в пальцах — всё на мгновение перестало существовать и высказывать свою значимость.       — Нил, — низким шёпотом выдохнулось из лёгких, каждая буква плясала в где-то груди, сливалась в симфонию, прокатывалась по языку нежными нотами. Его имя никогда не было просто словом или просто значением, оно было всем: спасением, молитвой, мольбой, что ему позволили произносить. Он резко обернулся, уткнувшись в него.       — Привет, — тот ответил ему. Глаза ласкали, обводили каждую черту, касались его повсюду, гладили, рот не скрывал медленно расцветающую улыбку на лице. Христос, Эндрю так сильно его любил. Отчаянно, болезненно, мучительно, безумно — чем глубже любовь, тем беспощаднее сердце, — задыхаясь переполняемостью тела-души от собственных чувств, сжигавших его изнутри до бездонной невыносимости, ошмётками багряными покрывающей внутренние стенки сознания. Он любил его с константностью тверди небесной, чересчур громоздко и громко, чувствуя себя — и мир — тесным, но продолжая высказывать против себя — и мира — этот истинный бунт. Одержимо, без каких либо исключений, с интенцией на истину, чувственно-воспринимаемым и познаваемым умом опытом, принятым без каких-либо доказательств. Единое-в-едином, Я-в-Я. Даже «любовь» не казалось чем-то достаточным — это было пресным и плоским, — неподходящим для них. Они — глубокая первобытная привязанность, безусловная преданность, горящая под кожей зажжённым вечным пламенем и высеченная в плоскости костей изнутри, выдавив выпуклостями спинной мозг. Ни Бог, ни человек не собственники; собственник — только единичная личность. Так с Нилом он вырос до личности, преодолев звание человека. Личности благодарной и послушной бытию, выраженному в признанном им другом. Личности накрытой тяжелым тёплым обожанием — нежным, настойчивым, навалившимся. Полное обладание — кожа к коже, вздох к вздоху, органы к органам, — не хищное, а как к собственной конечности. (бес) Не соблюдая прелюдии, Эндрю, как одержимый притяжением, неистово потянулся к нему, в стремлении впитать каждую крупицу души, пока разросшиеся по всему пространству чувства не поглотили его самого — заживо, погребая, угробая, утопляя, — оставляя побитым псом, внутри своего разума, с переломанными лапами хрипотцой стенать и роптать, вопреки «объективным закономерностям» — логике человеческого рассудка, — нукая молить незыблемые законы, бьясь лбом в свой рукотворный алтарь, как исихаст молится в пуп об исцелении, прощении, покое, блаженстве — помилуй мя грешнаго. Кофе отказывался растворяться в холодной воде. Скрип двери пронёсся по дому, привлекая внимание. Эндрю повернулся — его силуэт уже исчез, не оставив ни смысла формы, ни образа содержания — только плавную парящую тень, утопающую по углам. Когда он только пришёл работать в отдел, был молодой, неопытный, (не) полон сил разбираться со злом на Земле и его только представили Нилу — сказали что теперь они будут напарниками, — в глубине души — даже на деле не так уж и глубоко — Эндрю быстро понял как ему не повезло. Нил был раздражающим: раздражал на местах преступлений — превращался в холодного, расчётливого, пугающего человека точно знающего, что и где искать, — в отделе — спихивая на Эндрю всю формальную бюрократическую работу, — своим вечно, вечно незакрывающимся ртом безо всякого фильтра, острым и фамильярным — вызывающий вечную ярость начальства, но никогда наказания, — на опросах свидетелей — вываливая на головы тех то раскалённую до холода правду, то манипулируя, играя словами и их сознанием, добиваясь своего. Особенно сильно он раздражал в засадах. Они сидели в крошечном частном домике грязного желтого цвета среди таких же крошечных частных домов — двое в застывшем, тянущемся, тревожном времени. Нил презрительно отбирал у него сигареты — «Эндрю ты с ума сошёл, а если он учует запах табака, когда вернётся», — шикал на любые попытки говорить чуть громче даже не шёпота, а дрожащего воздуха из шевелящихся губ. Они спали по очереди, а Нил — меньше положенного, оставляя больше часов ему самому. Выгонял его в соседний квартал забирать привезённую Адамом еду, не позволяя оставаться в доме в одиночестве. Они сидели в крошечном частном домике, случайно найденного собутыльника серийного убийцы, вырезающего целые семьи топором, и ждали, что тот придёт (все знали, что не придёт) четыре дня. Нил становился блестящим видом мыши домашней — не слышно, не видно, — но тем не менее он будто был везде. Следил за улицами, прячась за шторками, вслушивался в шумы у задней двери, проверял каждое окно на закрытость и враждебное присутствие, перемещался, скача пантерой то сюда, то туда, то ненавязчиво подносил еду, то кидался кофе в банке, то вставлял внезапные шутки и фразы. Он будто бы был нигде. Замирал рядом с дверью так, что сливался с тенями и обоями, при движении больше напоминая статую, которая вот-вот оживёт, ходил без единого звука — не ногами, — а плавая по пространству, в нём же растворяясь, как какой-то хамелеон. Ночью свет включать было нельзя и Нил по-настоящему исчезал, будто в сути своей был не человеком, а торжеством отсутствия, чей обряд перехода вкупе с замершим домом до дрожи, до ужаса, внезапно тревожно пугал. Каждую ночь Эндрю выскальзывал из реальности, терял прежний порядок и ощущение безопасности, проваливался в закулисье, где не было ничего, кроме запаха пыли от старых протёртых ковров, еле слышимого звука дыхания, истошного голоса ветра за окном и ста десяти квадратных метров, вырванных из контекста людей. Пробуждался в тёмном лесу, уклонившись в глубоком сне с прямой дороги, путь истинный утратив в час тревоги. В безумии слонового цвета обоев. Или люди были вырваны из контекста опустевшей гостиной, одинокой заброшенной кухни, туалета с разбитой лампой и превращались в вещь-в-себе. В мир, каким бы он был без людей. Иногда под окнами раздавался шум проезжающих мимо автомобилей, но Эндрю был будто потерян и застрян в этом пространстве, и казалось, что нечто из зазеркалья спешило-торопилось его поглотить. Иногда Нил что-нибудь говорил, и Эндрю был реинтегрирован и найден. Секунды — минуты, часы, дни — тянулись бесконечно — в гегелевском смысле истинной бесконечности замкнутой в круг, а не ньютоновской дурной — и размышления о бесконечности избивали и рушили почву под ногами его и так уплывающего мозга. Они были в темноте вдвоём. Но Нил мог его утешить и вытянуть, а он нет. Нил принадлежал этой темноте, а та претендовала на него, как на своё. Он был её отражением и занимал высокое положение среди её личных любимых дьяволов. Эндрю сидел в большом кресле из искусственной кожи, ворочал в своём сознании формирующиеся в штудии идеи о бесконечности и между ними разливалась бездна. Нил подходил, наступал на первую ступеньку и вытаскивал его, совершенно не боясь. Эндрю бездны боялся. Как и бесконечности. Пока Нил в ней кружил. Эндрю бросил холодный кофе с кое-где плавающими гранулами дешёвого продукта, оставил за собой кухню и лёг на кровать в их спальне. Матрац, простынь, подушки, холод. Нил куда-то ушёл. Кое-как Эндрю уснул. ***       — У нас есть зацепка, — сказал Каин. Эндрю ещё не пришёл в себя после крайне беспокойной ночи, такого же беспокойного утра и — в целом — беспокойного бытия. Одинокое просыпание — Нил опять ушёл раньше него — от калейдоскопа покрытых холодным потом зловещих кошмаров с тесаками, с чужими руками, с отсутствующим утешением. Сначала ему было пять и он видел себя брошенным у входа приюта, запертым в безлюдной общей спальне, пока другие дети складывали кубики в слова на сером вонючем ковре. К нему подошла девочка в светло-розовом платье — по крайней мере изначально оно должно быть было светло-розовом, — с двумя сложенными в пучки клоками белоснежных волос и позвала его играть в классики. Он отказался играть с ней. Он не хотел играть в классики, он хотел домой. Она расплакалась и больше к нему не подходила. Его обычно тоскливо-пронзительный сон прервало объятие тени за спиной — тискающее, утягивающее, утешающее — и он беспрекословно ему подчинился. Тень говорила «теперь я буду с тобой», тень уверяла «я тебя никогда не отдам», а Эндрю поверил. Больше ему не было пять. Ему было тридцать и он отключался, он пьянел — от тихой ночи, слепящего интенсивностью оргазма, дыхания Нила прямо в горло, его гипнотического биения сердца, вибрирующих мышц, таких же вибрирующих мыслей, заразившихся отсутствием проблем в пронизывающей беспокойством голове, от прогнанной плотными прикосновениями тревоги, запаха горького кофе и их общего геля для душа с кокосом, ванилью и чёрным перцем, пока (Тяжелый мужской одеколон, пот, дешёвый виски, машинное масло) Он встряхнул головой, чтобы сосредоточиться на работе, закрыл чемодан с воспоминаниями, отправив их задыхаться.       — Рассказывай, — ответил Эндрю, принимая от Каина свой первый за день стакан с кофе из забегаловки по соседству. Они сидели одни в вылизанном до блеска кабинете, Адам просматривал все заметки по делу в беспокойной спиральной круговерти, отрешённо складывая лист на лист, поднимая лист за листом, пока наконец не опомнился и не заговорил.       — На записи с седана видно, что в дом кто-то заходил незадолго перед её смертью. — Каин откинулся на стул, поигрывая пальцами по подлокотнику, настукивая что-то, будто прям по извилинам в его голове. — Но не выходил. Эндрю отвлёкся от наполняющего бдением кофе и отвлёк свой мозг от игры в пинг-понг. Или это больше походило на йо-йо.       — В плане не выходил?       — В плане не выходил-не выходил. Ну типа вообще, — сказал Каин.       — Вышел через задний двор? — Эндрю сделал попытку, поддаваясь в игре «угадай, что было дальше».       — Не-а, это было бы заметно на записи. — Каин внимательно смотрел Эндрю в глаза, с еле проявляющейся усмешкой на лице, будто Эндрю и в самых неожиданных и глупых предположениях не смог бы догадаться о реальном положении дел.       — Хочешь сказать, — осторожно начал Эндрю, отхлёбывая ещё один глоток, — кто-то пришёл к ней домой и некоторое время сидел там после убийства?       — Хочу сказать, что он сидел в доме даже тогда, когда приехали мы. Эндрю почти обнаружил себя в швырянии картонного стаканчика с кофе прямо Каину в насмехающееся лицо. Еле сдерживая импульсивный разъярённый порыв — это, блять, явно того не стоило, даже если сильно хотелось, — он шумно выдохнул, поставил кофе на стол и сказал:       — Издеваешься? — Он прищурился. — Это невозможно, мы весь дом прочесали, там была куча копов, мы не могли не заметить в доме грёбанного человека.       — Человека, — повторил Каин, явно забавляясь. Может Каин и верил в призраков и убийц-невидимок, растворяющихся в кислороде. Но Эндрю — нет. Он ещё раз обдумал всё только что услышанное и не пришёл ни к чему, хотя бы слегка пованивающему здравомыслием.       — Ты хочешь сказать, убийца до сих пор прячется где-то в доме?       — Подозреваемый, Миньярд.       — Ага, подозреваемый.       — И не знаю насчёт «до сих пор», но он определённо там прятался четыре дня и в тот день, когда мы приехали. Эндрю чувствовал себя нахлебавшимся навозом, упавшим с обрыва великой надежды прямо в канаву с дерьмом, вместо желанного хлеба насущного.       — И где, по-твоему, он мог бы прятаться? Каин задумчиво нахмурился, явно обдумывая что-то с таким серьёзным усердием на лице, что почти вызывал у Эндрю зарождающийся где-то в глубине лёгких приступ бурлящего смеха. Он снова принялся за кофе, мимолётом полюбовавшись видом из окна, надеясь, что сухой прохладный воздух с улицы расчешет и приведёт в порядок его мысли. Воздух не справлялся. Но прохладное дыхание Нила бы справилось. Он умел успокаивать не то что дыханием — или чем-то физическим в принципе, — но даже обычным взглядом. Взгляд «хватит беситься» был прищуренным в векоуглии, но расширенным посерёдке, взгляд «всё в порядке, я рядом» — расслабленный и широкий, мягкий, но не нежный, взгляд «я хочу тебя сожрать и поглотить» был… Эндрю надоело ждать итогового деинтеллектуального коана Адама и он поторопил:       — Ну? Хоть какие-то идеи?       — В стенах. Христос.       — Кстати, — вдруг продолжил Каин, — я составил фоторобот, прогнал по базе и смог установить его личность, а ещё он был знаком с жерт-       — Ты издеваешься?       — Я, конечно, был бы не против, но нет. Наш подозреваемый — Орфей Самигина, двадцать восемь лет, вместе с братом основал компанию, специализирующуюся на консалтинге и аутсорсинге. А теперь самое интересное, — сказал Каин, с торжественным видом выпрямившись. — Его брат встречался с нашей жертвой.       — Говорили, что у неё никого не было. Его уже опрашивали? Каин поставил локоть на стол и опёрся лицом на ладонь:       — Он мёртв. Покончил с собой три недели назад, перерезав вены в ванной. Судя по переписке с Орфеем, он находился в подавленном состоянии из-за расставания. Что-то про то, что ей нужны были только его деньги и связи, а потом она его бросила. Мысли Эндрю с треском взвизгнули, врезавшись в переплетение ассоциаций. Он вытянул одну нить и разложил её под холодным светом лампы рассудка.       — Может быть, наш подозреваемый — линчеватель-подражатель, решивший замаскировать преступление под дело о мстителе?       — Или он тут вообще не причём.       — Не причём? Он присутствовал при убийстве и оставался в доме несколько дней. Ты пробовал с ним связаться? Лицо Каина приняло неприятный кислый вид.       — Он пропал в день убийства. На работу не выходил, дома, логично, не появлялся, телефон выключен, никто ничего не слышал и не видел о нём, коллеги обратились в полицию и с того дня он числится пропавшим. Как в воздухе растворился, без следа, и, судя по всему, в воздухе дома жертвы. Эндрю чувствовал головную боль и уже появляющуюся усталость от этого дела. Убийца-невидимка-привидение не был лучшим началом дня. Лучшим началом дня было проснуться уткнувшимся в рыжую шелковистую голову, или от запаха кофе сорта робуста с ароматизатором «ирландский крем», поданным обнажённым по торс телом в клетчатых пижамных штанах, приспущенных на тазовых косточках — они бодрили сильнее самого кофе, — прямо в кровать, или, обжёгшись от внедрения солнечных лучей прямо на веки, провести пальцами по жёстким тёмно-рыжим волосам и с полу-сонным дрогнувшим вздохом быть притянутым в чужие объятия и губы. Каин предпринял жалкую попытку пошутить:       — Он явно очень хорошо пародирует оригинального мстителя — ни следа, ни даже намёка на существование. Идеальных убийц, особенно с мистическими наклонностями, в их мире не существовало и оба они это знали. Тем не более, знание это никак не помогало в расследовании и вытягивало из всеобщего списка проблем проблему с отсутствием улик.       — Отчёт криминалистов готов? — Эндрю попытался выклевать новое зерно надежды, но отсутствие упоминания в речи Каина о чём-то ещё и единственное число в слове «зацепка» уже подсказали ему правильный ответ.       — Ничего. Отпечатки только жертвы, даже отпечатков Орфея нет. Если бы не случайная запись, мы бы не узнали, что он там был, — обречённо сказал Каин, полулежа на стуле, с бессмысленным выражением лица глядя в потолок. Эндрю его понимал — он чувствовал себя так же, как Каин выглядел. Единственное, что они могли сейчас делать — пытаться искать пропавшего Орфея и надеяться на его признание. И единственное, с чего они могли начать…       — Или до сих пор там есть. Допив свой собственный кофе, Каин встал из-за стола и вытащил смятую двухдолларовую купюру, оставив её в качестве чаевых. Он подмигнул официантке и когда Эндрю уже сам встал, обернулся и небрежно добавил:       — Поехали? *** В доме, ожидаемо, никого не было. Они заглянули в каждую щель и под каждую половицу, чердак, подвал, каждую комнату, большие и маленькие шкафы, морозильную камеру, по кроватью — мало ли, — проверили нет ли свежевскопанной земли на заднем дворе — мало ли, — но не нашли ни единого следа наличия — хотя бы в прошлом — Орфея Самигина. Как и не было ни единого места, где он мог бы прятаться в тот день, когда они прибыли сюда в первый раз. Сумасшедший и неестественный пазл, который Эндрю хотел бы немедленно увидеть собранным, а после, от ярости, окрасить в кроваво-красный цвет, чтобы успокоиться. Они продолжили его искать, в его доме, у друзей, на работе, по камерам, электронным следам. Ни единого присутствия. Нигде.       — От убийства в запертой комнате к исчезновению в запертом доме? — пытался неуклюже шутить Каин — комната была не запертой, как и дом не был заперт, — пока Эндрю вдавливал пальцы в руль Понтиака, пребывая в тревожном отчаянии от невозможности всей ситуации. Обоих ситуаций. Куда бы они не приезжали, они уезжали ни с чем. Все зацепки таяли у них на глазах, а оставшиеся сквозили безнадёжьем ещё до проверки. В конце концов, вскоре и они превратились в грязную братскую лужу потраченного времени. У них ничего не осталось, кроме самого абсурдного — Орфей Самигин совершил убийство и исчез сразу после преступления. Исчез физически. *** Эндрю въехал на парковку, скрипя гравием под колёсами. Вокруг него пространство уже цвело темнотой, а тусклый свет одинокого фонаря у иссиня-чёрной подъездной дорожки, очертил силуэт у двери. Он знал этот силуэт. Он узнал бы его — один только намёк — из тысячи тысяч силуэтов, искажённых в кривых зеркалах. Узнал бы даже с закрытыми глазами — это не было силой глаз. Он был уверен, что его притянуло бы, как магнитом. Эндрю смог впервые вздохнуть после этого мучительного дня и непроизвольно-мечтательно начал пялиться в светло-синее холодное небо — почти как цвет глаз Нила — через лобовое стекло, не справившись с удержанием рвущейся изнутри крошечной улыбки. Такая особая улыбка появлялась, только когда он наблюдал. Она была не простой улыбкой радости, покоя или счастья, а самодовольная. Неверующая. Хвастливая. Собственническая. Как будто в этот момент он говорил всему миру и самому себе: «Выкусите. Я взрослый мужчина, с семьёй, с взрослой работой, езжу на взрослой машине, уважаем в обществе, и я, блять, счастлив». Выкусите. Он говорил это воспитательницам в приюте, жалующимся на его поведение. Стивену и Сэмюэлю. В лицо Касс, сидя за обеденным столом, ковыряя одной рукой дырку в скатерти, а другой поедая печенье. Каждому насмехающемуся преподавателю на факультете уголовного правосудия в колледже. Аарону, собирающему чемоданы, хлопающему дверьми, приказывающему «не связывайся со мной больше». Ники он говорил «спасибо, что верил в меня. Я тебя не подвёл». Он вышел из машины и подошёл к двери, открывая её. Нил нашёлся развалившимся на диване посреди комнаты, с раскинутыми для объятий, выгнутыми конечностями. Ищущими что-то, покрытыми деловито ползающими по коже мурашками. Ищущими его. Лежал на спине. Эндрю сел на стоящий рядом стул и снял верёвку с его шеи.       — Привет, — радостно выдохнул Нил в приветствии, откинув волосы с глаз. У Эндрю так спёрло в горле, что он не смог ничего сказать в ответ. Он кивнул, как глупый болванчик, стоящий на приборной панели. Он подумал, что он и есть глупый болванчик и продолжил, покачиваясь, кивать. Его сердце металось по глотке, как у бешеной полудохлой крысы, стуча по вискам. Он хотел лечь, придавить своей тяжестью Нила, срастись с ним в одного целого человека и остаться в этом деформированном состоянии на вечность. Они были бы ненормальными, зато были бы счастливы. Он снова подумал о Гегеле. Он подумал, что бесконечность — это всё же спираль в ньютоновском пространстве, а не круг. Он был дурным, как и она, но он не хотел, чтобы они с Нилом были кругом — они им не были. Каждый день был новым витком, у них было начало и должен был быть конец. Он передумал. Гегель был прав. Он захотел быть кругом.       — Сегодня был тяжёлый день. Новое дело — настоящее убийство в запертой комнате и исчезновение в запертом доме. Он был идиотом. Нил рассмеялся, приподнялся на локтях и откинулся головой на подлокотник, обнажая длинную бледную шею, подёргивающуюся в тихом хрипе.       — Ты должно быть устал, — отсмеявшись, Нил ласково посмотрел на него. Эндрю действительно устал. Он провалился в мягкие подушки дивана, не удосужившись даже раздеться и — тем более — совершить какие-либо движения в сторону кровати. Ему захотелось позвонить Ники, он достал телефон и… по какой-то причине контакт Ники был заблокирован. Им самим. Он не помнил, чтобы блокировал его, как и не мог придумать ни единой причины для этого. Хотя Ники… Возможно, пару причин всё же мог. Пространство вокруг почему-то казалось ему странным. Оно напомнило ему внутреннюю дрожь тревоги от чего-то незнакомого в засаде в Финиксе, в доме на Рут Авеню. Тревогу от неуютного и дискомфортного. Комната казалась слишком идеальной, глянцевой, выверенной, странной, а он маленьким, неправильным и изолированным. Как будто его не должно быть тут. Как будто он был лишним, нарушающим целостность комнаты, её величественную самобытность. Она была не-местом, а он не был не-человеком, что позволило бы ему тут находиться. Он был отражением в боковом зеркале автомобиля. Здесь уместнее и контекстнее бы смотрелись две маленькие близняшки в голубых платьицах, чем небритый тридцати двух летний мужчина, даже если у него тоже был близнец. Пустота будто навалилась на него, в наказание прижгла воздухом обнажённые участки кожи, облепила склизким кислородом с ног до головы, забив носоглотку. Он задыхался. Ему хотелось сбежать. В его доме не было двери, а только пустая стена. Идеальная, глянцевая, выверенная. Единственная доступная дверь находилась в сознании и она распахнулась, приоткрывая ему Ничто. Эндрю подумал о Ниле, как о единственном пристанище. Эта мысль пустила пулю возбуждения в его напуганное сердце. Он уткнулся лицом в диван, ловя запах кокоса, ванили и чёрного перца, перекинул бедро через подушку и принялся бесстыдно фантазировать, то ли моля, то ли просто шепча: «Пожалуйста, Нил». *** Сновидческая неизбежность его не пощадила. Ему снился Нил, смотрящий на него немигающим взором лицом в лицо, с белизной в глазах, с отсутствием зрачков на белках. Он спросил: «Пустовато сегодня, не так ли?», потом отвратительно злорадно улыбнулся, как манекен, и так же протяжно смеялся пятнадцать секунд. Потом он спросил: «Сколько ещё ты будешь ждать?», пока — кап-кап-кап-кап-кап — какие-то капли падали на паркет у них под ногами. Он проснулся и снова проснулся один. Нил куда-то ушёл. Ему больше нравилось, когда они всё ещё были напарниками и коллегами. Вдвоём двадцать четыре часа, семь дней в неделю, каждую секунду, минуту, час — вместе, каждую секунду, минуту, час — рядом. Но зато сейчас Нил был в большей безопасности, дальше от ублюдков с оружием и без, за которыми они охотились, дальше от освободившихся из тюрьмы мудаков, горящих от мести, которых он засадил. Он проснулся от звонка Адама.       — Срочно приезжай в Джефферсон-Парк. Все подробности на месте. Христос. Пять часов утра. Он не хотел никуда ехать. Он хотел кончить под мускулистыми руками, вдавливающими его в диван, и уйти в отставку. Эндрю наспех умылся, искренне поблагодарив вчерашнего себя за отсутствие желания раздеваться. Вложил в поясную кобуру М007, а mad dog — в ножны у лодыжки. *** Эндрю подъехал к парку едва солнце появилось над горизонтом, окрашивая зелёные пушистые кроны в зловещий красный оттенок. Не смотря на общее немноголюдие, огороженный вход светился наличностью чересчур любознательных зевак. Он подумал — ему вдруг стало забавно, — что никто из них не знает, что этот парк на самом деле был торжеством смерти и обиталищем заблудших душ. Мёртвых душ. Эндрю ничего никогда не забывал из-за эйдетической памяти и прекрасно помнил статистику и каждый куст, где когда-либо было найдено тело, и каждый метр земли, где когда-либо оно было зарыто. Не только в этом парке. Во всём Денвере. В Колорадо. В Финиксе. В Аризоне. В соединённых штатах Америки. В трех домах слева от его собственного. Он посмотрел в зеркало заднего вида и подумал, что и в его Понтиаке возможно тоже когда-нибудь. Одно такое было в автомобиле матери Аарона. Там должно было оказаться и его. Эндрю вышел из машины. Быстро преодолел толпящийся клубок толпы — чуть-чуть потолкался плечами, сунул значок кому-то в лицо, протиснулся под оградительной лентой, — и сразу взглядом нашёл своего напарника, задумчиво пялившегося куда-то в бок, раскуривающего сигарету. Его волосы отливали красным деревом с оттенком смородины под лучами восхода. Он обрадовался. Он почти услышал «детка, опаздываешь» и открыл рот в оправданиях. Закрыл его, всегда предпочитая сарказм. Почти попросил не называть его так на работе. Почти попросил назвать так ещё раз. Эндрю захотелось курить.       — Мог бы и поторопиться, — раздражённо сказал ему Каин между затяжками. Эндрю ничего не ответил и приблизился к месту преступления. К огромной вырытой яме и лежащему рядом на спине теле. Множественные порезы, синяки по всему телу, следы удушения от верёвки. Волосы, отливающие красным деревом с оттенком смородины.       — Мы пока точно не уверены, но коронер подозревает, что его похоронили заживо. Связали, бросили в двухметровую глубину и засыпали землей, — сказал Каин, обходя яму неторопливыми, мерящими шагами. Веревка перетягивала предплечья, запястья, лодыжки, змеилась вверх по каждой икре.       — Личность уже установили? — Эндрю присел на корточки, вглядываясь в повреждения, подмечая все явные и скрытые детали — рана на виске, предположительно от удара тупым предметом сзади, синяк под подбородком, предположительно от удара кулаком. Щёки, шея, запястья и костлявые ключицы покрыты царапинами. Огромное красное пятно на футболке на уровне груди, с кусочками земли и фарша. Ещё одна рана на лбу, прямо над бровью.       — Да, при нём были водительские права. Дэвид Мэллори, сорок пять лет, внештатный работник родео. Труп обнаружила выгуливающая собаку посетительница. Ну, скорее труп обнаружил её мастиф Вулкан. Это ещё не всё. — Лицо Каина приняло кислый оттенок, с приподнятой на одной стороне верхней губой. — Есть подозрения, что это может быть мститель. Эндрю оцепенел. Надел на себя щит оцепенения, чтобы подавить поднимающееся в теле отвращение. Отвращение от собственного ликования. Заливистого, бурлящего в жилах и пузырящего. Фонтанирующего. Он не мог объяснить даже самому себе, почему это дело так его будоражило, заставляло биться об него, не страшась за сохранность лба. Он был воином, созданным, чтобы его поймать, он был бешеной ищейкой, натренированной его выследить, он клялся на крови — себе, Богу в которого не верил, Богу в которого верил, каждому жителю Америки, учуявшему труп мастифу — что найдёт его. Он хотел немедленно позвонить Нилу и рассказать ему. Эндрю ещё раз осмотрел землю у себя под ногами и заметил записку.       — Потожировые следы и отпечатки уже сняли? Каин кивнул.       — Криминалисты уже всё осмотрели. Эндрю натянул на руки латекс, потянулся к бумаге и вперился в текст, раз за разом читая одну фразу, пробуя буквы на вкус и тяжесть на вес.

в этом нет твоей вины,

во всем виноват не ты

Мститель как всегда содрал трагический ореол, вырисовывая себя за преступлением. Содрал его и с жертв, и с самого себя, уничтожил благообразие, открывая наружу свой собственный грех и падение — всамделишное и подлинное. Он тот же, с кем борется сам, банален до тошноты и социально отвратителен. Он знал об этом сам и открывал глаза остальным. Сверкал в собственной нечестивости и плавился под её лучами. Заявлял о банальности зла.       — И это ещё не всё, — сказал Каин у него из-под плеча. — Его жена три дня как числится в списке пропавших. Что-то подозрительное проползло у него меж извилин, в медленном формировании догадки, неприятной на вкус. Тошнительной.       — Это совпадает с временем смерти? — Внутри Эндрю захотелось взмолиться об отрицании.       — Это совпадает с предположительным временем смерти, — ответил Каин, плюя на его ожидания. У Эндрю не было ни единой идеи о действительности происходящего. Это повторяло ситуацию с Орфеем Самигиным, не имело никакой связи с мстителем и не имело никакого смысла.       — Совпадение? — Хоть он и спрашивал, по-настоящему в это не верил. Каин медленно пожал плечами, ничего не добавляя к ответу.       — Ты уже запросил отчёт о пропаже?       — Да, и даже прочитал его. Всё указывает на то, что она…       — …внезапно растворилась в воздухе, — договорил Эндрю за него. Каин мрачно кивнул и продолжил:       — И это ещё не всё. У Эндрю прострелило висок мучительной непонятной болью, вызываемой Каином.       — Это, — он обвёл пальцем место преступления, — скоро будет в СМИ. Мы у входа в грёбанный парк. Я подозреваю, что это уже в СМИ. Эндрю ожидал невысказанного предложения, как осуждённый приговора.       — Готовься к пресс-конференции, — добавил Каин. Мимолётная улыбка Каина, сияющая зловредностью. Скрежет гнева и безысходности, ползущий по пищеводу Эндрю. Эндрю подумал, что сегодня был не его день. Он ещё раз посмотрел на записку.

в этом только твоя вина,

во всём виноват ты

*** Эндрю ненавидел пресс-конференции, ненавидел чувствовать себя распоротым тараканом, с выставленными всем напоказ внутренностями, ненавидел быть разлагающейся печенью, перед клювами тысячи орлов, ненавидел вынужденную смиренность и покорность, все эти «да, сэр», «нет, сэр», эти «не скажи ничего лишнего, Эндрю» и «следи за собой», ненавидел лгать. Эндрю не знал, сколько усилий придётся приложить, чтобы сохранить нормальное состояние лица, не знал, как придать ему форму, отличающуюся от лица человека под воздействием тока. Он вспомнил все фотографии эмоций подопытного из «Механизма выражений лица человека» Гийома Дюшена, потренировал лицевые мышцы принимать те положение, что значились как социально приемлемые и посмотрел в зеркало. Почти совпало с описанием «старый беззубый мужчина с худым лицом, не будучи абсолютно уродливым, был близок к обыкновенности». Труднее всего было расстаться с выражением «Леди Макбет, звериная жестокость», прилипшим к нему с момента оглашения этой задачи. Он расслаблял мышцу, сморщивающую бровь, опускал мышцу гордецов, тянул большую скуловую мышцу и мышцу, поднимающую верхнюю губу, но в зеркале на него всё равно смотрели «гримаса, похожая на тик лица» и «это выражение должно быть у проклятых». Осознав это, он увидел «тяжкие страдания и покорность». Добившись хотя бы «лицо старика… сфотографировано в покое», он вышел из машины. Обычно за координацию коммуникаций отдела отвечал специально назначенный агент, но сейчас он был на выезде с другой командой в другом штате, а роль жертвенной козы досталась Эндрю, как ответственному за дело о мстителе. Эндрю был кем угодно, но не пресс-секретарём, представителем ФБР и специалистом по связям с общественностью, он это знал, другие это знали, в любой другой момент они бы первыми назвали его «анти-специалистом по связям с общественностью», но сейчас он мог только идти вперёд, держать осанку ровной, пытаться не выглядеть дезориентированным, одновременно кипящим от ненависти и поверженным, чтобы выглядеть представительным, благообразным и солидным перед лицами любопытствующих репортёров. Нила никогда не выпускали говорить перед камерами. Ну и… не только перед камерами. Хотя он никогда не говорил и не сказал бы ничего лишнего, как сильно бы его не провоцировали, понимая, как легко лавина общественного мнения могла превратиться в угрозу. Но он всё равно был тикающей бомбой замедленного действия для окружающих и никто не хотел проверять, какое время выставлено на таймере. Эндрю почувствовал, как мышцы сами расползаются у него по лицу. Он не стал смотреть в зеркало. Он знал, что увидит «внимание, вызванное объектом, который наводит на похотливые мысли и желания». Эндрю открыл дверь в зал. На него смотрели кафедра цвета тёмного дерева с гордым логотипом полицейского управления округа Денвер и шестиконечной звездой, американский флаг, вдвое больше его роста, позади неё и десятки метнувшихся в его сторону глаз. У него было ощущение, что он просто ошибся дверью, что происходит какое-то дерьмо, которое никогда не должно было с ним происходить. Он сглотнул. Напряг сразу все мышцы лица, чтобы за лицом старика, сфотографированного в покое, скрыть свою внутреннюю панику, граничащую с истерикой. Будучи за тысячи километров от этого зала, стоящим в очереди за стаканчиком мокка белый шоколад с кусочками печенья студентом с курсов изучения медицинской марихуаны в Амстердаме, газонокосильщиком, косящим газон где-то на востоке Ошен Сити, водителем ледового комбайна во время игры ВХЛ где-то у Волги, он встал за кафедру. Пресс-карта «Breaking news». Христос. Вопросы и комментарии посыплись на него, сдаваясь под тяжестью гравитации ещё до старта пресс-конференции. Он знал, что услышит. Они получали такие сообщения на горячую линию с самого первого дня, как дело о мстители просочилось в СМИ. (Почему вы хотите поймать его?) (Вы завидуете, что он делает вашу работу лучше вас?) Конечно, он хотел арестовать их народного героя. Он был плохим мальчиком.       — Без комментариев. (Правда что мститель совершил новое убийство? Новый труп в парке его рук дело?) (Что совершил тот человек?)       — Без комментариев. (Вы не можете скрывать правду от общественности, мы имеем право знать!) Он медленно шёл по ярко-зелёной лужайке, сильно щурился, давил маленьких муравьёв сапогами под урчащие звуки газонокосилки, солнце плавило ему кожу, пот с висков падал прямо на хозяйственные перчатки на его руках, Нил смотрел на него с довольной улыбкой, веснушки на его лице сияли ещё ярче от ослепительных лучей солнца, Нил сказал, что Эндрю хорошо поработал.       — Без комментариев. Он начал что-то говорить, идеально повторяя написанный для него текст, не сильно вслушиваясь в собственные слова, продолжая потягивать мокка белый шоколад с кусочками печенья. Он предложил Нилу попробовать, тот скуксил лицо в раздражающую очаровательную гримасу после первого же глотка.       — …насилие может быть оправданным, но никогда не будет легитимным… Полупрозрачный рассвет царапал оконное стекло светло-голубыми когтями, грозясь разбить его и протянуть свои пальцы точно к полураскрытым глазам. Погода в Афинах ему нравилась, сквозь оконную щель его оглаживал прохладный воздух, вмешиваясь в симфонию покоя и удовлетворённости, звучащую по всей комнате в такт дыхания лежащего рядом Нила.       — …преувеличенно-развитым чувством справедливости он оправдывает убийства перед самим собой, но Вы не должны этому потворствовать… Он перебирал фальшивые водительские права, выбирая какая личность будет ответственна за покупку пива на заправке в Детройте, пока Нил забалтывал кассиршу, отвлекая её от его ловких рук, перекладывающих шоколадные батончики в карманы и в рукава, рассказывая какие-то выдуманные истории в образе очаровательного маленького бунтаря.       — …убийцы никогда не признаются даже самим себе в том, что они совершают зло. Но наше общество не должно избегать реальности и фактов с помощью подобного самообмана и защищать… Он пытался объяснить что-то Аарону, про то, что просто сдержал общение, про то, что ему не важно, как он будет это называть, пока Аарон находится в безопасности, смотрел на раскрытые в паническом ужасе глаза с налётом неприкрытого отвращения, слушал что-то про завистливого ублюдка и извергающиеся сожаления о том, что лучше бы Аарон никогда не звал его в свою семью. Он прочистил горло. Он был актёром, он был змеей, он был крошечным зверьком, он был подстреленным оленем, он был спутником в открытом космосе.       — …если у Вас есть какая-либо информация….с Вашей помощью мы предотвратим новые жертвы. Спасибо за бдительность… Он был оскальпирован. Эндрю понимал, что всё закончилось, что он справился, он коротко кивнул и вылез из своего ментального оборонительного сооружения обратно в конференц-зал, чтобы дойти до двери и выйти из комнаты, выйти из здания, уехать подальше от полицейского департамента, покурить в Понтиаке и попасть домой. Он развернулся, чтобы выполнить намеченный план, всё ещё разглядывая сочную траву сквозь серый линолеум в чёрную точку — он определённо хорошо её скосил, Нил определённо будет доволен, — когда в спину ему прилетел ещё один непринуждённый вопрос:       — Неужели ты никогда не хотел отомстить? Какой-то темноволосый парень в поношенный джинсах и выцветшем худи спросил его со злорадной улыбкой, как у манекена, на покрытом переплетением шрамов лице. Боль пронзила его грудь с таким обилием, что чуть не вытекла из глаз. Его переполнило до такой степени, что в нём не осталось места для воздуха и он начал задыхаться, он хотел схватиться за горло, выцарапать себе кадык, вырвать лёгкие, чтобы они смогли свободно дышать вне его тела, разорвать себя на части немедленно, чтобы не испытывать ни единой секунды, ни единого мига того, что он испытывал прямо сейчас. Тук-тук-тук Стук его сердца вторил стуку сердца препарированного цыплёнка, подпевал стуку каблуков на джазовках танцоров пасодобля и джайва, совпадал с ритмом траурного марша. Щёлк-щёлк-щёлк Он не понимал, что он делает, пока не услышал щёлкающие звуки колпачка ручки в его руке. Это был простой вопрос и такой же простой ответ. Эндрю никогда не думал о мести. Месть — источник мотивации для слабых, а если что-то в его жизни и требовало справедливости, оно было закопано в таком глубоком прошлом, что он никогда бы не стал выкапывать и вытаскивать эти гнилые кости в его нынешнюю жизнь. Не стал бы осквернять то, что у него сейчас есть. Но он замер, он задыхался, он дрожал в объятиях своей паники, прикованный к полу, завёрнутый в одеяло холодного ужаса всем телом и каждым отдельным органом отдельно, он почти слышал эмбиент у себя в голове, как в дешёвом хорроре, нагнетающем обстановку только через саунд-дизайн, как будто что-то было не так, все зрители знали, что что-то не так, а он был глупым второстепенным героем-пушечным мясом, идущим проверять странные звуки из подвала посреди ночи в глуши на отшибе северо-запада штата Вашингтон. Он не смог даже открыть рта и дать свой заготовленный ответ о его отношении к мести, но он хотел ответить хоть что-нибудь, он не хотел игнорировать Нила, но кто-то потянул его за рукав и вывел из зала наружу. *** Они нашли брошенную машину жены Дэвида Мэллори недалеко от входа в парк. С ключом зажигания в замке. Со следами крови Дэвида Мэллори на обивке руля и на заднем сиденье. Они нашли видеозапись, снятую дорожной камерой, недалеко от дома семьи Мэллори. На которой вцепившаяся в руль отчаянной схваткой, посеревшая, пожелтевшая и побледневшая одновременно миссис Мэллори сама ведёт автомобиль со скоростью, будто каждый демон из ада объявил на неё охоту и преследует лично, сидя в каждой проезжающей мимо-рядом машине. Она чуть не сбила велосипедиста, дважды почти наехала на затормозившие впереди неё машины и шесть раз пролетела на красный свет. Она даже не изменилась в лице, завороженно вдавливая педаль газа, ведомая единой миссией доехать до парка. Они не видели на записи самого Дэвида, но улики указывали, что он, раненый, лежал на заднем сиденье, а она ехала его хоронить. Заживо. Они нашли окровавленную бейсбольную биту на полу кухни в их доме, сгнившие спагетти с фрикадельками в томатном соусе на столе, размазанные по тарелке и скатерти, опрокинутый стул, следы борьбы и пятна крови на всех поверхностях, включая ведущую до двери от белого холодильника, застеленного багряными отпечатками ладоней, кровавую дорожку на полу. Они нашли недавнее обращение миссис Мэллори в больницу, после падения с лестницы второго этажа. Ушибы по всему телу, повреждения черепа, селезёнки и выкидыш. Множество старых переломов от неуклюжести. Они не нашли саму миссис Мэллори. Согласно всем имеющимся у них на руках данных, Эндрю был уверен, что они бы её не нашли, даже если бы объединились с ЦРУ, Пентагоном и японской мафией. Это не имело никакого смысла и Эндрю не верил, что это было обычное совпадение, где отдельные жители Денвера внезапно решили пойти по тропе мести, замаскировать преступление под чужое, а после испариться с лица Земли. Они сидели на солнцепёке у него в машине напротив здания ФБР, только что вернувшись из больницы, и ели чизбургеры. Нил пытался успокоить их обоих, пока Эндрю пытался успокоить себя, и оба не справлялись с этой задачей.       — Может это какой-то культ? Может мы имеем дело с организованной преступностью? — предлагал Эндрю, открывая и закрывая окно, в надежде структурировать собственный мозг, отвлекая тревожность на скрипящий звук вдавливания и выдавливания стекла в кожу. Нил улыбнулся. Злой улыбкой «да ты должно быть издеваешься надо мной». Эндрю даже не надо было слушать, чтобы понять, что он хочет сказать. Какая-то часть его мозга и так знала, что он перебирает случайные идиотские варианты от безымянного опустошения мыслей, с которым не знает, что делать.       — Ты предлагаешь эту идиотскую версию в третий раз, Миньярд, — Нил раздражённо откинулся на сиденье, его пальцы левой руки подрагивали по пергаменту, а пальцы правой руки танцевали по колену, от острой нужды в никотине. Эндрю нахмурился. Они уже давно оба бросили курить. Он угадал с той частью про «идиотские варианты», но, справедливости ради, именно этот он предлагал впервые.       — Я хотя бы что-то предлагаю.       — Не то чтобы это хоть как-то помогало, — съязвил Нил, присоединяясь к нему в открывании и закрывании окна. Славный скрежет скользящего стекла в макабрической какофонии. Фантастика. До чего они дожили.       — А какие у нас ещё варианты. — Эндрю лениво скомкал упаковку от бургера, перегнулся назад и точным броском отправил шарик в пакет на заднем сиденье. Временно оставил Нила единственным ответственным за производимый в машине шум.       — Сколько ещё ты будешь ждать? Он не понял вопроса. Нил смотрел на него немигающим взором, его глаза были покрыты пеленой, и он не переставал улыбаться.       — Сколько ещё ты будешь ждать? — он повторил. Эндрю хотел спросить, что тот имеет в виду, но он застыл как вскопанный, в окоченелом замирании, приливший к кожаному креслу каждым сантиметром своего тела, не в силах ни открыть рта, ни пошевелиться, захлёстнутый волной странного непривычного ужаса, поднимающегося от самых лодыжек до бровных дуг. Ужаса, знакомый по древнейшим годам собственного детства. Ему дали какое-то задание, которое он не сделал, были какие-то правила, которые он нарушил, была какая-то тайна, которую он хотел скрыть, но о ней узнал кто-то, кто не должен был узнать. Это было всё сразу и одновременно, но он не понимал, в чём он провинился перед Нилом и о чём тот спрашивает.       — Сколько ещё ты будешь ждать? Эндрю хотел попросить, чтобы Нил объяснил, что от него хочет, он бы сразу это сделал, если бы только понимал.       — Сколько ещё ты будешь ждать?       — Сколько ещё ты будешь ждать?       — Сколько ещё ты будешь ждать?       — Сколько ещё ты будешь ждать?       — Сколько ещё ты будешь ждать?       — Сколько ещё ты будешь ждать? Славный скрежет скользящего стекла умолк. Нилу быстро надоело заниматься этим в одиночестве, либо изначально он просто пытался раздражать. Нил неуклюже замер, положив руку на ручку, видимо выбирая между желанием никуда не выходить и последствиями, которые его ждут, если он закурит в машине.       — Если собираешься закурить… Эндрю не успел договорить предупреждение, как с показным цоканьем Нил всё же открыл дверь. Чёрная прядка, обычно сложенная за ухом, вывалилась прямо ему на глаза, и Эндрю еле сдержал желание заправить её обратно. *** Он гнал как бешенный, завороженный, оттоптал педаль газа до покалывания в ступне и спазмов в мышце, пролетал через безмолвные безымянные улицы, в желании немедленно исполнить свой замысел, будто он умрёт, если срочно не попадёт домой. Он хотел домой, как будто это было не простым желанием, а необходимостью, требующейся для сохранности его костей, будто у него зараз выпадут все органы, если он ещё хоть минуту будет медлить. Окружающий мир насмехался и издевался за ним, дороги плыли и вертелись по кругу, спирали и бесконечной линии, сбивая его с ориентира, с толку и с ног, вынуждая теряться в пространстве, бродить в бесконечном лабиринте, вращающемся при каждом приближении к выходу, отправляя плутать в самое начало. Он не понимал где он находится. Тёмные улицы сливались в тёмные силуэты, тёмное небо светило тёмным грязным светом, тёмный автомобиль пожирал его тёмную фигуру, а тёмный разум поглощался тёмными мыслями. Он просто хотел домой, хотел врезаться в диван, уткнуться в подушку лицом, уткнуться в подушку пахом под просмотр «ла плейс итселф» Халстеда, выпить целую бутылку виски за раз, выкурить три сигареты подряд, завалиться в объятия Нила, вдохнуть горький кофе, кокос, ваниль и чёрный перец, облизать его рот, распороть себя от горла до живота и сложить его внутрь, съесть вчерашнюю запечённую курицу с ореховой корочкой из холодильника прямо руками, сидя перед ним на полу. Он хотел всё и сразу, он хотел перестать думать. Он наконец-то приехал. Он увидел силуэт у двери — это было спасение, мольба и молитва. Он улыбнулся силуэту на втором этаже у окна, хоть Нил и не увидел бы его оттуда. Он влетел в дом как бешенный больной загнанный зверь, подстреленный охотниками, вынужденный бежать до отнятия лап в безопасное место, которого нигде не было. Он почти завыл и загавкал. Он бы завыл и загавкал, если бы его попросили что-нибудь сказать. Он увидел раскинутого на диване Нила и его наконец отпустило. Он хотел спать. Он рухнул на кровать и его сразу обвили тёплые конечности со спины, дарующие спокойствие и покой, пока он обнимал Нила впереди себя, под пристальный внимательный взгляд Нила у двери, обеспечивающий защиту, следящий за его безопасностью, и наконец-то уснул. *** Жаркие, жадно исследующие прикосновения Нила к коже ошеломляли. Его личность разлеталась на атомы, молекулы, ионы, от каждого щипка, толчка, поглаживания, вырывая его из сна, вытаскивая на поверхность ошеломляющей действительности, на встречу глубокой, подавляющей ночи, сталкивая с пронзающим до самых костей вожделением. Тьма, застилающая глаза, тяжелое дыхание, хриплые попытки выстонать имя — или хотя бы какой-то звук — между судорожными вздохами, выдохами, под аккомпанемент грубого, быстрого биения пульса в висках. Стаккато. Аджитато. Аджиле. Рахманинов. Шостакович. Шопен. Руки скользили по его обнажённому торсу, их жар заменил кислород, мышление, здравый смысл, опускались всё ниже, и ниже, и ниже, и выше, оттягивали эластичную резинку штанов, впивались в мягкие бёдра всеми пальцами, которые есть, обхватывали колено с россыпью податливых волосков, ползали по жилистой икре. Ленивое и горячее возбуждение охватывало каждый внутренний орган, вгрызалось в член, вытекало из глотки чем-то тягучим, било по затылку жаркой волной, опустошая, вытягивая тревогу из самой её глубины, вытягивая человечность — стыд, совесть, мораль, — любые абстрактные структуры, взывая к животному, грязному и торжественному акту, взывая-молясь, как к какому-то божеству, одержимому жаром и похотью. Из потока перевозбуждённого бреда ничего стоящего и осмысленного не высказывалось, буквы не складывались в слова, слова не складывались в предложения, буквы — только гласные — вырывались тихими хриплыми стонами, провозглашая о нарастающем аппетите, манифестируя всеобъемлющее обжорство, требуя прикосновения зубов к коже, языка к плоти, завороженно поднимая торс с мокрых от пота простыней в малоосмысленной, животной попытке врезаться лицом в чужое лицо, уничтожить свободное пространство меж их губами, облизать влажный от слюны рот. Одна рука резко вдавила его обратно постель, другая обхватила шею, адамово яблоко прижалось к горячей коже, пальцы скользили, смыкались крепче и крепче. Он с трудом сглотнул, растворяясь в переполняющей его похоти, разливающей жидкое обжигающее золото по венам, костям и суставам, выворачивая наизнанку внутренности, разрушая любой намёк на сознание. Пальцы ласково гладили его лоб, перебирали пряди волос, тёрли нижнюю губу лёгкими прикосновениями, заставляя его хотеть, вынуждая все его чувства сливаться в единое желание, переполняющее сердце как топкое вязкое болото, как бездонный абиссальный омут. Пальцы скользили по груди, пересчитывая рёбра, танцуя по мышцам живота, забираясь глубже, глубже и глубже. Эндрю вцепился в простыни, сжимал до побелевших костяшек, затуманено, изнывающе стонал. Если до этого он и сохранял хоть толику здравомыслия, то сейчас окончательно растворился, плавился, вне себя от вожделения, от засунутой в штаны руки. Знакомое, успокаивающее касание, Эндрю двадцать пять и он впервые позволяет прикоснуться Нилу настолько интимно и откровенно, Нил светится от благоговения, трепещущими руками трогает кожу, неглубоко давит на мышцы, обхватывает член — священно, — гладит-скользит по пульсирующему от возбуждения стволу, Эндрю двадцать семь, быстрая дрочка в машине, его рука расстёгивает ремень Нила, Нил почти дрожит, молит его имя между гортанными вздохами, доводя его самого быстрыми, неистовыми толчками, рука давит у основания и Эндрю мгновенно кончает, изнеможённый от возбуждения, когда Нил соединяет их члены, Эндрю двадцать восемь, Нил скользит языком по внутренней стороне бедра, очерчивая следы от засосов, впиваясь пальцами в тазовые кости до синюшных следов, притягивая его тело рывком все ближе и ближе и ближе к своему — телу, рту, языку, — ненавидя воздух между ними, презирая любое свободное пространство, голодный, жадный до каждого сантиметра, опьянённый его вкусом, запахом и обнажённым видом, вырывая из него оргазм первым прикосновением языка к головке, притягивая его губы к себе в обезумевшем поцелуе, когда он кончает, под аккомпанемент грубого, быстрого биения пульса в висках. Стаккато. Аджитато. Аджиле. Рахманинов. Шостакович. Шопен. Эндрю кончил тяжело дыша, от грубых, расчётливых движений руки на члене, оргазм выжег его как палящее солнце траву, он упал с самого высокого обрыва, скатился по склону, уничтожил собственные внутренности, конечности, пока пальцы, пробираясь по его спине, будоражили кожу, схватились за волосы на затылке, пальцы продолжали гладить его лицо — скулы, нос, подбородок, — он кончил со вкусом пальцев Нила у себя во рту, гладящих его язык, внутреннюю сторону щёк, пальцы сжимали его бока, наминали мышцы, поглаживали холодный от спермы лобок, обхватывали его щиколотки, скользили между пальцев ног, реальность стучала, стучала, стучала в его одурманенную похотью голову, кричала прямо в его глотку, разрушалась на гранитовые, изумрудные, бриллиантовые осколки, тупые, не способные прорезать окутавшую его пелену, билась в конвульсиях в такт бьющемуся в оргазме телу, пока Эндрю умирал, воскрешался, возрождался под любимыми, родными, желанными пальцами. Реальность прорвалась через его помутнённый одержимостью разум с поворотом лица. Эндрю смотрел в зеркало. Эндрю смотрел, как десятки отрезанных кистей ползают по его лицу, прикасаются к его телу, оглаживают полутвёрдый член. Эндрю смотрел, как обожжённые автомобильным прикуривателем руки, покрытые шрамами, щиплют его плоть и ласкают его мышцы. Прикосновение холодного металла от обручального кольца блуждало по его телу сразу везде. Его тело оцепенело, промозгло, пока он задыхался, покрытый множеством рук, в своей собственной влажной постели еле открыв глаза, а цикады хором плакали под светом луны, пытаясь достучаться до него через оконную щель. Он не мог отвести взгляд от зеркала. Он замер, пока одна из рук обхватывала его за горло, душила, его тело застыло вместе с сердцем. Здесь не происходило ничего реального, он всё ещё был во сне, клаустрофобическом, жутком, пугающем сне, вызванном его оголодавшем по близости организме. Воздух на его коже ощущался реальным. Эндрю продолжал смотреть в зеркало. Казалось, он смотрит в другое измерение. Зазеркалье, закулисье, Ничто, как в засаде в Финиксе, как в его собственном доме по понедельникам, — вторникам, средам, любым дням недели, — как в его машине в рабочие и в выходные, смотрит в нутро запретного знания, божественной, дьявольской церемонии, небо раскалывалось и падало на землю, обсидиановые ошмётки резали его сознание, путая феноменологию религиозного служения — со всеми её ритуалами, жертвами, святостью — с его подсознанием и с его сном. Он смотрел в зеркало, охваченный жёлто-красно-чёрным пожаром, обжигающим его нервные окончания остекляющим холодом, пока не потерял сознание. *** Успело взойти солнце, опаляя пеной рассветного света одинокие фасады домов, проникая сквозь распахнутую входную дверь, напротив которой Эндрю лежал. Безразличное солнце взошло в той же точке, в которой взошло вчера и, что самое невыносимое и гадкое, в которой безусловно взойдёт завтра. (Все умрут. В нас нет смысла. Ничто не имеет смысла. Все умрут) Он куда-то бежал. Солнце продолжало слепить, тянуться в объятия привлекающего голубизной — как глаза Нила — неба, под будничный шум проезжающих мимо его дома глухо грохочущих грузовиков, велосипедистов, автомобилей — жёлтых, коричневых, — пока Эндрю смотрел на белый свежевыкрашенный забор, ярко-красные, соблазняющие розы у дома напротив на блестящей зелёной лужайке, прижимался ухом к паркету, вслушиваясь в копошение червей в мёртвой земле, мирно поедающих завтрак. Словно ему позволили приблизиться к миру в-себе из мира для-нас — в мир без-нас. В мир для-нас, в котором нас нет. Реальное и нереальное смотрели прямо на него, они знали что-то, они смеялись над ним, они обнимались, охваченные друг другом в безразмерной трагической одержимости и радостной скорби, соприкасались друг с другом единственным подлинным, истинным и доступным человеческим знанием, имеющим значение — страхом. (Что такое реальность? Это вымысел) Бесцельная, беспричинная наблюдаемость утренней природной — вселенской — наготы, на миг приоткрывшейся его взору, доступной, пока до этой самой природы не дойдёт неловкость и священность этого момента, прервалась возмутительно-настойчивой вибрацией телефона, сжатого у него в руке.       — Наконец-то ты взял трубку, Миньярд, — взволнованно ругался Нил. — Нас вызвали в Гранд-Лейк, встретимся на месте. ***       — Блядство, блядство, блядство, — отчаянно кричал Нил, сочась отвращением и ужасом, прикрывая лицо рукой. — Это линчи? Они нашли труп в овраге у озера, среди камыша и черёмухи. От стоячего навязчивого запаха крови, настойчиво забивающего ноздри, Эндрю сделалось дурно. Он почти терял здравый рассудок, ускользающая нить реальности скакала перед его лицом, удирала, не давала себя подцепить, поглаживала запястья, но вырывалась из рук, как только его пальцы пытались её захватить. Шрам у основания шеи, петлёй огибающий ключицу, морщинистый рубец с рваными краями возле него, бесформенная заплатка тонкой бледной кожи от левого плеча до пупка, мелкие застарелые шрамы там и сям, через весь живот тянулись более заметные, наползающие друг на друга следы от холодного оружия, на правом плече — чёткий отпечаток раскалённого утюга. Тело лежало посреди земли, с раскинутыми, неестественно выгнутыми под странным углом конечностями. Ищущими что-то, покрытыми деловито ползающими насекомыми. Обагрённая в затвердевший тёмно-красный цвет одежда едва скрывала полученные множественные травмы, порезы и шипящие, разъеденные временем дыры в коже. Лежало на спине. Эндрю не отводил взгляд от зияющей раны в боку, сочащейся алыми пучками ликориса, стебли ползли по торсу, обвивали шею тугим узлом, оставляя на коже пятна цвета сумрака и вина. Он схватил рядом лежащую записку, вчитываясь в плавающий текст. Его мозг играл в пинг-понг. Или это больше походило на йо-йо.

Однаработа, никакого безделья, бедняга Джека не знает веселья.

Одна работа, никакого безделья, бедняга Джек не знает веселья.

Одна работа, никакого безделья, бедняга Джек не знает веселья.

Одна работа, никакого безделья, бедняга Джек не знает веселья.

Одна работа, никакого безделья, бедняга Мек не знает веселья.

Одна работа, никакого безделья, бедняга Джейк не знает веселья.

Одна работа, никакого безделья, бедняга Джакс не знает веселья.

Одна работа, никакого безделья, бедняга Джке не знает веселья.

Эндрю задумался, почему текст записки выходит за пределы листа, но не придал этому значения.       — Опять записка. Почерк мстителя, — прокомментировал очевидное Эндрю. — Удалось установить личность? Нил некоторое время молчал. Эндрю посмотрел на него — грудные мышцы практически выскакивают из рубашки, пресс, чётко очерченный белой тканью, призывал прямо здесь, над растерзанным телом, стать павшим морально человеком, — взглядом призывая продолжить.       — Да, — Нил наконец обречённо заговорил, — подозреваемый в убийстве полицейского… Убийца полицейского.       — …его отпустили за недостатком улик… Убийца полицейского. Убийца полицейского. Убийца полицейского.       — …единственный свидетель был застрелен около его дома… Кровь стучала в висках, пульс зашкаливал, сердце билось об рёбра, пыталось сломать кости, возможно он кричал, возможно безмолвно, возможно нет, он не был уверен, он не был уверен ни в чём. «Убийца полицейского» пульсировало в разуме, в сознании, в сером веществе мозга, отпечаталось на изнанке век, заползло в кости, выселив костный мозг. Он ещё раз посмотрел на лежащее тело Нила, пытался вслушиваться в слова Нила, что-то обеспокоенно говорившего.       — …Миньярд, твою мать… Убийца полицейского. Христос.       — …если тебе нужно, я попрошу отстранить тебя от этого дела… Успокойся.       — …я не думал, что это до сих пор так… Замолчи, сука.       — …давай ты сейчас же поедешь домой, ты смож… Эндрю не мог слушать ни слова больше, сердце всё ещё колотилось, внутренности скручивало и раскручивало, скручивало и раскручивало. Он п адал. К ним подошёл Нил, спросил всё ли в порядке.       — Всё в порядке, — ответил Нил, пока у Эндрю на коже извивались черви У него звенело в ушах.       — Сколько ещё ты будешь ждать? Эндрю так и не понял, о чём его спрашивал Нил.       — Когда ты за меня отомстишь? Он смотрел на записку.

видеть, как гибнут трагические

натуры — вот что божественно

Его схватили за плечи, куда-то повели, он еле отрывал ноги от липкой, погруженной в бесконечную кровь земли, затащили на заднее сиденье машины, он продолжал хватать предплечья Нила, цепляться за его запястья, покрытый холодным, вызванным паникой потом, беззвучно кричал, пытаясь вытащить переполняющее его горе. Нил привёз его домой, остановился у подъездной дороги. Эндрю удалось оставаться в сознании всё это время, фокусируясь на приборной панели, чёрных кожаных сиденьях, поглощающем его лобовом стекле, дворниках, двигающихся в такт его мыслей, но он совершенно не помнил, как они ехали. Дом. Дом. Дом. Он отчаянно хотел домой, отчаянно ждал, как туда попадёт, как гильотина ждёт голову, которую должна отрубить. Он не помнил, как вышел из машины, не помнил, что кричал ему в спину Нил, не помнил, как открыл дверь, не помнил, как наконец увидел Нила, лежащего на диване. Нил лежал на спине на диване посреди комнаты, с раскинутыми, неестественно выгнутыми под странным углом конечностями. Ищущими что-то, покрытыми деловито ползающими струйками крови. Обагрённая в затвердевший тёмно-красный цвет одежда едва скрывала полученные множественные травмы, порезы и шипящие, разъеденные временем дыры в коже. Рядом опрокинутый стул, на полу верёвка. Не в силах больше стоять на ногах, Эндрю упал на колени, хватал воздух ртом, в тщетной надежде на освобождение, рвался пополам, как тесто. Он вспомнил, куда ушёл Нил. Нил был мёртв. *** Он убегал от раскатистого заливистого смеха по промозглым глухими переулкам, которые петляли, петляли, петляли извивались бесконечными массивными извилинами, изгибами и кругами, взбитые в лабиринты, клубившиеся перед дрожащими глазами. Плеск-плеск-плеск-плеск-плеск — босые ноги погружались в сумеречные отражения луж-разбитых зеркал, покрытых всполохами кровавого преломления, откуда калька-лицо брезгливо-презрительно глядело в ответ и усмехалось. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк — глухие удары кинжала — ножа? тесака? — продолжали звенеть и лязгать, не отдаляясь, возвращаясь эхом, стоном и в отчаянии, прерываясь вопросом (Ты не хочешь за меня отомстить? Ты оставишь это вот так? Ты не о-т-о-м-с-т-и-ш-ь?) и снова смех Он поднял глаза на небо и посмотрел в потрескавщийся, изъеденный временем потолок гостиной. *** Нил

был

везде.

Нил висел в левом углу на его потолке.

Нил был между обоями

и правой стеной.

он был у тебя за спиной

На улице за окном,

в правом нижнем углу.

Эндрю чувствовал его взгляд, ползущий у него по спине, как огненные муравьи. Что-то требовало —

повернись

— и он подчинился. Нил смотрел ему прямо в глаза, не мигая, с растянутой улыбкой на лице, светясь бледно-мертвецким цветом под светом луны, как мумия, как статуя, как манекен. Они все улыбались, с застывшем во времени, в пространстве лицом, не двигая мышцами. Нил был в отражении зеркала, лежал у него под кроватью на спине. Его глаза светились в темноте, как флуоресцентные лампы, смотрели в глаза отражения Эндрю. Нил вытянул голову из-под кровати и впился взглядом в его подбородок. Эндрю продолжал смотреть в зеркало, не шевелясь. Нил схватился руками за край матраца и медленно повернул голову на сто восемьдесят градусов, чтобы продолжить смотреть в отражение

˙оǹиv ʚ онʚоd

Его вырвало желчью от злости. Эндрю видел, как его тело свалилось на пол, словно марионетка с обрезанными нитями. Его сердце так сильно колотилось от гнева, что оглушало, в ушах звенело от ярости. Он почувствовал, как исчезают все страхи, неопределённости, тревоги. Бесконечная свобода на стыке Эроса и Танатоса. Нил умер. Нил умер. Нил умер. Эндрю тоже умрёт. Все умрут. В нас нет смысла. Ничто не имеет смысла. Все умрут. Освобождение. Торжество. Блаженство. Он знал, что делать так чётко, как ничего прежде в своей жизни не знал, истина текла в нём заместо крови, выкинула все его прошлые мысли, знания, слова, заменив всё собой. Он убьёт сбежавшего из тюрьмы Натана Веснински. Ему никогда не было так легко. Местонахождение Натана будто вшили в него, будто некий жаждущий справедливости дьявол проник в его тело, проник в его мозг, услужливая подсказывая, что и как ему делать. Тени любили Нила, претендовали на него, он был одним из их любимых дьяволов и они послали другого дьявола помочь. Эндрю двигался к двери на автопилоте, мышцы сокращались ещё до того, как он успевал подумать, перемещали ноги вперёд. *** Он гнал машину, стиснув зубы. Асфальт горел под колёсами, трещал посреди исключительной тишины, природа пятилась в ужасе, деревья разбегались в страхе, и только нежилой, как его душа, и ярчайший, натёртый до блеска, тускло-тлеющий свет луны поглаживал его лицо, придавая уверенности, как бы говоря «ты всё правильно делаешь». Эндрю не был уверен в том, что он делал, его тело само вдавливало педаль газа до самого Миссури, но он был согласен с луной, они оба кричали под этим безразличным небом. Он чуть не сбил велосипедиста, наезжал на затормозившие впереди машины, летел на красный свет, игнорировал дорожные указатели и знаки съезда, вспыхивающие белой вспышкой сквозь темноту. Ещё десять часов. Ещё десять часов. Эндрю не мог думать ни о чём другом, паря по мягкому шоссе, проезжая города большие и маленькие, — в некоторых он бывал, в некоторых они бывали вместе, — сливающиеся в одну бездонную торфяную топь. Тёмные улицы стекались в тёмные силуэты, тёмный автомобиль пожирал его тёмную фигуру. На седьмом часу, на севере Риз Роуд, он перестал чувствовать ноги, онемевшие руки совершали механические движения безвольно вцепившись в руль, сорванное горло саднило, не позволяя выхаркнуть даже мелкого хриплого звука. Видимо он кричал. Мышцы лица горели, искривлённые в гримасе ужаса. Он посмотрел в зеркало заднего вида, будучи в силах контролировать хотя бы глаза, и увидел выражение, которое должно быть у проклятых. Сорок километров до Роллы, сорок километров до отеля Блюз-Лейк. Его кожа горела от агонии, расплывчатые рассыпавшиеся мысли вытекали из сознания с мелодичным журчанием ручья, заменяясь единой навязчивой идеей. Он убьёт Натана Веснински, он его убьёт. Понтиак затормозил сам по себе, когда в лобовом стекле показалось маленькое, двухэтажное белое здание. Замершее в закулисье, застывшее в пространстве, выгнанное из самой природы, вырванное из контекста людей, погружённое в мир без-нас. Первый этаж, ему нужен был первый этаж. Натан Веснински спал, пока он взламывал оконный замок, спал, пока перелазил через раму, спал пока его рука выводила на валяющемся у телевизора листке

я против насилия

потому что когда кажется что зло делает добро

это добро ненадолго

а зло остаётся навечно

, спал, пока его рука вытаскивала нож из ножен под повязками на предплечьях, спал, пока рука погружалась в мягкую плоть снова и снова. Натан Веснински был мёртв на десятом ударе ножа. Эндрю Миньярд был мёртв на тринадцатом. Лавина пустоты накрывала его, как туманный травящий яд — желанный и неизбежный, — с каждым ударом высасывая каждую существующую в нём эмоцию, радостно пожирала его аппетитную лимбическую систему, переполненную горем, яростью, гневом, облизывалась, прокусывая миндалевидное тело, с хрустом причмокивая втягивала в себя гиппокамп, закусывала поясной извилиной, пока все чувства не вытекли из его тела, пока все звуки не поглотились, пока окружающий мир не стал полностью заглушён, пока он не перестал чувствовать — освобождающее, торжественно, блаженно, — пока экзистенциальная бездомность не покинула его. Потолок крошился, раскалывался на части, ночное тяжёлое глубокое-глубокое небо расступалось, как занавес в зале, открывая недоступное взору Ничто. Истинный надёжный дом. Эндрю Миньярд перестал мыслить. Его рука нанесла сто пятьдесят ударов. ***       — Это снова мститель? Чёрт возьми, убийства происходят одно за одним, как это вообще возможно? И столько ударов ножом, человеку вообще такое под силу?       — Не знаю, это какой-то ад. Это разве не подозреваемый в нападении на дом Миньярда и в убийстве Джостена? Ты связывался с Эндрю?       — Я пытался, но он уже четыре дня как пропал. Исчез без следа, будто… растворился в воздухе, чёрт возьми. *** Реальность сама по себе ужаснее любого ужаса и невыносимее. Весь этот хоррор нужен для того, чтобы её вынести.

Самое страшное — это быть живым.

Томас Лиготти