Боль

После смерти Берлина жить больше не хотелось. Не хотелось вставать по утрам, не хотелось есть, не хотелось планировать ограбления, не хотелось ничего. И делать было нечего, никто больше не занимал, не волновал сердце. Приход Профессора стал для Палермо спасительной ниточкой, возможностью что-то сделать, отвлечься от пустоты внутри. Берлин был его единственным, его счастьем и радостью, его недосягаемой мечтой и желанием, его единственным смыслом.  *** Правило «бум, бум, чао». Ничего лишнего, Палермо не предает Берлина, не изменяет ему, а просто удовлетворяет себя, совершает необходимое. Но так не должно происходить, он не должен предавать Берлина, не должен.  *** Хельсинки снова возвращается посреди ночи, и Найроби убеждает его: «Так быть не должно». Мучаясь не только от ПТСР и  кошмаров, но и от качелей Палермо, Хельсинки загибался с каждым днем: улыбка тускнела, сам он мрачнел и грустнел.  - Давай я поговорю с ним, - предложила Найроби, - скажу ему, что ты не собачка на поводке, чтобы отсылать тебя. Если он хочет отношений с тобой, то пусть обращается подобающе.  Хельсинки опустил глаза.  - Мы семья, мы должны помогать друг другу, - приободрила его Найроби. Я думаю, тебе не стоит… *** Через два дня, когда Хельсинки снова пришел и свалился мешком на кровать, Найроби не выдержала. Она вскочила и ринулась к Палермо, чтобы высказать все, что думает о подлеце.   Распахнув дверь в комнату Найроби проорала: - Как ты смеешь так поступать с Хельси? Он тебе не девушка по вызову, не смей..- Найроби осеклась, увидев плачущего Палермо, свернувшегося на постеле в комочек.  Подоспевший Хельсинки отодвинул Найроби и удивленно посмотрел на открывшуюся картину.  - Ладно, мальчики, - Найроби подняла руки, будто сдаваясь, - кажется я зря сюда полезла.  Она вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Хельсинки не знал, что ему и думать. Палермо спрятался под одеяло и затих.   - Палермо.. - тихо спросил Хельсинки, ему было совсем неловко и уши уже запылали от смущения. Он попытался тихонько присесть на край кровати, но у него получилось только плюхнутся, да так сильно что Палермо подскочил.  - Ты прости ее, она ведь просто защищает меня, - Хельсинки замолчал и взглянул на затихший комок под одеялом, у толстяка появилось желание поцеловать своего любовника и он чмокнул ту часть одеяла, что больше всего напоминала голову.  Из под одеяла показались руки и голова, Палермо притянул Хельсинки к себе: - Прости, что ранил тебя.  Теперь они лежали лицом друг к другу, и смог разглядеть красные заплаканные глаза.  - И ты, я не видел твоей боли.  Давай расскажем друг другу, что нас волнует.  - Угу, - промычал толстяк.  Палермо начал свой рассказ, он поведал обо всем: и о тех ночах, когда просыпался, понимая, что Берлина больше нет, и о тех моментах, когда думал, что его жизнь должна кончиться. И о самом главном: « Я боюсь предать его. Я знаю, он умер, но как я могу его бросить, как я могу забыть». Палермо разразился мелкими всхлипами, Хельсинки приобнял его и, что было весьма непривычно, стал тихо говорить: - Когда то давно я служил, у меня был товарищ, солдат, вообщем, любовник. Я, казалось, не мог жить без него, он заботился обо мне, я о нем. Но однажды, однажды я его не уберег, было жестокое месиво, словно мясорубка, тех, кто вышел живым, было мало. Я вышел. Он нет.  Хельсинки ненадолго замолчал, глядя куда-то вдаль, будто сквозь Палермо.  - Я не мог ничего, я хотел умереть. Я не уберег его. Меня окружали другие, но я не хотел ничего, думал лишь о том, чтобы взглянуть на него, я убил всех нападавших, но не смог убить себя, от смерти не сбежишь, и не найдешь ее, если хочешь. Я долго тосковал, скучал, сердце разрывалось, но надо снова жить. - Прости, что не видел твою боль, - Палермо повторил слова любовника, - кажется, стоит снова жить и забыть о прошлом.  Хельсинки коснулся груди Палермо в районе сердца: - Оно не забудет. Оно всегда будет помнить.