Пропустить через себя (отпустить)

      Утопия. Идеальное общество. Идеальный мир.       Нираги тает с этого: власть, которой он давится на пляже, моменты, где все принадлежит ему — одно его слово, и в кровати разложится грудастая шваль, легкие наполнит дым, а в руках упокоится стакан с качественным алкоголем — пляж, где все его боятся и уважают; пляж, где у него есть абсолютное право на все; пляж, где можно убивать, насиловать, избивать; пляж, где не надо париться о завтрашнем дне (все закончится сегодня, на новой игре, и только вера помогает жить дальше — веры, конечно, нет).       Нираги проживает лучшую жизнь в этом мире, далеком от удушающей реальности, забитой стадами откровенно тупых подобий человека. Нираги проживает лучшую жизнь, получая все свои дурацкие хотелки в один момент.       Нираги бесится.       Утопия, идеальное общество, идеальный мир — все рушится в его подсознании — перед глазами мелькает Чишия, натягивая отвратную ухмылку на лице и пряча худые руки под широкой кофтой. Чишия, не видящий в нем угрозу: будто напрашивается стать следующей жертвой, схватив пулю в лоб посреди коридора (в ушах уже звенят визги избалованных шлюх, успевших забыть о жестокости вокруг за пару часов после очередного испытания, но вопрос лишь в том, как этим сукам удается возвращаться снова и снова, никогда не подыхая на детских играх для взрослых). Чишия, разумеется, никогда не умрет — но он-то другой, умный, прилежный, вечно спокойный снаружи и, вероятно, внутри, но подлая шавка с развязным языком. Нираги получает от него больше всех, и ему даже не кажется: неприметный Арису ошивается рядом двадцать часов в сутки, но едва ли берет на себя одну третью удара Чишии. Ведь они друзья, в игры за ручки и с улыбкой до ушей, что там еще у них приятно, если со стороны — Нираги ненавидит подобные сладости в отношениях, и мечтает придушить Чишию собственными руками. Даже если это не связно, стоит ему только открыть рот в его сторону, как это сразу превращается в поток неприметных оскорблений и насмешек, так больно стучащим по угасающей гордости. Но стоит только Нираги направить на него ствол, его сразу прерывают: «Чишия важная фигура, постой, нам невыгодно избавляться от него. Вспомни, кто принес нам тучу карт и помог в сборе коллекции, как ты можешь прикончить его, Нираги». Ответ, очевидно, простой.       С удовольствием. С таким же насмешливым взглядом, с которым он пялит на него. С диким желанием осквернить его труп после — чтобы все видели остатки спермы на пустом лице, когда будут скидывать в бак с прочими телами.       Чишия не особенный. Наглый урод, смеющий допустить мысль о том, что имеет право. Наглый урод, который снова и снова забирается в его мысли — сам лезет к Нираги на людях, опережая.       Нираги не видит в нем себя, чтобы ненавидеть, но он видит полную противоположность и ненавидит вдвойне. И тянется, тянется, тянется, будто Чишия не обычный человек, а самая дорогая награда — ему даже не нужны все эти карты (и не были нужны никогда, наслаждаясь просторами этого мира), но если Чишия будет принадлежать ему, он отбросит любую идею сражаться за свои размытые границы и идеалы: он впервые готов слепо последовать за недостающими эмоциями, отвергая простое насилие — впиться в нежную кожу Чишии ногтями и выцарапать свое имя, чтобы больше никогда не отпускать. Подавиться своими тупыми принципами и остаться с ним в душной комнате, чтобы своими руками захватить его надежды на спокойную жизнь (убить, когда не сможет держать при себе вырывающиеся потоки чувств, ведь породистая сука манит к себе слишком сильно, без всяких попыток скрыть свое раздутое самомнение от ощутимого давления на остальных).       Чишия чувствует это, наслаждается этим, давится от нахлестывающих эмоций — ему забавно, ухмылка никогда не сходит с его застывшего лица. И он принимает правила новой игры, неофициально начатой между ним и Нираги: очередные попытки вбиться в близкий круг заканчиваются провалом, но это всегда ожидаемого, когда этого круга даже не существует.       Правда вывести получается отлично. Ему даже не приходится делать что-то особенное, разве ошиваться рядом иногда, по чистой случайности, и оставаться в своем привычном облике — за собой Чишия заметил, что молния на родной серой кофте ползет ниже с каждой их встречей, и это вряд ли простая случайность, а не резкие заскоки в его забитой голове.       Молния — этакая параллель с их странными отношениями, завязанными на базовом интересе и неожиданной находкой общности в неприятии, вечной отстраненности от людей и попытках контроля (разные методы и установки, которые всегда сводятся к одному; некая ирония).       Молния застегнута полностью, когда взаимное игнорирование остается стабильным, но являет чистую кожу, стоит им проявиться и столкнуться лбами в мелкой перепалке после очередного (не)важного собрания или в бесконечно длинных коридорах, вечно рычащих под шумными обитателями. Нираги тянет ее вниз, довольствуясь первой покорностью — Чишия молча наблюдает за этим, прежде чем застегнуться до упора и неторопливо уйти к скоплению пьяниц, не оборачиваясь. Ничего из этого не имеет смысла.       Абсолютно бесполезно: проходит время и Чишия ластится к нему сам, напрашиваясь стать очередной жертвой в чужой коллекции, но тупо всматривается в грязные стены и проходит мимо на следующий день, игнорируя само существование Нираги. Лезет в самую душу, цепляется за осколки угасших чувств, чтобы навсегда забрать их с собой — режет ими же завтра, будто вчера никогда не существовало.       Нираги знает, что прячется за этими попытками отстраненности — либо мелкий страх (он смеется в голос с этого вывода, наплевав на презрительные взгляды вокруг), либо очевидные попытки привязать к себе, контролировать. Если бы он не знал Чишию, смело бы выбрал второе, но он знает его хуже всех, поэтому выбирает первое. Он знает его снаружи и знает его внутри — все еще плохо, ведь это строится на блядских догадках и его изменениях в пульсе после вечерних стычек, когда оба понимают, что живы — Нираги думает, что изучил его вдоль и поперек, но это всегда мало, мало, мало, и его душит осознание, где он не проживал жизнь с Чишией одну на двоих, чтобы пропустить его через себя полностью и захлебнуться в этой ненависти от их разных взглядов на одну отвратительную (только для них) вселенную.       Он подозревает, что Чишие не нужно пропускать через себя всего Нираги, но его магнитит к его аморальной стороне — сам он, скорее, пассивный манипулятор, и Нираги своей открытой жестокостью сводит с ума. Ему недостает этой грубости, чтобы выпустить всего себя и прогрызть глотку первому, кто набросится на него сам. Но Нираги чувствует даже это. Немая битва двух гениев. Отличие в том, что Чишия надеется проиграть (разумеется, победив), а Нираги стремится разрушить любые его планы. Не победить, а сломать. Впитать в себя чужое отчаяние и неозвученные мольбы, слизать мягкие слезы на холодных щеках и выбить любое желание Чишии вставать к нему спиной — он хочет, чтобы Чишия всегда сжимал нож в правой руке, проходя мимо.       Правда, это вечно безуспешно. Чишия даже не тушуется, когда на него наводят пушку; если Нираги удастся сломать его единожды, через день он снова будет светить своей самоуверенной рожей, насмехаясь над тупым боевиком.       Но так сладко.       Когда Нираги не выдерживает глупым зверем смотреть на оголенные ключицы и лезет прямо перед всеми, ведь ему, конечно, снова плевать — Чишия играет по его правилам, усмехаясь над чужой нетерпеливостью и ахающими подобиями людей вокруг них. Ему всегда все равно: он даже не пытался противить, ведь если Нираги захотел его здесь, под отвратительно громкие биты отдающие в уши, Чишия просто позволит ему сделать это, либо они никогда не сдвинутся на что-то большее словесных стычек. И Чишия, со всей его безучастностью, хочет чувствовать себя живым, а не тупой безэмоциональной машиной с разумом — сильные руки, сжимающие бока до ярких синяков, напоминают о том, что все это реально, а не больная фантазия на грани сумасшествия.       Рядом столько же отбитых, отчаянных, возбужденных: разница в том, что они не пытаются смешать свои почерневшие души в одно целое, ненавидя на грани слез и слепого отчаяния с мольбами забыться. Им нравится сама идея секса — Чишия хочет Нираги на несколько уровней выше, почти духовно. Нираги мечтает проникнуть так глубоко в Чишию, чтобы стать с ним единым целым, презирая одну мысль об этом на том же уровне, что и возбуждаясь от самой идеи стать единственным, кому наглая принцесса откроется с жалкой стороны обычного человека.       Это что-то про психологию, проблемы, но язык Нираги обводит проколотым языком соски, оттягивая молнию ниже. Довольствуется тем, как откровенно Чишия кинкует на его пирсинг и метит в голове пользоваться этим чаще при всех, показательно высовывая язык — чтобы тот не смог больше держаться ровно, вспоминая об ощущении холодного металла на своем опаленном теле.       — Не будешь проситься в номер? — привычно дразнится Нираги, заранее зная об отрицательном ответе: даже ему хотелось бы разделить безнадежность Чишии с самим собой, а не кучкой (полумертвых) людей, наблюдающих за ними.       — А я должен?       Раздражает этот почти наивный взгляд из-под ресниц, раздражает эта нахальная улыбка, никак не сходящая с потрескавшихся губ, бесит слепая покорность и полное неподчинение одновременно — Нираги готов выстрелить в него прямо сейчас, но это не поможет. Даже после смерти мерзкое лицо и этот насмешливый тон будут преследовать во снах, мешаясь с мыслями о собственной слабости.       Он вгрызается в его чистую шею, никогда раньше не страдающую от отпечатков чужих зубов или ярких отметок (нет желания отрицать, что Нираги не следил за каждым незначительным изменением на теле Чишии, и он злился от боязни увидеть следы от этой длинноногой девчонки на коже). Но Нираги был первым (и последним, ведь он убьет Чишию своими руками после, когда сил на борьбу больше не останется) — хотя бы в этом мире, обладая возможностью вписать все мелкие гематомы к своим достижениям в жизни.       Чишия дышит ровно, что уж говорить о каких-то неприличных звуках, которые могли сорваться с его губ неосознанно. Отвратительное осознание, что он никогда не будет в его власти полностью: по крайней мере это то, о чем думает Чишия, но Нираги принципиальный. Всегда таким был, если прямо.       Надоедает играть в дурачков с бесконечными прелюдиями перед обычным поцелуем — Чишия первым тянет черные прядки на затылке, вынуждая Нираги смотреть только на него. Чужие губы отпечатываются на собственных с особым жаром, путая их кровоточащие ранки от острых зубов между собой, соединяя их немой клятвой остаться друг для друга в эту ночь. Жестоко, грязно, скапливая слюну на подбородках и уголках губ, со стороны выглядя дико (невероятно горячо).       Чишия смотрит с вызовом (впрочем, как всегда), и Нираги одним движением стирает остатки их страсти с лица — вытирается с таким выражением, будто его блевать тянет от одного касания, но каждый из них знает, что это не так. Чишия приближается, оставив позади них едкий шепот, но Нираги, в противовес, хватает его одной ладонью за мягкие щеки, не оставляя возможной близости.       — Мы уходим, — шипит он в самые губы, резко ударяя по щеке. Со всей скопившейся злобой (и тупой обидой, в чем он, конечно, никогда не признается). Принципиально в интимный момент: Чишия не ожидал.       Из него вырывается громкий вздох, подпитанный неожиданностью, и это сводит с ума — вечно собранный Чишия давится от легкого возмущения, застрявшем отпечатком ладони на бледной щеке. И чувствует тупую боль в боку, когда туда ударяется винтовка. Это необязательно — он всегда принимает новые правила, но Нираги хочет покрасоваться своей мощью и иллюзией авторитета перед другими. Впрочем, Чишия соглашается и на это: следует в комнату, подпираемый оружием.       — Убирай, я не собирался бежать, — он поднимает руки, «сдаюсь», хотя это все еще придурковатый спектакль для двоих.       — А я не прочь выстрелить, — подгоняет Нираги, — Закройся, если хочешь жить.       — Стреляй.       Если Нираги выстрелит, то точно проиграет — уберет пушку, проиграет вдвойне. Он молча заталкивает Чишию в номер, оглушаясь от скрипа собственных зубов.       Даже не думает о все еще открытой двери, когда сразу жмет его к стене и кусает, целует, лижет, снова оставляя напоминания о себе на каждом открытом кусочке кожи, вынуждая захлебнуться незначительным протестом, застрявшем в горле (Чишия все еще принимает любые правила). Винтовка спадает на пол с глухим стуком, но он не громче биения сердец — в одном ритме, яростно крича от скрытых желаний.       Нираги отходит всего на секунду, и этого незначительного отрывка времени хватает, чтобы Чишия одной ногой захлопнул напрягающую дверь и приманил за собой к кровати (пальцем, словно Нираги послушная дворовая псина — он, конечно, слепо следует за ним, отыгрывая свою роль слепо опьяненного задиры).       На простынях Чишия когтями впивается в яркие скулы, в желании содрать чужую кожу и стать шрамами на его лице, но его мягкая длина не позволяет остаться даже легкой царапкой. Нираги раздражают попытки величества сейчас, оказавшись один на один, не спеша оголяя свои тела (души), но если он послушает свои желания и тугим узлом схватит тонкие запястья над головой, это зачтется победой, обеденной красным кругом в списке Чишии.       — Раздражают твои нахальные взгляды, — вторит Нираги (или Чишию уже глючит от постоянных представлений этой сцены в голове). Металлический шарик кубиком льда приходится по коже, оставляя слюнявый след на месте застежки раньше, — Не дергайся лишний раз, — узорами остается около резинки плавательных шорт, — Если не хочешь остаться без своих лисьих глазок, — но резко переключается и ведет по щеке, упиваясь недовольством на чужом лице от ощутимой влаги повсюду.       — Бесполезные угрозы, да?       Только теперь он едва успевает закрыть веки, прежде чем ощущает язык и на них — Чишия жмурится и вертит головой в попытках отстраниться (скорее интуитивно), но его схватывают обеими руками и пользуются мелким возмущением: Нираги лезет в рот, приторно обводя ряды зубов и сцепляясь в нежной драке с чужим языком. Чишия мелко дрожит от всего происходящего, не расчитывая даже на обломки нежности — Нираги ловит губы и с особым удовольствием посасывает обе по очереди, прежде чем легко сдвинуться вниз.       — Я знаю, чего ты добиваешься, — тянет Нираги в шею, довольствуясь мурашками по коже, — И если я знаю об этом, я уже победил, — он теплится последним словом, наконец распробовав его на вкус, — Не вынуждай меня злится так, как не понравится тебе, — показушно громкий чмок опускается напоследок, и Нираги тянется к маленькому ящику рядом с просторной кроватью.       Чишия смеется в голос. Забывая про напряжение, бурлящее в затихшей комнате прямо сейчас. Нираги находит смазку в прочем бардаке — Чишия все еще хихикает с одной мысли о том, что грозные громилы, только собрав все возможное оружие, атаковали замершие секс-шопы, снабжая всем необходимым номера пляжа. Это полный абсурд: в голове вертится вечно распаленный Нираги, выбирающий лучший запах для себя и своих глупых жертв — Чишия надеялся на уродскую жестокость, где он не сможет нормально ходить с неделю (умереть на играх из-за травм во время секса прошлой ночью звучит до ужасного глупо), но взамен получает мерзкую заботу, а не попытки растоптать его гордость носком грязного ботинка, упирающимся в болезненное возбуждение.       Мелькают идеи о том, что так было бы легче.       Чишия мечтал освободиться от оков и на мгновение забыть, что является простым человеком — Нираги специально сдавливает железные цепи, не давая огородиться от реальности.       — Я не фарфоровый.       — Будет неприятно трахать сухую куклу.       В чем-то он прав. Чишие нравится, что Нираги думает о своих желания, пренебрегая его словами и мыслями. И пока он думает, шорты быстрым движением оказываются на полу — кофта продолжает лишней тряпкой висеть на руках, создавая иллюзию защиты.       Нираги ползет ниже, оставаясь между разведенных ног. Ведет языком по ноющему члену (довольствуясь тем, как сильно влияет на безучастного гения) и слизывает капельку предэякулята, отвлекая от громкого щелчка крышки. Согревает лубрикант на пальцах и вставляет сразу два, почти до упора — до ушей доходит громкий вздох с приглушенным шипением после — Нираги не мог рассчитывать на большее.       Движения оказываются мягкими, почти мелочными — Чишия ждал сумасшедшего ритма с самого начала, где грязное хлюпанье отражается о тонкие стены, но вынужден сам двигать бедрами вверх-вниз, в попытках насадиться. Переступая через болезненное жжение изначально и отпуская надежды стать тряпичной куклой в сильных руках.       Нираги лишь разводит пальцы перед тем, как добавить третий: в остальном все еще остается дубовым, упиваясь такой серьезности со стороны Чишии. Ему даже не приходится прилагать усилия, разве что оставаться на месте, пока принц отчаянно отгоняет все нагнетающие мысли, безуспешно пытаясь забыться в удовольствии.       — Ты не можешь хотя бы немного двигаться сам? — раздражение охватывает его вечно ровный голос, а сбитое дыхание остается ярким воспоминанием в памяти. Нираги плывет от осознания, что сделал с Чишией: не спешит отвечать, рассыпая легкие чмоки на бедрах, — Я не собираюсь выполнять всю работу за двоих. И мне ничего не стоит уйти.       В конце концов, Чишия блефует. Он слишком устал — от бесконечных игр в этой реальности, от вечных попыток удержаться за свою жалкую жизнь, от своих уродских чувств, не дающих нормально существовать. Нираги должен был дать ему повод отпустить. Сосредоточить все свое сознание только на нем, его грубых словах и действиях. На его пальцах, оставляющих синяки на теле, на его запахе, смешавшемся с собственным в потоке чувств, на его губах, на его глазах, на его теле — не всем, что касается Нираги.       Но он, кажется, всегда был на шаг впереди Чишии — или в тех вопросах, что касаются чего-то внутри, и теперь Нираги становится непривычно аккуратным, нежным (даже если они оба остерегаются этого слова, боясь погибнуть от тепла после вечной жестокости вокруг).       Спина ноет от бесконечного ерзанья по простыням, а бедра уже устали от долгих движений в одном ритме. Три пальца кажутся недосточными сейчас, и Чишия почти срывается на жалкое хныканье, теряя силы насаживаться в ровном темпе — хочет ускориться, но с ужасом понимает, что больше не может взять это на себя: пики были его слабостью с самого начала, и он никогда не мог отрицать этого.       Движения становятся рваными, а Нираги не собирается ничего с этим делать. Все еще остается неподвижным, изредка разводя пальцы в стороны. Довольствуется маленькой слабостью Чишии, когда подмечает сдавленное нытье сверху.       — Принцесса слишком устала? Неужели выдохся так быстро? — яркая ухмылка украшает лицо Нираги, когда он приближается к самому уху, доставляя особое удовольствие своим ровным дыханием на чувствительной коже, — Тогда терпи.       И снова пускает в ход язык, кинкуя на все эти влажные полосы вдоль чужого тела — медленно ведет вниз, одним кончиком дразняще соприкасаясь с головкой. Пальцы все еще неподвижны внутри, изредка делая плавные толчки вперед.       — Такими темпами у меня истечет виза, и все, что ты увидишь, будет лазер, протыкающий мне голову.       Бесит этот саркастичный тон, все еще не вышедший из него: сука течет от любой ласки в ее сторону, но никогда не может признать этого. Впрочем, Нираги до сих пор не против осквернить его мертвое тело — мысли об этом скатываются жаром вниз, оставляя после себя приятные спазмы. Но он не смеет говорить, без всякой мысли радовать Чишию своим возможным замечанием.       И, учитывая вспыльчивый характер Нираги, вскоре он устает медлить: не требуется больше тридцати секунд, чтобы вытащить ноющий член из брюк (даже не потрудившись стянуть их полностью, чтобы Чишия помнил о своем месте), а после вытереть остатки смазки об него же, прежде чем резко засадить. В противовес неловкости, что следовала до — Чишия почти ноет, но быстро собирает себя из осколков снова, заставляя молчать.       — Как легко тебя можно было заткнуть все это время, — шепот проходится по чувствительной шее, вынуждая откинуть голову назад и отстранить любые надежды ответить до того, как он сможет привыкнуть к ощущению Нираги внутри, — Может, мне следует использовать это чаще, когда ты будешь дерзить мне на собраниях? Пытаться выставить меня идиотом на глазах у всех? Презирать меня? Что ты думаешь, а, Чишия? — но даже когда он пропитан раздражением, толкается в тянучем ритме, почти растворяясь в этих движениях. Создает резкий контраст с началом, буквально вынуждая хотеть большего.       — Разве я когда-то был против? — но вечно спокойный Чишия почти срывается на стон под конец, внутренне умирая от стимуляции простаты.       Медленные толчки способствует желанию просить о большем — теперь Нираги не цепляется за сохранение своей гордости, а заставляет Чишию молить оставаться достойным.       Основное отличие в том, что Нираги, по своей натуре, не хочет слышать плаксивых упрашиваний о большем: ему доставляет видеть борьбу с самим собой в подсознании Чишии, наслаждаться небольшими изменениями в его поведении — больше пререканий, как попытка защититься, блеск в вечно сухом взгляде, дрожащие губы, в бесполезных попытках сдержать свое отчаяние.       Он вгрызается в желание увидеть слезы на чужом лице, стать единым целым с его уязвимой стороной и впечатать картины этой чувственности себе в память стойкой цветной краской.       — Мне нужно тебя молить о большем или около того? — Чишия поднимает бровь в вопросе, но ему едва удается оставаться наглым. Тон, очевидно, тише обычного. А выражение и вовсе стирается, когда попытки самостоятельно ускориться останавливаются сильной рукой.       — За кого ты меня держишь? — ладонь дразняще опускается на истекающий член, оставаясь там неподвижно. Но даже этого хватает, чтобы Чишия дрогнул, — Мне бы ничего не стоило заставить тебя сделать это, но мне куда больше нравится наблюдать за тем, как ты медленно срываешься.       Чишия мог предположить, как сильно Нираги обожает всю эту грязь. Мог изучить его наглые приемы за это время, но попадается снова: попытки возразить заканчиваются чужим языком во рту, игриво борющимся с собственным. Долго, чувственно, сопровождаясь, наконец, нормальным толчками (все еще безумно медленными, но не простое согревание, и этого хватает) — будто они парочка влюбленных, а не связь на один раз, в попытках огородиться от тупого общества (и самих себя).       Отстранение сопровождается громким стоном, и Нираги смеется так искренне, что сердце больно жмет — Чишия даже не знает почему, но ему больше не хочется сковывать себя и пытаться выгородиться своими протестами. Нираги внутри ощущается хорошо, правильно, а его рука на возбуждении легко водит вверх-вниз, сбито, конечно, будто намерено, но и это трение сейчас дает нужный эффект.       — Давай, раскройся мне, — повторяет Нираги, будто обращаясь к ним двоим одновременно. Так странно и глупо, так правильно, — Перестань прятаться за своим сухим, раздражающим лицом, покажи мне ту часть себя, которую никто больше не видел, — его губы снова тянутся к бархатной коже, бесследно исчезая после нескольких поцелуев.       — С чего бы мне это делать? — собственные дрожащие руки слепо тянутся к темным волосам, вынуждая смотреть глаза в глаза. Сохраняя близость только между ними, выгораживая весь мир вокруг.       — Брось, — Нираги снова сохраняет длинные миллиметры между их губами, неожиданно оказываясь безумно близко, — Ты же у нас умник. Подумай о том, что мы здесь на один раз, максимум два. Мы похожи, верно? — он тихо кусается, не сдерживая себя в этой хотелке, — Но мы разные. Ты надеялся забыться в моих руках, маленький мазохист, помешанный на идее грубого секса. Я показал тебе альтернативу.       Обе руки резко перемещаются на чужие щеки, сохраняя зрительный контакт. Пальцы одной из них лезут в рот, больше для забавы — слова выходят смазано, приглушаясь давлением на язык:       — Я не могу понять, чего ты добиваешься.       Забавно. Ведь это то, чего Нираги добивался все это время — заставить Чишию осознать, что он такой же человек, как и все вокруг: со своими слабостями, даже в самых сильных сторонах, со своими непонятками, со своими страхами и желаниями. Он подозревал, как тот начнет паниковать, не сумев залезть к нему в мозг. Этого, конечно, не происходит, но на чужих щеках появляются первые слезы, тяжелыми каплями опускаясь на белоснежные подушки.       — Поэтому ты решил просто захныкать. Не думал, что тебя так легко разбить, — Нираги насмехается над ним, но одновременно с этим подушечкой большого пальца обводит соленые полосы, убирая следы с лица. Качели, получается.       — Давай быстрее.       «Я не могу понять, почему сейчас впервые не выходит сдержать слез», — хотел бы сказать Чишия, но в голове крутится, что они с Нираги даже не знакомые. Их отношения держатся на тысяче стычек в стенах пляжа и единственной близости сейчас, начатой с привычной грубости, но вылезшей в непривычную нежность. В которой никто из них, конечно, не нуждался, но если оценивать трезво, им не хватало этого всегда. Хотя бы отношения, как к человеку — друг в друге они видят одинаковое разочарование в обществе и старые раны, кровоточащие даже спустя долгие годы. Пререкания — бесполезные попытки скрыть факт того, что каждый из них знает друг о друге больше, чем следовало бы. Ненависть — защита от непоняток в своих же головах, хороший способ никогда не отстраняться. Любовь — скорее привязанность... которую трудно признать, но бесполезно отрицать.       Толчки становятся резче и глубже, когда Нираги пытается догнать свое удовольствие.       — Зачем ты начал это? — сбито интересуется Чишия, смея думать даже в такой момент. Слезы бесконечно падают с его глаз, но теперь он не пытается сдержать их. Когда-нибудь станет легче.       — Разве должна быть причина трахнуть раздражающего меня парня, уверенного в том, что никогда не потеряет контроль? — вопросом на вопрос, будто это уже вошло в привычку, — Я хотел показать тебе другую сторону вечной жестокости: такую же жестокую, но без лишней боли. Доказать, что ты не всегда сможешь насмехаться надо мной, что я тоже чего-то стою, — движения бедрами ускоряются, а кулак вновь сжимается вокруг чужой длины, надеясь покончить с этим побыстрее, — Я не начинал это. Простое стечение обстоятельств. Подумал, что пожалею, если не оставлю напоминания о себе хотя бы следами на теле, — Нираги и сам сбивается, хриплым голосом продолжая, — Я знаю, что мы разойдемся очень скоро. И я готов убить тебя здесь, чтобы последнее, что ты видел, было мое лицо.       «Ведь теперь мы связаны немой клятвой сохранить открытые чувства друг другу, которые всегда прятали от остальных. Ведь теперь мы похожи на одно целое, но все еще слишком далеки. Ведь теперь я рассказал тебе о своих слабостях, даже если моя слабость — это ты. Ведь теперь ты увидел меня без вечной маски жестокости и понял, что я способен чувствовать», — Нираги проглатывает половину желаемого сказать вслух, понимая, что их нежность кончается касаниями тел. Сейчас важно сосредоточиться на слабости Чишии, ведь это приятно. Это то, чего он добивался изначально: разрушить все своими бессилием будет глупо (мерзко).       — Я никогда не считал тебя больным, — вылетает из уст Чишии неосознанно, когда он толкается бедрами в кулак, пытаясь догнать свое удовольствие, — Разве что идиотом, но это ничего не значит, — усмешка растворяется в тихом стоне, когда движения внутри становятся совсем сбитыми, и Нираги почти рычит у него над ухом.       Нираги не отвечает. Либо не слышит, либо ненавидит саму идею слащавых признаний (даже если оно таковым не является и в скобках упомянуто, что это простая правда). Глаза, почему-то, щиплет. Лучше бы Чишия убил его — что угодно, кроме осознания их поддельной вражды вслух.       Широкие ладони опускаются на тонкую шею — некий контраст, и Нираги сжимает со всей злобой (обидой, болью, разочарованием), вечно кипящей в нем. Чишие нравится: о чем речь, если он жаждал неподдельной грубости с самого начала.       Его лицо приятно краснеет от недостатка кислорода, и в какой-то момент Нираги думает, что действительно задушит его. Давится своей слабостью, когда на пару секунд отпускает руки, давая свободно вздохнуть.       — Ты не можешь убить меня? — но Чишия больше не выглядит саркастичным ублюдком. Низкий голос мешается с порозовевшими щеками и откровенно красными глазами, все еще блестящими от недавней влаги.       Что-то про искренность, настоящий интерес.       Нираги смотрит куда-то в душу и впитывает в себя это — кончает первым, с громким вздохом, оставаясь неподвижным внутри. Почти ноет от прекрасного лица Чишии, выдающего тупое отвращение и самое сильное удовольствие одновременно: не может отказать ему, и продолжает двигать рукой по изнывающему члену, доводя до края всего парой движений. Кто бы знал, что ему так нравится ощущение заполненности.       Воздушные поцелуи отражаются пустым остатком на коже, когда Нираги медленно выходит, любуюсь стекающей по бедрам спермой — он не может убрать гордость от того, что проделал это с Чишией. Тот дышит загнанно и слипает глаза, в попытках вернуть ускользнувшее самообладание.       Нираги оставляет последние касание на губах, без попыток забраться в рот и добавить грязи к уже существующей — мягкое сближение, возможно на пару секунд дольше положенного, прежде чем он тяжелой тушей падает на свободное пространство рядом.       Чишия не жмется к нему, Нираги не смотрит в его сторону.       Сердце непривычно сжимается. Все, что было между ними сейчас — тупая открытость, легкое сближение, недостающее понимание — сотрется уже завтра, когда им снова придется держать себя, шугаясь от внезапно нахлынувшего осознания: страшно знать слабости друг друга, страшно заглядывать куда-то глубже, чем в поверхностные эмоции.       Страшно, ведь все близится к концу, толком не начавшись: если бы они могли встретиться в настоящем мире, переступая через свою гордливость снова и снова, их чувства могли стать выше, чем вынуждены оставаться сейчас. Чишия думает, что смог бы принять Нираги, впустив его не только в свое опустошенное тело, но и в самую душу, наплевав на свои убеждения в прошлом. Нираги знает, что не вытерпел бы держать проницательного (понимающего, похожего на него) Чишию вечно рядом, но хотел бы попробовать сыграть в эту игру по новой, думая о нейтральном исходе («хорошем» звучит слишком плохо, ведь это лишь жалкие фантазии, а в больной реальности вынуждено мелькает отвратительный исход).       Чишия помнит, что скоро уйдет. В идеальном плане у него в руках будут все собранные карты, а в голове останутся лишь идеи покинуть эту страну как можно быстрее — и плевать на оставшихся внутри новообретенных знакомых, на какие-то муки сознание, которых у него никогда и не было, на Нираги, не решившего протестовать.       И если они пересекутся после, исход изначально очевиден — либо умрут оба, либо от рук другого погибнет один из них.       Нираги улыбается от мысли об их особой романтике, а Чишия зеркалит эту улыбку, даже не поворачиваясь, чтобы увидеть.       Но сжимает чужую руку так крепко, растворяя свои слабости в коротком мгновении. Хочет сохранить тепло между ними в глубине сознания, давиться им до последнего, снова и снова возвращаясь к воспоминаниям этой ночи (безуспешно пытаясь забыть).