Искра рождает пламя

      Обычно гордо расправленные, могучие как скала плечи выглядят согбенными. Принявшими на себя вес ноши, с которой не в силах совладать. Соленна бросает взгляд на удаляющуюся фигуру, на место, где так долго сидела Гиллен. Старается не задерживаться на хрупких побегах молодой поросли, пробивающейся через прах. Что-то привлекает её внимание. Среди аккуратно сложенных инструментов для резьбы видна пластина.       Дроу подходит ближе. Пластина оказывается костью. Лопатка громадного зверя – медведя или лося. На кости видны засечки. Чутьё подсказывает: убитые враги. Одна особенно длинная. Возможно, Аркон Жестокосердечный. Пал от собственного оружия и стал лишь одной из десятков кривых борозд, покрывающих трофей голиафа. Почти сразу за ним начинается ещё одна засечка – глубокая, заканчивающаяся уродливой оспиной трещины. Рука резчика дрогнула, расколов кость надвое. Соленна отворачивается.

***

      Тяжёлая поступь эхом отдаётся от стен. Камень вокруг – точка опоры, одна из того немногого, что останется неизменным даже здесь, на адских пустошах, переживёт её и всех, кого она знает. Мягкие объятия темноты обманчивы. Каждый шаг – попытка уйти от безжалостной хватки памяти. Каждый удар сердца – лес образов, смыкающихся над головой, заслоняющих собой всё.

***

      – Опусти молот, Сауртос. Он слишком ярок.       Рёв – сотканный из чистого безумия и боли – в очередной раз сотрясает своды пещеры.       Гиллен всматривается во тьму до рези в глазах, до танца точек-мотыльков, меняющих свой цвет так же стремительно, как кожа и волосы Эладриэль. Она преклоняет колено, опираясь на топор.       – Когда с неба на землю лился огненный дождь, родились из камня великие воины. Они ступали по земле, когда первые драконы были ещё совсем юными крылатыми ящерами. Великаны. Наши далёкие предки, воспетые в легендах. – Грубая гортанная речь срывается с её уст, звучит отрывисто и в то же время благоговейно. – Мне не дано мудрости шаманов моего племени, чтобы осознать, как велика твоя ярость и боль от пребывания в заточении. Но я здесь для того, чтобы положить этому конец. Разбить оковы. Но одному такое не под силу. Прошу: усмири свой гнев. Не вымещай зло на моих спутниках. Если кто и виновен в твоих муках – это Зариэль. Но час расплаты близок.       Великан продолжает реветь, и через этот рёв пробивается что-то, чей-то свирепый оклик, походящий на звериное рычание.       – Гиллен! Что ты творишь?! Его нельзя освободить. Я поклялся. Во имя спасения Эльтуреля. Во имя спасения племени Като-Олави, звук которого для тебя, похоже, ничего не значит.       Каждый мускул гранитно-серой кожи напрягается. Чей это голос? Кто посмел бросить ей в лицо страшное обвинение? Ей, дочери вождя, спустившейся в ад ради своего племени! Ради города, который не должен пасть. Гиллен помнит каждого из соплеменников: это чужак, незнакомец. Очередные козни демонов. Или нет? Кольцо с бараньей головой обжигает пальцы. Раскаляется добела. Каваки не одобряет её действий. Её бог на стороне незнакомца, чьего имени она даже не знает!       Гиллен выпрямляется. Тело – будто тугая пружина, готовая бросить её туда, где во мраке теряются крепкие звенья сковывающих великана цепей. Она убирает топор Аркона за спину. Отступает на шаг от зловонного болота. Фаланги пальцев зудят, готовые выпустить длинные как у горного тигра когти. Короткий толчок – и вот она уже цепляется за неровности потолка, ловко переползая на вертикальную плиту. Одна ладонь с силой вбивается в камень, другая выхватывает оружие. Сквозь стиснутые зубы она выдыхает:       – Не смей вставать у меня на пути, ты! Пусть племя моё судит меня. Те, кто пришёл со мной – я не предам их так, как ты предал Эльтурель. Пусть это не благой поступок – на моих руках достаточно крови. Если такова плата за баланс сил – я заплачу её. Попробуй остановить меня!       Кто-то из владеющих магией спутников спешит ей на помощь. Слабое зеленоватое мерцание освещает существо, удерживающее цепи. Если в нем что и осталось от голиафа – изуродованная нижняя часть лица. Но две пары крупных закручивающихся рогов, бугрящаяся красно-чёрная обгоревшая плоть не оставляют сомнений: перед ней дьявол.       Гиллен взмахивает огромным топором, чувствуя, как ярость придаёт ей сил и целится прямо в кисть, на которую намотаны цепи. На руке остаётся страшная рана, к которой жадно льнут потоки холода и некротической энергии. Тварь плотоядно оскаливается.       – Думаешь, сможешь убить меня?       По подземелью разносится леденящий душу гомерический хохот. В отсветах вспышек заклинаний Гиллен видит, как цепи, удерживающие великана, начинают слабеть, погружая того ещё глубже в болотную жижу. Почти одновременно с этим лязг металла обрушивается на них лавиной. Повсюду видны ржавые серпы гигантских крюков и цепи, цепи – насколько хватает глаз. Юркие будто змеи, они устремляются к её спутникам и к самой Гиллен. Сквозь пелену ярости пробивается слабый вскрик Эйлслин, а после слышится хлюпающий всплеск. Первая жертва. Откуда-то со стороны входа торопливо скребут каменный пол лапы – адские гончие, роняя испаряющуюся с шипением слюну, вывалили языки, готовясь растерзать Сауртоса и Надгхара. Гиллен чувствует, как металлические змеи подобрались к лодыжкам. Она рычит и сопротивляется. Пытается убрать оружие и удержаться на отвесной плите. На поверхности остаются щербатые борозды. Смердящее болото смыкается над головой.       Гиллен пытается вонзить когти в скользкие края болотной ямы. Колоссальным усилием ей удаётся бросить тело на твёрдую поверхность. К ногам дьявола.       Где-то вверху, сливаясь с тенями, Соленна вскидывает арбалет. Выстрелы ввинчиваются в стянутый цепями воздух, поют свою короткую песнь и затихают, попав в цель.       По губам Эладриэль блуждает нечитаемая улыбка. Взор падает на зящные руки тёмной эльфийки, перестающие колотить по поверхности болота. Эладриэль протягивает ладонь навстречу и замирает в дюйме от пальцев Эйлслин. Та натыкается на спасительную ладонь, цепляется и увлекает их обоих в вязкую смоляную черноту. Эладриэль не сопротивляется. Так ведь совсем не интересно. Разве можно в полной мере радоваться, что не утонул, если даже не успел испугаться? Ощутить, что не можешь сделать вдох; что вокруг только липкая мокрая тьма, сколько ни плыви. Да и куда? Ты не понимаешь. Но разве не тогда, и только тогда можно прикоснуться к по-настоящему глубокой материи, энергии, породившей целые расы и континенты? К борьбе за желание не просто выжить, во всей её первозданной дикости, но и созидать. К образам – легким, завораживающим сотнями граней цветов и оттенков – так звучит взмах фейского крыла или прикосновение сорванного ветром лепестка с гладью озера. Разве такое знание не стоит риска?       Рука Векны дергается вперёд – ей нет дела ни до слабости тела своей новой хозяйки, ни до увлекающих Эладриэль мыслей. Стальная хватка смыкается на коже, сдавливая до синяков. Заставляет два тела сплестись, искать выход из западни. Шутка затянулась. Застывшая в посмертной маске улыбка едва ли то, чего искала Эладриэль. Они выбираются на сушу, покрывая камни лоснящимися жирными пятнами. Выкашливая из лёгких смолу. Чёрная рука неохотно ослабляет хватку. Подрагивая от желания вцепиться в тёплую шею той, кто вытащил её из болота. Выпить так нужную ей жизнь. Эйлслин удаётся обуздать артефакт. В этот раз.       Надгхар пытается занять позицию, где его не достанут вездесущие плети цепей, а сам он сможет наконец применить действенную магию. Но враг его – не только лишь цепи. Оступившись, он не замечает, как плащ попадает под поток изрыгаемого адскими гончими пламени. Этого достаточно, чтобы ткань вспыхнула. Шипя и ругаясь, он бросается навзничь, путается в складках. Ноздри раздражает едкий запах гари. Наконец он нашаривает фибулу. Щелчок – плащ летит в ближайшую чёрную лужу, которая тут же занимается пламенем, норовя поджарить так некстати зависшего над ней олифанта.       Лулу изо всех сил пытается убраться от огня. Но повисшие на ней псы не пускают. Камнем тянут за собой, остервенело вгрызаясь в нежную шкуру обитателя Селестии. Сауртос видит это и старается прийти на помощь, но прямо под лапами раскручивается новая цепь. Захлестывает и уволакивает в болото. Зеленоватую чешую облепляет жижей, превращая могучего ящеролюда в подобие слизня. Ненадолго. Тело Сауртоса неестественно выгибается, выпуская запертую в нем сущность веркабана.       Лулу сдавленно всхлипывает. Широко распахнув глаза, она видит, как веркабан выныривает из болота, опутавшие его цепи лопаются. Лапа тянется к глотке ближайшей гончей, свисающей с олифанта, и разрывает пополам.       Дьявол наседает на Гиллен, пресекая малейшую попытку голиафа перейти в атаку, вынуждая тратить все силы на то, чтобы обороняться. А цепи всё продолжают ползти, мешают подняться на ноги и добраться до своего повелителя. Снова и снова окуная в отвратительно густую жижу. Заставляя ощущать, будто собственная кожа давно слезла, что прочные как камень мышцы стали дряблым смолянистым желе. Всё, что она может – продолжать эту борьбу и наблюдать.       Наблюдать, как Надгхар, волею случая оказавшейся ровно за спиной дьявола, напротив клубка цепей, опутавших Эйлслин, нараспев произносит несколько слов. Ветвистая пурпурная молния слетает с кончиков его пальцев, проходит сквозь инфернальную плоть, снопами искр осыпается по цепям, сковывающим великана. Дьявол оседает на пол и падает в болото.       Слышать, как Кощище издает громоподобный рев, обрушивая на головы сражающихся взвесь каменной пыли и кусочки горной породы. Его тюремщик повержен, а значит он готов убить всех, кто не успеет скрыться.       Улавливать, как вибрирует воздух, когда Лулу отчаянно трубит, заливая пещеру золотистым сиянием.       Ужасаться тому, как Эладриэль – что она творит?! – бросается камнями в великана, высмеивая его уродство.       Нет! Не этого хотела она, Гиллен. В исступлении выбираясь из вязких колодок, голиаф наконец отползает от болота. Волоча за собой топор, она стискивает священный рог Барана-владыки.       Великан свирепо вращает обсидиановыми глазами, объятыми адским заревом. Готовый не к бою. К бойне.       – Манехак, чья мудрость крепче скал, по которых привыкла ступать нога голиафа. Каваки-владыка, чьи глаза видели рождение звёзд и сотворение этой земли. Даруйте мне сил. Этому существу больно и не ведает оно, что творит. Этот камень – плоть от моей плоти. Тот, кого голиафы всегда почитали. Прошу, сама встреча с ним – достойное событие. Если он хочет битвы, выберите меня своим чемпионом, но не дайте свершиться кровопролитию!       Её спутники не надеются решить дело миром. Не верят. О каменную шкуру ударяются один за другим разряды атакующих заклинаний. Распаляя. Подогревая и без того затопившее великана желание крушить, пиршество агонии.       Соленна подносит к губам рог Олантиуса. Они выполнили свою часть сделки. Демон свободен. Им больше нечего здесь делать. Вот только удастся ли им уйти?       Олифант горестно трубит в последний раз. Её силы иссякли. Им не справиться. Не с демон-лордом.       Сауртос, прикончивший гончих, издает боевой клич. Он делает гигантский прыжок. Приземляется прямо на каменистые наросты шеи Кощище. Когти с трудом ранят панцирь плотной шкуры. Они расслаиваются и ломаются от прилагаемых веркабаном усилий, едва ли способные причинить боль великану, скорее – зудящее раздражение. Рука размером с добрый сталагмит, стаскивает его с загривка. Замахивается и швыряет. Тело описывает дугу и врезается в камень. Из простёртых к нему искривленных, напоминающих обрубки пальцев устремляются зыбкие зеленоватые тени. Сливаясь и пульсируя, формируются в титанических размеров череп. Его челюсти беззвучно распахиваются. Миг – и Сауртоса перемалывает меж зубьев сомкнувшегося призрачного капкана. Шкуру разъедает и рвёт, укутывает своим саваном сочащаяся сквозь контуры бесплотных костей безучастная энергия энтропии.       В повисшей тишине Гиллен слышит лишь собственное хриплое дыхание и забивающий уши хруст дробимых костей.       Бой продолжается. За каждым выстрелом, высверком отчетливо раздаётся мерный стук, сопровождающий поступь Жнеца и его гибельной костяной косы. Время замирает, собственное тело становится тошнотворно неповоротливым.       «Вам не уйти живыми из этой битвы. Я могу помочь» – сухим жаром опаляет Сауртоса тихий голос. Шорох потревоженной ветром золы на прогоревших углях его родной деревни.       «Нет. Однажды я уже сссогласился на сделку. Довольно лжжжи».       Решение его непреклонно, и оно запечатывает искушающие уста. Частица огня, что всегда была с ним, превратилась в крохотную искру – след падающей звезды, затерявшейся средь болотных топей. Остывающей, угасающей, но всё ещё способной обратится огненной бурей. Если бы у него было немного больше сил, если бы физическая оболочка не истаивала так стремительно, эта стихия не поглотила бы его целиком, взяв ровно столько, сколько должно. Теперь же... Пламя начинает разгораться внутри. Забирая всё. Сауртос чувствует, как странное спокойствие наполняет его. Это правильно. Это поможет сохранить баланс. Он отдаётся этому ощущению, этому растущему жару внутри без остатка. Он сделал свой выбор.       Гиллен невольно заслоняет глаза от слепящего света. Там, где лежало тело ящеролюда, разворачивает пламенеющие крылья феникс. Огромный. Оперение его – каскады пламени, когти – раскалённый метал, глаза – два пылающих солнца.       Феникс взмывает под потолок, рассыпая вокруг крошево метеоритных огней и пикирует на Кощище. Болото вокруг него вспыхивает, каменный панцирь трескается и осыпается, демон хрипит и воет, снося страшные раны – страшные, но не смертельные. Сотканные из огня крылья реют над монстром сгорающим знаменем – пусть не им суждено сегодня одержать победу, нанести последний удар. Они вдохнули надежду.       Гиллен слышит, как помимо её воли трубит рог Каваки. И впервые за всю свою жизнь чувствует, как странная соленая влага закипает на глазах.       – Прости, друг мой. Как слепы были мои глаза! Это существо не достойно почестей. Оно давно прогнило. Лишь твоя жертва дала мне эту истину. – Её словно душит, воздуха не хватает. Перехватывая топор, она заносит его над головой. – Пусть теперь моё оружие говорит за меня.       С воем она врубается в каменную плоть. Её спутники не сдаются, продолжают бороться вместе с ней. Запоздало приходит осознание – она продолжает терзать лишь груду камней. Надсадный вой взрезает разум: «Меня нельзя убить! Я вернусь!»       Эйлслин и Эладриэль, Соленна, Гиллен, Лулу – все они выглядели опустошенными. Эта победа дорого далась каждому их них. Казалось, только мага произошедшее не поразило. Бой едва успел завершиться, а Надгхар уже суетился рядом с поверженным врагом. Лихорадочно бормоча под нос, он спешно чертил на земле вокруг Кощище магические символы и руны, попеременно сверяясь с записями в своей книге.       Из-под устилающего пол праха пробиваются крохотные зелёные ростки. Чистые и нетронутые скверной Аверно. Как породившая их душа. Душа, которую с почестями провожали души павших соплеменников в последний путь. Он видел их всех, приходящихся из небытия, кладущих лапу на его плечо и в небытие уходящих.       Фениксы возрождаются из пепла. Но Сауртос – он ушёл. Навсегда.       Гиллен не может заставить себя посмотреть туда, куда упало отброшенное демоном тело ящеролюда. Но ноги сами приводят её к нему. Единственному из их разношёрстной компании, чьи взгляды на мир были так близки её собственным. Воину не по сути, но по призванию – едва ли уступающему ей самой в храбрости. А она его подвела. Девчонка, которая дерзнула помыслить себя вестником божественной воли. Могущим исправить великое зло, потому что так гласили легенды. Ей больше не место в родном племени. Она не посмеет вернуться. Теперь она сама по себе. Изгой, покрывший своё имя позором, который не смыть даже кровью – сколько её ни пролей, Сауртоса этим не вернёшь.       Ей нужно что-то привычное. Механическая работа, спаивающая реальность грубыми швами. Чтобы продолжить борьбу. Чтобы жертва её друга не была напрасной.       Гиллен достаёт инструменты резчика. Опускается на колени и принимается высекать на камне погребальные руны. Когда она завершает свою работу, чувство потери вновь начинает метаться внутри, сводя с ума. Рука по наитию тянется к боевому трофею на поясе. Битва окончена, нужно соблюсти ритуал. Плоская кость испещрена засечками. Пальцы направляют нож, надавливают. Но вместо чувства исполненного долга её охватывает боль. Резец выпадает из сведенной судорогой руки, звонко ударяясь о каменистый пол пещеры.       Голиафы доверяют дереву и костям память о пережитых битвах, ведут счет сраженным противникам – так было и так будет всегда. Но есть среди них немногие, кто стал лишь скрижалью в руках судьбы, кто получил зарубку, заставляющую кровоточить сердце. Стал не победителем, но побежденным.