***
Нежность
Сладость
Почти любовь
Хэнк просыпается ото сна медленно и неохотно. Когда губы немеют, а Ваня в его руках ощутимо тяжелеет. Устаёт и перестаёт держать себя сам. Хэнк мог бы держать его вечно. Слушать, как меняется дыхание: то тяжелеет, то ускоряется, становится поверхностным и влажным, и плавно успокаивается опять. Дыхание Вани так близко, словно ближе, чем собственное.
А вокруг мерно шумят волны, волны и волны.
Хэнк не хочет говорить первый. Даже тихим шёпотом в чужие губы, так, что прочитать было бы легче, чем услышать. Слова разрушат сон, и мир начнётся заново. В начале будет слово, а потом и солнце, и небо, и море, и другие бессмысленные вещи помимо Вани. А хочется знать только Ваню, видеть Ваню, дышать Ваней. Остаться с Ваней.
Киса трепета момента не разделяет и сбить ничего не боится. Он снова прихватывает его губы, мягко щекочет зубами и долго глубоко целует, а после выдыхает и отстраняется. Уходя, ластится щекой о щеку, и Хэнк отмечает, что уже давно остыли и высохли его слёзы. Ваня всё ещё виснет на нем, больше не обнимает, а прячет руки в карманах его куртки. Перекатывает в них пальцами крошки, горячо дышит в шею холодным носом. Хэнк тоже дышит, чувствуя запах его волос и моря, вместо запаха своих сигарет в чужом дыхании. На улице стало светлее. Небо бледное, а море тёмно-синее.
— Хуй теперь покажешь? — мурлычет Киса ему в воротник.
В начале было слово, и, Слава Богу, сказать его доверили не Кисе.
— Кис, — тянет он, не скрывая обиды. Киса в ответ только хихикает. Щекочет его шею дыханием и челюсть кудряшками.
Киса не просит, но Хэнк его сразу прощает.
— Пойдём в машину? — отпускать Кису не хочется совсем, но он устал. Они оба устали. Пусть спать и кажется повинностью. Хэнк ведь больше никогда не увидит сна слаще.
Киса кивает и вздрагивает, когда Хэнк целует его в волосы.
Позволяет держать себя всю дорогу, опираясь на него больше, чем на костыль. Хэнк хотел бы взять его на руки, но постеснялся просить. Да и рука болит — уронит ещё ненароком.
— Спать? — интересуется Киса, по-кошачьи обходя снег, и явно пытаясь заодно отдавить Хэнку ноги.
— Если хочешь, можем вернуться в отель. У нас все равно целый день свободный, чтобы спать.
У них билеты на один рейс, и он только завтра.
— Позже, — решает Киса, — Не хочу умереть от того, что ты за рулём уснёшь. Пусть лучше спина поболит.
В тачке для двоих тесно. Хэнк собирался уступить Кисе заднее и вздремнуть, сидя спереди, но Киса залезает на пассажирское и откидывается назад. Хэнк делает то же самое на водительском.
Хэнк уверен, что заснуть так не сможет, но не успевает додумать эту мысль. Вырубается, едва устроившись с чужой синтетической игрушкой под шеей.
Во сне, как он и ожидал, хуже, чем в яви. Нет ни Вани, ни Кисы. Только иссине-черное, бесконечное море, и шумят волны, волны, волны.
Волны шумят и при свете дня. Он щурится от обилия белого и различает кружащийся вокруг снег. Он идёт недолго — не успел как следует осыпать стекла. Хэнк думает снова заснуть, но вспоминает, что Киса рядом, и не может спать настолько тихо.
Киса не спит. Лежит с открыми глазами и смотрит на него. Вернее, на его руку.
— Не болит, не волнуйся, — болит. Хэнк просто не сразу осознал боль, когда проснулся. Тянет и рвёт, но не кровит. Значит, заживает.
— Рано ещё, спи. Ещё даже одиннадцати нет.
— А ты почему не спишь?
— Спал. Муть всякая снится. Щас буду опять.
Киса кряхтит, переставляя больную ногу, и укладывается на бок. Лицом к нему.
Щеки покалывает от прилива тепла. Киса так близко, что почти Ваня. И как он должен с этим спать? Пробует отвернуться к окну, но плечо затекает примерно через десять секунд.
Ваня снова смотрит на него, когда он ложится на спину.
— Что?
— У тебя так куртка скрипит, как будто аварийный тормоз на поезде.
Он пытается понять, достаточно ли ему тепло без неё. Тепло, но не уютно.
— Я больше не шевелюсь, всё, спи.
Киса даже глаза не закрывает. Нагло смотрит на его губы. Интересно, поцелуются ли они ещё раз? Можно сейчас.
— Я больше не хочу спать, — признаёт он. Садится и сам морщится от скрипа куртки. Зачем Киса сказал? Он бы и не заметил.
— И я. Ты чай будешь, нет? Я тебе вчера оставил, а ты все не пьешь.
— Пей.
Он крутит шеей, поводит затекшими плечами. Если не целоваться, можно хотя бы покурить. На двоих как раз осталось две сигареты.
Киса тянется назад. Шуршит пакетом и шипит минералкой.
— Шоколадку будешь? — спрашивает он, переходя к чаю.
Хэнк мотает головой. Он так мало спал, что его даже не сушит. Но что-нибудь перехватить и попить надо, пускай и не хочется.
Их хуевый завтрак приглушает боль, но не жажду близости. Хэнк медленно просыпается и осознаёт её всё яснее. Он хочет ещё.
— Че тогда будем делать? Заценим красоты Коктебеля, или в Краснодар?
— Лучше поехать. Снег так валит, ещё застрянем где-нибудь.
Глупая его часть наслаждается этой мыслью. Только он и Ваня, очаг тепла посреди метели. Надёжно укрывающей их от мира, и мир от них. Чтобы Ваня мог смотреть только на него.
В основном он знает, что это ужасная идея. Киса, безусловно, тоже это знает. Но скидывает куртку на пол и подаётся ближе к нему, забирая изо рта сигарету.
— Ты точно хорошо спал? Этого хватило?
Киса слишком близко и слишком резко, так, что Хэнк говорить не рискует. А то Киса поймает неосторожное слово, раскусит, а потом сплюнет обратно. Киса прослеживает глазами его опасливый кивок.
— Значит, для тебя уже завтра? — Киса говорит вкрадчиво и следит за ним пристально. В Хэнке крепнет иррациональное чувство опасности. Да, оставаться с Кисой наедине ужасная идея.
Он нетерпеливо закатывает глаза, натыкаясь на его непонимание. Хватает за запястье руки в бинтах.
— Это уже был не я?
— Как ты хочешь, — осторожно говорит Хэнк. Вторая рука Кисы у него на груди, нервно водит по расстегнутой молнии пальцами.
— А поцеловал тебя не я?
Ох.
Надо сказать, что это тоже решать Кисе, забыть и откреститься или принять. Надо, но он не хочет. Он хочет, чтобы они оба помнили. И разделяли ответственность.
— Хочу, чтобы это был ты, Ваня.
Киса замирает. Кажется на вечность, но, скорее всего, на две-три секунды. Хэнку только и хватает на холодную испарину и треть вдоха, после которого он собирается сказать, что не...
Киса его целует. Одна вечность заканчивается, начинается отсчёт следующей.
Киса нежный и тонкий в его руках, костлявый на его коленях и кисло-сладкий на губах. С лимонным чаем и белым шоколадом.
А потом лимон и шоколадка стираются. Время идёт, и у них общий вкус, общее дыхание и общий воздух. И всё так хорошо, так гармонично и идеально, как не может быть в реальности. Хочется верить, что и грёзы у них одни на двоих.
Они устают одновременно, но Киса сознаётся первый. Он оборачивается спиной к окну и сползает ниже, неудобно сутулится и растекается у Хэнка на груди. Хэнк только тогда замечает, что куртки на нём тоже нет, а ему теплее, чем было в ней. Он обнимает Кису и целует в волосы.
Тишину первым нарушает Киса. На этот раз он не просит показать член. Наверное, сидеть на стояке ему хватает.
— Всё как будто не по-настоящему, — бормочет он ему в грудь, нашептывает прямо на сердце, — Это потому, что мы в этой дыре. Самое рандомное место, где мы могли затусить.
В принципе, все места, где они тусят — рандомные. Последний раз они залипли на то, как следаки вскрывают через окно квартиру в соседнем подъезде. А потом пошли показывать видео бабке из квартиры напротив в обмен на пять минут с её попугаем. Коктебель ничем не хуже.
— Тут почти как маленький Питер.
Так можно сказать про любой хуевый маленький город. Но это ведь правда, потому что Питер — большой хуевый город.
Киса закатывает глаза.
— В Питере хоть понятно, зачем жить. А тут можно только родиться.
— Ты мог бы.
Если бы его мать осталась с Антоном. Хэнк почему-то чувствует глубокую, утробную тоску при одной этой мысли. Если Киса родится здесь — Хэнк тоже должен. Если Киса умрёт здесь...
Он не должен об этом думать. Киса каплю привязанности учует за километр, как акула каплю крови в море, налетит и разорвёт его на куски. Лишь бы не пришлось привязываться в ответ.
— Я бы тут долго не прожил. Тут же делать нехуй. Я б сторчался раньше, чем школу закончил.
Хэнку верится. Киса как смерч, закручивающийся над равнинами. Ничего не предвещало, а потом — оп! И торнадо. Кисе нельзя давать столько свободного места. Нужны горы, о которые он будет биться. Со всех сторон и повыше. Чтобы притормаживал, но лез наверх.
— Я бы держал тебя в тонусе, — обещает Хэнк ему в волосы.
— А ты бы тут чё делал?
— Расслабился, наконец-то. Это ж курорт.
Ему хочется представить жизнь попроще. Без спорта, давления, вечной гонки за недостижимым результатом. Но с Кисой.
— Я на лето на вахту в Сибирь. Ты — как хочешь. Ебал я эти солнечные курорты.
Ну и пусть. Хэнку хватило бы с ним и весны. Всего одной, когда Киса уже подрос и расцвёл, стал таким красивым, как сейчас, но ещё его не перерос. За пару-тройку месяцев они не успеют испортить друг другу жизнь.
Ему никак не хватит этого дня. Он бы вечно обнимал Кису вот так, вечно бы говорил с ним так спокойно и мирно, будто это совсем не они. Будто в той фантастической другой жизни, где им нечего было делить. Но у него нет даже пары часов.
— Надо ехать, Кис, — кается он в мягкие кудри, — Снег не прекращается.
Киса сонно клюёт носом, но потом садится повыше. Смотрит на него вдумчиво и с вызовом. Это не к добру — Киса страшен, когда подходит к своим пакостям осмысленно.
— Двадцать три минуты есть?
Хэнк кивает в глубочайших сомнениях.
— А на что?
— Три минуты ты додавишь, плюс двадцать прелюдии. Если сможешь дольше, обещаю, что в МЧС я позвоню сам.
Киса целует его с новым запалом. Ёрзает особенно приятно и ладонями давит ему на грудь. Сердце Хэнка словно в пику этому давлению колотится бешено. Разгоняет кровь, и в Хэнке вспыхивает желание, тлеющее между ними последние несколько
месяцев минут (лет).
Но пока воздух между ними ещё не рискует загореться от каждого неосторожного слова, ему нужно притормозить.
— Кис. Не смешно нихуя.
— Я не шучу. Если бы шутил, было б смешно. Я серьезно, давай. Пока мы здесь. А потом забудем.
Здесь у них нет ни презиков, ни смазки.
— Кис, мы не можем.
— Мы не можем, или ты не хочешь? — Киса не звучит ни капли уязвленным, но Хэнку вдруг необходимо показать ему, что хочет.
Он целует в шею, как всегда, блять, хотел. Оглаживает талию и ребра под тонкой тренировочной кофтой. Купается в чужом тепле и забывает, что вообще хотел этим сказать. Вспоминает, когда Киса тянется к своему рюкзаку и находит там какую-то мазь.
Нет. Это явно не сойдёт за смазку. Кисе её от ссадины на лбу дали. Блять, ему ещё и ногой двигать нельзя. Нет. Хэнк не собирается делать ему больно.
Киса целует его снова, глубоко и с ленцой, пихает ему мазь в руки, а свои щекотно и с царапками устраивает на плечах.
— Хочешь? — тихо спрашивает у самых губ и коротко целует.
— Да, — произносит Хэнк на выдохе, как молитву.
Он не сделает Ване больно.
Укладывает его на заднее сиденье так осторожно и трепетно, как только может. Целует, куда придётся, и с каждым поцелуем, даже через ткань, всё больше пьянеет. Проваливается в сон, где места для здравого смысла не остаётся. Этот сон всё глубже и лихорадочней, чем меньше на Кисе одежды.
Он смущается. Алеет щечками, прячет глаза под челкой, а после и смотреть на него отказывается, утыкаясь взглядом в обивку. Ёрзает, словно пытается лечь покрасивее.
Хэнк отвлекается от попыток незаметно подышать чужой кофтой, чтобы положить, как было. Чтобы Кисе было удобно и не больно. А Хэнк видел его красивым столько лет, что невозможно смотреть по-другому.
Он в восторге с каждым сантиметром оголенной кожи: бледной и розовой, гладкой и в старых шрамах, в темных родинках и чёрных татуировках. Вблизи даже лучше. Во сто крат красивей, когда ему дозволено касаться. Нужно касаться. Нужно гладить, целовать, поддевать ногтями, срывая резкие вздохи. Нужно любить и поклоняться, лишь бы Киса не проснулся ото сна раньше времени. Пусть останется с ним подольше. Пускай останется навсегда.
Хэнк не понимает, чего такому, как Киса, стесняться, а сам каменеет, стоит стянуть с него худи. Киса гладит его благоговейно, смотрит из-под ресниц и изучающе мнет лапками.
— Ты красивый, — еле слышно вдыхает Киса в раскаленный воздух между ними, и даже набирается смелости глянуть прямо в глаза. Хэнк свои не отводит таким большим усилием воли, что у него на секунду опадает стояк.
Пальцев Кисы на его животе достаточно, чтобы вернуть его в норму. Понервничает потом. Сейчас под ним Киса, и нет ничего важнее, чем его удовольствие.
Киса гораздо красивее. Не только, чем Хэнк — чем все. Такой красивый, что на это молиться надо, надо писать поэмы и симфонии и высекать в мраморе. Хэнк может только посредственно трахать, но за это даже не стыдно. Киса сам предложил. Потребовал, в основном.
— Ты не представляешь, насколько ты красивее, — неловко говорит он, опомнившись.
— Представляю, — нахально улыбается Киса.
Верилось бы лучше, не осыпай его лицо и грудь розовая пыльца румянца. Хэнк мог бы ткнуть пальцем, но предпочитает пройтись поцелуями.
Киса не заставляет его снять штаны. Лучший человек в мире. Киса позволяет снять с себя всё, кусает губы от поцелуя в колено и прикрывает глаза ладошками, когда Хэнк спускается губами ниже по бедру. Потом выше до щиколотки. Касается у самого края шины, жалея, что не вытянуть всю боль себе.
Он проваливается в глубокую фазу сна, когда Киса реагирует на мазь. Ёжится с непривычки, ноги свести пытается от малейшего прикосновения. Расслабляется от нехитрого массажа. И Хэнку так нравится следить за его дыханием и лицом, что даже выть не хочется от того, как он долго.
А расслабленный Киса звучит, как песня. Громче всего он, внезапно, когда Хэнк прихватывает губами заалевшее ушко. Приходится меньше на него смотреть и больше целовать и облизывать.
— Можно? — он едва узнает свой голос в этом сорванном хрипе.
Киса перебирает его волосы, оттягивает назад и вновь приглаживает. Проходит вечность, прежде, чем...
— Да, —
требует говорит (просит).
Хэнк заставляет себя замедлиться, а время, как назло, начинает бежать быстрее. Он
скулит выдыхает (скулит) в чужую раскалённую кожу. Медленнее. Медленнее.
В Кисе тепло, и Хэнк узнаёт свою температуру плавления. Она — как Киса на его пальцах. Два до первой фаланги, и он больше не человек. Он раб, и никакие сорок лет блужданий по пустыне не заставят его забыть это чувство.
Хочется быть в Кисе целиком и навсегда. Так мало касаться кожи снаружи, так мало двигаться внутри. Зачем он вообще так долго этого хотел, если даже не представлял, насколько это хорошо? До этого дня он никогда не был голодным.
Ему мало, даже когда он получает всё, что хотел. За стонами Кисы не слышно море, помимо лица Кисы в мире нет ничего: ни солнца, ни неба, ни даже снега. Есть только Киса и только Ваня, между которыми всё меньше разницы. Они сливаются так, как хотел бы слиться с ним Боря.
Его так гипнотизирует покачивание чужой головы, что он не чувствует усталости. Не сложно держать себя, когда здоровой рукой можно и нужно перебирать мягкие кудри. Нужно придерживать, чтобы Киса не бился головой о дверцу.
Он скорее себе пальцы отрежет, чем сделает больно и Ване, и Кисе.
Он чувствует это в себе повсюду. В костях и на коже, в голове, в животе и в груди. В пересохшем горле, горящих ушах и шатких коленях. В стёртых локтях и щекотной струйке пота на спине. Горячую, подавляющую, удушливую
Любовь.
Во сне любить Кису не страшно.
Во сне он не может представить ничего проще. И ничего, что ему нужнее.
Они оттягивают момент пробуждения так долго, как могут. Даже снег прекращает падать раньше, чем они расплетаются. Киса долго целует его напоследок, с тем трепетом и заботой, которую Хэнк никогда не ждал от него. И никогда не дожидался ни от кого другого.
А потом Киса спихивает его на пол, к шмотью и грязным салфеткам.
— Хочу в душ, поехали уже.
Это последнее, что они говорят друг другу за следующие четыре часа. Киса лениво и в несколько подходов одевается, так и оставшись на заднем сидении. Засыпает без единой жалобы на ухабы, липкий кожзам, неудобную подушку из куртки и предпочтения Хэнка в музыке.
Хэнк покупает сигарет на заправке и курит на безопасном расстоянии от машины. Уходить было грустно, а вернуться вдруг страшно. Любовь не рассеивается на зимнем воздухе. Она не осталась в Коктебеле, надежно укрытая снегопадом, морем и скалами. Он не может, как ни старается, сделать вид, что там любил не он, и не Кису. Там был всё тот же Киса, просто усталый, разомлевший и благодарный, разбитый и виноватый. Кисе просто хотелось расслабиться и отвлечься. Хэнку тоже. Они должны остановиться на этом и не усугублять.
И вообще, Хэнк — не трепетная девочка, чтобы так бурно реагировать на свой первый раз с парнем. Первый, последний и промежуточный, когда Киса всё делал сам и больше дразнил, чем насаживался.
Киса просыпается уже в Краснодаре. Вид того, как Киса занимается своими делами, его успокаивает. Не такой милый, как когда спит. Проще замести под ковёр все неугодные чувства.
Киса распутывает волосы пальцами. Хэнк думает, как он скользил по сиденью под ним. Может, замести под ковёр не получится. Пока получается только глубже загнать себе под кожу, как каких-то клещей.
Он трёт переносицу. Кису нельзя любить. Ему показалось.
Осознание, что им придётся провести вместе ещё больше суток — ещё хуже. Конечно, он может не идти с ним в отель. Но он и так потратился, а хочется в душ, в кровать и нормальной еды.
В отеле на них налетает Мел и девочки. Ну подумаешь, пропали почти на сутки вдвоём, что тут такого? Хэнк пару раз ответил Оксане, и Оле лайкал видео с Блошкой. Очевидно, они были в порядке.
— А чё с рукой? А с шеей?
— Порезался, когда брился. Ещё в Питере. А руку об гололёд стесал, — даже не стараясь отмазывается Хэнк, больше занятой изучением меню.
Киса выходит из душа на всё готовое и не остывшее. Хэнк меняется с ним местами и успевает услышать такой же прохладный ответ на расспросы:
— Да ниче интересного не было. Узнал, что Хенкину норм ссать в подъезде. Теперь всегда буду знать, на кого думать.
Он осознаёт, что толкучка в их номере была благословением, когда все расходятся на показалки. Они с Кисой наедине. На весь вечер.
— Так... — начинает Киса, растягиваясь на кровати, — Спать пока не хочешь?
— Нет.
Хэнк старательно на него не смотрит. Есть вещи и поинтереснее, спасибо. Кофе пить. Сидеть за столом, как бедный родственник, и мрачно смотреть в окно. Там снег снова пошёл. Больше не красивыми мягкими хлопьями. Остро бьётся в стекло. Небо черное, фары мелькают примерно раз в четыре минуты. Температура на улице где-то...
— Чем займемся тогда? — мягко интересуется Киса, — Телек посмотрим?
— Да, давай.
Киса кусает подушку и царапает изголовье, но всё равно требует больше. Хэнк готов дать ему всё, что в его силах. Киса такой красивый под ним, на животе, со взмокшими кудрями, следами укусов на плечах и тонкой-тонкой талией. Такой красивый, когда выгибается ему на встречу.
Киса красивый в ванной, с мягкими-мягкими лапками, хоть и стесанными о лёд, когда лениво лапает Хэнка, где придётся. И так же лениво отвечает на поцелуи. Минуту его можно целовать, потом необходимо вернуться к массажу. У Кисы ведь всё болит и затекает, а Хэнк уже вон как бодро пальцами шевелит.
Киса красивый, когда завернутый в полотенце меняет ему бинты. Не умеет ни хрена, и успевает два раза шлёпнуть Хэнка по здоровой, и один раз по больной рукам за попытки помочь.
Но это последний раз, конечно. Они поспят и, наконец, настанет настоящее завтра. Кончится этот бесовской день, с поножовщиной, семейными воссоединениями и необъятной нежностью.
Они ложатся спать спиной друг к другу. Хэнк с краю, Киса посередине. Даже телек выключают, чтобы не смотреть в одну сторону, не встретиться взглядами, не зацепиться руками, не сблизиться и снова не поцеловаться. А за поцелуями последуют руки. А за ними и ещё один последний раз.
По меркам Хэнка, они уже в глубочайшем минусе за проведенной им чертой. Киса черты и координатные прямые не рисует. Он рисует на чертежах Хэнка члены. Целует его с утра, чтобы спиздить у него изо рта пол вафли с вареной сгущенкой. Хэнку слишком сладко и, в целом, не жалко, но он всё равно включается в борьбу. А потом усаживает Кису на стол и пачкает их общей сладостью его шею.
Ещё один минус последний раз.
Кисе, наверное, плевать, а Хэнк оправдывает их тем, что они всё ещё не дома. Всё ещё в Краснодаре, где жизнь какая-то другая. Не их и не для них.
В итоге они даже не выходят из номера. Да и дверь Киса открывает только, чтобы забрать еду. Прощание с улетевшими с утра они оба считают излишним. Увидят же всех своих в Питере, а чужих Киса в рот ебал до обеда.
Их рейс поздно вечером, и они оба его чуть не проспали. Заснули под стрим по Фрост Панку, на этот раз свернувшись вместе. Разморенные и одинаково затраханные.
Разумеется, у них не нашлось времени и желания это обсудить. Кисе либо насрать, либо он думает так же. Это всё — фикция, это всё — временно. Это не столько о сексе, сколько по общему голоду до любви и принятия. Если они заговорят, иллюзия разрушится. Киса умеет, оказывается, быть чутким, заботливым, принимающим его целиком и отдающим всего себя. Но только телесно.
Как Киса прекрасно разбирается в расстановке слов в правильном порядке Хэнк наслышан. Как Киса понимает себя и других, он тоже видел. Киса явно живёт какую-то другую жизнь, в другом мире, с другим языком и с неправильными субтитрами. Его трактовки примерно такая же ересь, как у этих его, блять, ариан и гугенотов.
На улице холодно, темно и суетно. Всё намекает, что сказка закончена. Их тени в отеле остались жить долго и счастливо, а им настоящим досталась хуевая дорога с пробками, кресла в разных концах самолета и севшие одновременно наушники.
Они пересекаются в аэропорту уже в Питере, будто бы случайно. Болтают, как ни в чём не бывало, о дорогущем такси и сучьем Гене, которому сложно их встретить. Спорят о Хэнке, который мог бы оставить тут свою тачку, а потом Киса вдруг целует его опять. Коротко и словно не специально. Сам удивляется, хлопая глазами, когда отстраняется. В зале полупусто и все в полусне, но сейчас Хэнку кажется, что все резко на них обернулись. Все видели. Все слышали. Все всё понимают. Ну, может, кроме Кисы.
Киса хихикает над его паникой и легко поднимается.
— Ладно, давай возьмем такси. Снега опять нет. Может, стало дешевле.
Хэнк ловит его за руку. Аэропорт — это тоже не совсем дом. Это не совсем Питер. Место где-то между своей жизнью и иллюзорной. Самый-самый краешек миража. Подходящее место для последнего раза.
Киса разрешает впечатать себя в стену толчка и терпеливо принимает попытки Хэнка сделать ему минет. Время для Хэнка опять идёт не так, как положено, но Киса направляет его терпеливо, хихикает сладко и даже кончает. Хэнку всё равно бы понравилось, но так он позволяет себе гордиться. Киса не захотел и не смог бы кончить из вежливости.
Тем более, как узнает Хэнк, Киса и сам не умеет. Жаль, что у них больше нет времени научиться.
В такси Кису рубит опять. На дрожащем стекле, но Хэнк перекладывает его себе на плечо. За окнами глубокая темная ночь. Можно позволить себе маленький поцелуй в макушку. Последний. Последний. Этот, в квартале от дома, однозначно последний.
Киса просыпается с толчка в плечо и молча выползает из тачки, забыв про костыль и чуть не наступив на больную ногу. Хэнк придерживает его за капюшон, нарываясь на сонное
чётыблятьнахуй, но на физическую агрессию концентрации Кисы не хватает.
Он тащится к дому, как зомби, и зевает чаще, чем дышит. Хэнк дергает его то от луж, то от сугробов. Самого начинает клонить в сон от одного вида Кисы. А он ведь собирался тачку проверить. Шарит глазами по парковке, но его место далеко. О, тачка, как у отца. Новый ебырь у странной соседки Гены ночует. Завтра он опять будет жаловаться. Хэнк будет сочувствовать, но не от всего сердца. У него хуже. У него была волшебная ночь, а больше такой не будет. Вот это — проблема. А Генке и наушники помогут.
Неожиданно, Киса заговаривает об этом первым. С зевком, как ни в чём не бывало, пока они дожидаются лифт.
— Прикольно было. Не пиздани только никому, а то я тебе крысиной отравы в еду нахуячу.
Хэнк кивает. Он в это верит.
— Так... Это была разовая акция?
— Хочешь ещё? — сука, и надо же ему звучать так игриво, так красиво с этой сонной хрипотцой поверх обычной мурчалки. Хэнк хочет прямо сейчас, в их обоссаном лифте.
Нельзя. Как только они вернутся в норму — мысли всякие лезть не будут. Хэнк придёт в себя и трезво взглянет на Кису. Которого очень приятно трахать, но особо не за что любить. А если и есть за что — оно совершенно того не стоит. Хэнку однажды собирали кость по осколкам, но Киса найдёт, как сделать больнее. И ныть его рана будет вечно и беспробудно, а не только на сырую погоду.
Кису нельзя любить. Это извращение похлеще каннибализма и ампутации. Хэнк добровольно в это не впишется.
— Прикольно было, — говорит он уклончиво, игнорируя холодный пот на висках, — Но, наверное, это хуйня на будущее.
— А, типа, снять напряжение без обязательств?
Господи, да. Пожалуйста. Вот бы всё было так просто.
— Я люблю обязательства, — он еле сдерживается, чтобы не зажмуриться.
Киса открывает дверь и пропускает его вперед.
— Ага, я знаю. Ну ок, если чё — потом не жалуйся. Забыли?
— Забыли, — тихо выдыхает он. Зажался и еле дышит, как мышь. Разве делать то, что лучше для тебя, должно быть так стыдно и жалко?
Он тут ещё в выгодной позиции — Киса там, на пляже, сам предложил. Киса осторожно, но спросил про продолжение. Хэнку бы запоздало, но гордо отшить, а он на грани слёз со слюнями. Пожалуйста, Ванечка, стань ты попроще, чтобы мне с тобой было не так страшно.
Все его хотелки лезут обратно и тычутся острыми краями в одно его полудохлое сердце. Еще недоразвитое, а уже на ладан дышит. Вот тебе, нахуй, и первая любовь.
Он разувается и придерживает Кису. Сейчас поспит и его попустит. Кису, вон, уже попустило. Если вообще волновало хоть на секунду. Ноет и ноет о кошке своей, которую, о ужас, нельзя забрать среди ночи.
— Завтра съездим и заберём, — обещает Хэнк. Звучит не так заебанно, как он планировал это подать. Ебать в рот его неуместное умиление.
В гостиной слышится шевеление и загорается свет.
— Братик, отпусти, — жарко выдыхает Киса ему на ухо, говнюк, — Мы не должны заниматься этим при...
Дверь открывается именно в этот момент, и выходит к ним не Егор. Ванина мама.
Хэнк едва подавляет порыв отпихнуть Кислова в другой конец прихожей. Они тут не целовались. Ничего страшного не случилось.
Киса обнимает кинувшуюся к нему Ларису, а Хэнку перепадает только пристальный взгляд от отца. Блять.
Точно было нельзя.
