Ice Crime

***

В детстве у Бори была мечта: попасть на Олимпийские игры. Потом он подрос и понял, что это была скорее мечта папы. Но за прошедшие с момента осознания годы он так и не удосужился найти свою. Провожая Кису на самолёт, ему интересно, сбывается ли сейчас отцовская. Он сам ведь сошёл с дистанции, Оксанка в строю, но всё время в пролёте. А Киса смог. Но Киса, наверное, не считается. Киса не выглядит так, будто у него сбывается мечта. Егор на переднем сидении улыбается нервно, но улыбается, а Киса оставил все позитивные эмоции на тумбочке в прихожей, где в последний раз поняшкался с кошкой. — Ну чё ты, нервничаешь? — Гендос наклоняется к ним на светофоре и тычет в лица камерой. — Нет, — бесцветно говорит Киса, отворачиваясь к окну. — Ну харе, Кисуль, потом жалеть будешь, что не запомнил этот день, — Гена не сдаётся так легко: хватает Кису за щёки и настойчиво поворачивает к себе. — Зелёный, — выдыхает Киса с обреченностью идущего на эшафот. Генка возвращается за руль и вручает камеру Хэнку, но доебы не оставляет. — По какому поводу депрессия? — Я не готов, — неожиданно признаётся Киса и хмурится зуму в камере. Хэнк намерен не снять ни одного нормального кадра его лица. — Хуйня, конечно ты готов, — подаёт голос Мел. — Ни разу хотя б одну прогу за день не выкатал, — отфыркивается Киса и пинает Мела в кресло, — Это какая степень готовности, аль денте? — Ещё неделя есть, накатаешь. Ты же не с нуля. Киса безмолвно выдыхает чистое зло в воздух и отворачивается. — Отстаньте от него, вы же видите, он не в духе, — Хэнк тянется к Генкиному разъебаному редми и лезет в музыку, — Я лучше знаю, что ему сейчас нужно. Киса, кивнувший было в согласии, напрягается. — Не включа... Хэнк не слушает. У него есть дела поважнее. — Дон ли, Волга ли течёт котомку на плечо, — зачитывает он, со всей доступной себе экспрессией. Благо, пацаны тут же подхватывают, — Боль в груди — там тайничок, открытый фомкой, не ключом. Киса пытается переключить, но Хэнк вцепляется в телефон и в аукс мертвой хваткой. А Киса слабее него и слабее своей рвущейся наружу улыбки. — Бля-я-я, да закройте ебальники, — стонет Киса, но жалоба тонет в хоре их голосов. — Схемы однотипны, все теперь MC, ведь Смену породив, мы здесь достигли смены парадигмы Теперь рэп многопартийный, бэттлов наплодив Я смотрю в зеркало по типу: Сколько бед наворотил ты! Хэнк с Мелом синхронно наклоняются к Кисе, чтобы ткнуть в него пальцем и вместе огребают, но не теряют в энтузиазме. — Блять, да откуда вы все знаете текст? — Киса постепенно сдаётся. Тает и тает под их напором. Совсем скоро из подо льда ручейком польётся смех. И Киса смеётся, а вслед за ним не могут сдерживаться и остальные. Хоть для чего-то эта песня сгодится. Второго прослушивания никто не выдерживает. Мел возвращает плейлист Гены, успев до дропа. А Киса тем временем расслабляется настолько, что укладывает голову Хэнку на колени. В первую минуту это ошеломительно, во вторую до безумия приятно, а все оставшиеся оглушительно больно и тоскливо от знания, что совсем скоро Киса уйдёт. В аэропорту многолюдно и шумно — иначе и быть не могло. Но пока они остаются незамеченными. Сквозь окна на Мела и Кису льётся позолоченный свет, неуютно устраиваясь на их одинаково недовольных ебальниках. — Да сколько можно? — спрашивает Мел, кажется, в пятый раз. Гена не трудится отвечать. — Давайте, теперь вдвоём, пока время есть, — он хватает Мела и Кису за руки и тянет встать покучнее. — Ген, ты как мамка, — для вида морщится Мел, но из него так и лезет улыбка. Он закидывает руку на чужие плечи, но Киса решает иначе, запрыгивая ему на спину. Мел подхватывает его, но исправно нудит, что спину его никто не жалеет. — К победе готовы? — прикрикивает Гена, направляя на них объектив. — В парах всех точно разъебем, — фыркает Киса. Его лёгкий смех замирает улыбкой на фото. Хэнк предпочитает думать о ней, залитой солнцем, как в меду, пока смотрит на Кису издали, в окружении людей и камер. Гендос треплет его по волосам и всё норовит поймать на нём скупую мужскую, но у Хэнка есть ещё целый месяц, чтобы по Ване поплакать. Сейчас у него есть фантомные отпечатки губ по всему телу, воспоминание о чёрных глазах вечером, сбитых кудрях утром и горчащих общей сигаретой губах двадцать минут назад, в туалете аэропорта. Он уже скучает. Тоска в нём такой силы, словно внутренности заживо грызут дикие звери. Степень своего падения пугает. Это тоже любовь. Смех Вани, каплями стекающий по запотевшему стеклу — это тоже любовь. Чайный блеск его глаз, когда Ваня снисходит до сосисок и нарезает их осьминожками — это тоже любовь. Мать нам не делала, а я сделаю, говорит Ваня, и это тоже любовь. Киса просто пока об этом не знает. Не думает, как люди не думают о том, что дышат. Но скоро Киса будет в месте, где нужно контролировать каждый вдох. Киса вернётся оттуда другим. Ваня оттуда может вовсе не вернуться. Ужас грызёт его, обгладывая кости. Смакует так неспешно, что Хэнк может почувствовать каждый клык. Он заслужил. За то, что допускает мысль о плохом. О том, что Киса не справится. Разучится дышать, разучится любить его. В мельчающей толпе он замечает Антона. То же пальто, капюшон и общая потерянность, как и в прошлый раз. Он не уверен, зачем подходит. — Даров, — он чувствует цепкий взгляд Гены, но не оглядывается, — Я передам ему, что ты пришёл. — Привет, — Антон не смотрит ему в глаза, но взглядом покалывает на местах шрамов, — Как вы двое? — Зажило всё, — бросает Хэнк с неохотой. Он вообще не хочет говорить, и зачем только продолжает? Киса бы этого хотел? Нет. Кисе было бы всё равно. Особенно он не хочет говорить ни о чём, что случилось в Коктебеле. Раны на них заживают быстрее, чем стягиваются обиды. Так и не поговорили. Хэнк не думает про ту ночь слишком много, чтобы не понять ненароком, чего Киса на самом деле хотел. Мысль об этом оставит его один на один с бездной. С необходимостью представить мир без Кисы, а это хуже, чем без солнца, воды и без воздуха. Без этого всего, в целом, можно, они с Кисой в документалках про космос видели. А как без Кисы — Хэнка никто не учил. Он ведь маячит всегда, то приближаясь, то отдаляясь, как комета. Расчерчивает темные ночи хвостом, разделяет небо и снова растворяется в его высоте, только чтобы однажды вернуться. Киса не смеет уходить туда, откуда не возвращаются. А, может, Кисе и полегчало. Кто его разберёт? У него на душе не просто камни, а целые замки. А он с любой тяжестью летает. — Вы, я так понимаю, не в ссоре, — с, по-видимому, обычной для себя нервозностью спрашивает Антон, — Часто он так? Дёргается заметно, но не от волнения за сына уж точно. Это явно уже органическое. — Тебя ебать не должно. Нет, Киса не часто кидается на людей. А если и кидается, то это его, Антошки, вина. Не вина Кисы, что он так много чувствует. Но они все виновны в том, что когда Киса не кричит, никто его не слышит. А Антон не слышал даже, когда Ваня кричал. — А вы о чём вообще? — не выдерживает Гена. Хэнк не собирался раскрывать Кисины тайны. Но Киса, видимо, сделал это сам. — Вы тот самый батек? И Хэнк, и Антон теряются. Киса просто так рассказывает людям об отце? — Да, а вы..? — Временно исполняющий обязанности. Че, как встреча прошла? Киса сильно втащил? — Да как-то обошлось, — нервно усмехается Антон. Он нервничает не зря. — Будем знакомы, — кивает Гена и резко бьёт в солнечное сплетение. — Он тебе про батю рассказывал? — спрашивает Хэнк, едва они остаются наедине. — Ну да, — Гена встряхивает рукой со сбитыми костяшками и снова устраивает её на руле, — Не знал, что он к нему всё-таки сгонял. Ещё и тебя с собой взял. — Почему он тебе сказал? — Хэнк пропускает всё лишнее. — Я спросил? — с сомнением тянет Гена, не сразу уловив суть вопроса, — Сидели давно с ним как-то, и речь за семью зашла. М, круто. Киса просто ходит и обсуждает такие вещи с людьми. Приятно знать. Вся шелуха с «ты меня видишь, ты меня не жалеешь» не значила так уж много. Хэнк себе, как обычно, надумал лишнего. — Хенкалина, ты чё? Встреча с родственником не очень прошла? — Да дело не в нём, — дело в Кисе, в ком же ещё. Дело в том, что Хэнк, как всегда, не особенный, — Как вы с Кисой стали друзьями? — Да просто как-то прицепились. То сигу стрельнуть, то ещё чё. Он сидел на площадке вечно, на этой хуйне крутился. Мелкий же, а время позднее. Мало ли, украдут. Ну, мне жалко по осени стало, и я позвал его картошки пожрать. Пивом угостил. Посидели, и как-то дальше само пошло. Хэнк молчит, разглядывая подтеки на лобовом стекле. Разумеется. Конечно. Киса не был один все эти годы, и это хорошо. Киса был не с Хэнком, но это не его вина. Хэнк тогда в нём не нуждался. Глупо расстраиваться сейчас, с высоты своей внезапной влюбленности. — Слышь, Хенкалина, — с несвойственной себе осторожностью тормошит его Гена, — Я понимаю, у вас ваши мутки на новой стадии, и ты в душе, скорей всего, не ебёшь, что с этим сокровищем делать. Я тебе чисто по-человечески сочувствую, но ты всё-таки постарайся его не кинуть. Киса хоть и тот ещё ебантяй, но он мне как брат родной. На глазах у меня рос. Хэнк косится на него. Он не до конца знает, что сейчас чувствует. Застарелую горечь, болезненное любопытство и слабую панику. Гена знает про их мутки. Гене, кажется, не брезгливо. Гене, очевидно, не всё равно. Гена тоже наполняется тоской с каждым словом. Горбится под их весом и встряхивается в паузе. — Я его счастливым сделать не смог бы. А у тебя все карты на руках. Попробуй, а? Хэнк не хочет знать, что именно это значит. Он решает сосредоточиться на понятной части. Все карты на руках. Гена так думает, значит, похоже на правду. Если бы только Киса хотел быть счастливым. Киса тогда, в Коктебеле, явно хотел другого. Киса так смотрел на него, словно впервые в жизни сам понял, чего. Пока не заметил, что Хэнку больно. Вернулся из своей головы в реальность и испугался, но сука, не за себя. Хэнк чётко уловил момент паники в чужих глазах. Она поднялась, резко вынырнув из стекла. Ощущалась, как проступающая на коже кровь и лезвие. Это всё, что Хэнк может ему дать. Якорь, держащий его чуточку ближе к реальности. Возможность отвлечься от своих мыслей. Раз за разом вылезать из своей головы вместо того, чтобы один раз там прибраться. Он ничего не говорит Гене, а тот не просит ответа. Хэнк сжимает и разжимает пальцы, саднящие фантомной болью. Ага, это тоже любовь. Хэнк не ожидает, что Киса напишет в ближайшую неделю, но Киса звонит ему меньше, чем через сутки. — Занят? — кое-как выговаривает он сквозь зевок. — Учусь. А ты, что, нет? — Не, я вот только в номер зашёл. Сказали ложиться спать. Хэнк сразу понимает проблему. — Ничего не помогает? — Да я ниче ещё и не пробовал. Говорю же, реально только зашёл. Можешь свою инженерную ссанину мне вслух зачитать, должно помочь. — Я делаю чертёж, — Хэнк закатывает глаза и поднимается. Надо тогда уж сварить себе кофе, — Как там Америка? — Ненавижу её, — с готовностью и без толики сонливости отвечает Киса, — Тут дождь. Народу до ебени. Наушники где-то оставил, и даже сил нет искать по вещам. Хочется домой. — Когда вы начнёте тренить? — Скоро. Можно, в принципе, прям сегодня в зал сходить. Слушай, а тебе реально нравится вся эта твоя инженерия? Неожиданный вопрос. Как часто они вообще говорят о жизни Хэнка? Загадочные бляди Хэнка не в счёт, это всё ещё по большей части Ванины фантазии. — Да, нравится, — неловко бормочет он, с чего-то вдруг устыдившись, — Интересно, когда разберешься. Хотя столько теории учить я ебал. — Вот и еби свои теории, пока меня нет, — отзывается Киса, — Ты не грустишь, что больше не играешь? О, вот почему они говорят об этом. Дело по-прежнему в Кисе. — Грущу. — Тогда почему..? Хэнк вздыхает и цокает. — Ты ща как пылесос, который крошки засасывает, прозвучал, — немедленно делится наблюдением Ваня. Хэнк закатывает глаза при разговорах с ним так часто, что рискует перекачать там мышцы. И не помогут никакие Кисины патчи. — Я не уверен, что тебе щас надо такое услышать, но иногда пиздато оказывается просто жить, а не карабкаться в гору. Без всяких там высоких достижений. Киса некоторое время молчит и шуршит одеялом. — Не, я не про то. Выигрывать-то похуй, реально переоценённая хуйня. Я недавно кончал дольше, чем радовался победе. Недавно, это, получается с Хэнком? Или один? С Хэнком Ваню крыло особенно долго и красиво в тот раз, когда... — ...Я спрашиваю именно про игру, — болтает в трубку Киса, — Это ж весело и всё такое. Очередь Хэнка молчать. Он сам не знает, откуда в нём взялась эта растерянность. — Ну... Да, скучаю. Играть было бы круто, если бы не всё остальное. И все остальные. Киса отвечает не сразу. Хэнк уверен, что этот дурачок кивает, будто звонит не с выключенной камерой. — Я бы хотел, чтобы ты был здесь. Даже если б мы с тобой проиграли, мне было бы весело. — Мне тоже, — выдыхает он быстро и так легко, словно не могло быть иного ответа. Ничего, кроме правды. — Давай когда-нибудь приедем вдвоём? Есть же виды, где старперам можно. Стрельба там, например. Мне кажется, ты умел бы пиздато стрелять. Хэнк улыбается так широко, что обливается кофе. Блять, хорошо. У Кисы дурацкие, но хорошие мечты. Хэнку стоит научиться так же легко заводить такие же. Или у Кисы воровать, когда он забудет. — Только не фехтование, окей? — Да конечно, в пизду фехтование, — быстро и радостно, как щенок, соглашается Киса, — Исторический бой, в доспехах и с нормальными мечами — вот, что нам нужно! Нам бы пошло делать исторические реконструкции, а не ходить в костюмах пчеловодов каких-то ссаных. — Мне кажется, это не олимпийский вид, — мягко возражает Хэнк. Из-за собственной улыбки кофе, кажется, переслащен. — Да? Ну похуй тогда, не обязательно прям на ОИ. Можно и на какой-то турнир по киберспорту сгонять. В КС-ку твою, например. — На турнир по КС тебе, Кисуль, можно только, чтобы тебя там обоссали. — Ой, ну и нахуй. Умные люди в Доте, Хенкалина. Начни развиваться, пока не поздно. Хэнк возвращается за стол и кидает раздраженный взгляд на чертеж. Мало того, что он ещё здесь, так он и до сих пор не закончен. Хэнк, в принципе, ничего не потеряет, если сядет за него завтра. Он ведь уже опоздал. Ничего страшного, ведь Кисе сейчас нужнее. И гораздо приятнее с ним говорить, чем разбираться с учёбой. Киса в очередной раз скрипит кроватью. — Так чё, про чертежи свои рассказывать будешь, не? Я пиздец как спать на самом деле хочу.

***

Киса всегда любил соревнования. Глупо было бояться, что на Олимпиаде будет иначе. Стоило попасть на местный лёд, как все тревоги растворились, как дым. Всё давление слетело, вдруг оказавшись не тяжелее осенних листьев. Только разве что так же, как прежде устойчиво ноет каждый вечер нога. Последняя тренировка перед открытием и КП. Дальше только разминки и его первый бой. Киса накатывает случайные куски из короткой, чтобы не налегать на прыжки. В воздухе нет-нет да повеет чужой нервозностью, но Киса не разделяет её ни на грамм. Он едва может вспомнить, почему так сильно переживал дома. Разнылся при Хэнке уже второй раз за эту вечную зиму. И всё от чувства безысходности? Сейчас оно, напротив, его питает. Уже ничего нельзя сделать. Уже некуда бежать. Остаётся только выйти и сделать, как получится. А до того, он получит от атмосферы соревнований максимальное удовольствие. И сделает это проблемой всех остальных. — Иван, здесь нельзя ставить свою музыку. — Можно, я спросил, — Киса отмахивается от Проповедника и ёрзает на бортике у пульта, — Никто с музыкой прогон не делает, так нахуй в тишине катать? — Тишина нужна, чтобы слышать тренера. Некоторые здесь так делают. Всё, хорош, это неуважение к остальным. — Так я их реально не уважаю, — соглашается Киса, — Всё, отвянь. Вон та юэсэй бьютифул вуман мне разрешила. — Тут камеры, — делает последнюю вялую попытку Проповедник. Тем лучше. Киса выиграет или проиграет, но он обязательно заставит их любить его. А авторские права — не его проблема. Он имеет больше прав на песни Windhand, чем автор. Он подмигивает сотруднице и стекает на лёд. Не его вина, что ему до сих пор не купили новые наушники. Пусть теперь все наслаждаются Forest clouds, потому что дальше будут треки гораздо хуже. Минут через двадцать они доберутся до Пошлой Молли. А он отдохнул и, в принципе, можно немного попрыгать. В короткой предполагаются два риттбергера, стоит их отработать. А ещё непреодолимо хочется танцевать. Он выжмет из своих дорожек максимум. — Ты вообще, я смотрю, не нервничаешь, — Мел притормаживает рядом с ним на перерыве, еле слышимый между Arctic Monkeys и пёсьими вздохами, сдавливающими ему горло. Кисе тоже пора бы на перерыв. — Беру с тебя пример. Щас отстреляюсь и ведущим на первый пойду. Или в универ даже схожу, хуй знает. Мел своим серебром на Европе выбил себе место в первой разминке и успокоился. Напряжение между ними заметно спало ещё перед Бостоном, но вид Мела до сих пор будит в Кисе неясное раздражение. Нельзя на таком успокаиваться. Что он, займёт в лучшем случае восьмое, а в идеальном раскладе шестое место, и уймётся? Разве так было можно? Он делает вид, что может понять и принять спортсменов, не рвущих жилы. Улыбается им и кивает, потому что это профессионализм, ебись он в сраку. Киса поддерживает все ранние завершения карьер после первой медали. Киса, базару ноль, тоже не против завершить и выступать в шоу, но с олимпийской медалью за шоу платят больше. А чем дольше катаешься на высоком уровне, тем сильней тебя любят, и тем больше купят рекламы. Вообще-то, Мел не такой. Он во всех интервью говорит, что катается ради искусства. Что после завершения карьеры пойдёт в постановщики. Киса делает вид, что видит разницу. Киса делает вид, что у него есть план на жизнь после конца сезона. Он даже пытается сделать вид, что хоть одно золото на ОИ это его план Б. Так, незначительная ступенька. Не сканает — неважно, есть идея получше. Он просто держит интригу перед самим собой, а так готовое решение уже есть. Плавает где-то в пучине, среди таких же вещей, о которых он не думает волевым усилием. — Может, воды..? — Мел что-то говорит, но Киса не слушает. Его тренировочный плейлист, наконец, доходит до Пошлой Молли, и на этом перерыв заканчивается. Выиграть — всего лишь план Б, но он, на всякий случай, перестрахуется. Всё это время он пресекал излишние мысли о Хэнке и их отношениях, потому что перед играми должно быть не до того. Он ожидал, что разберётся с этим в марте, когда вернётся и отдохнёт. Долгосрочное планирование Кисы интересно тем, что даже (и особенно) сам Киса его не уважает. Потому он вдруг здесь, в столовой для спортсменов вместе с Владом обсуждает их с Хэнком отношения. За полчаса до своего первого олимпийского проката. Влад, уже откатавшийся и занимающий первое место по результатам, нагло разваливается на трёх стульях, пока Киса и на одном-то места себе не находит. — Я плохой человек, да? — Хуй знает, мне нравится, — небрежно говорит Влад, грызя зубочистку. — Блять, да ты можешь хоть раз в жизни сказать что-нибудь объективно!? Влад смотрит на него как на идиота, то есть, как обычно. — Нахуя тебе объективно? Тефтелине тоже нравится, а тебя никто другой не волнует. Блять, и вовсе не обязательно в такой момент говорить о еде. У Хэнка имя есть. Красивое, как поцелуй или улыбка. Если Боря — то всё вместе. О чём они..? — Хорошо, но субъективно, я же должен от него отстать? Он любви хочет, стабильности и всякое такое. Я не шарю. Влад удосуживается повернуться к нему и смотрит с легким отвращением. — Ты его любишь. Ахуеть, как стабильно. Не бросай его, так и тебе, и ему станет лучше. — Я – нет, — Киса смотрит с отвращением в ответ. — Да. Минимум два года. Киса вдруг захлёбывается возмущением. Как он даже посмел.!? Напомнить Кисе про Тот Раз, после того, как Киса почти при нём плакал? — Я не влюбился в него потому, что он меня пьяный засосал после какой-то швабры, — огрызается Киса и пинает его стул. — Верю, — кивает Влад благосклонно, — Поэтому я и сказал «минимум». — Правильно «максимум», долбоеб. И я бы заметил, если б это случилось недавно, — Киса морщится, чувствуя зубную боль на слове «это». — Не-а, — Владос небрежно потягивается и улыбается, нагло глядя ему прямо в лицо, — Я думаю, это случилось настолько давно, что ты и не замечаешь. Тишина оглушительна. Возможно, у Кисы от стресса заложило уши? Влад продолжает его разглядывать, пока Киса молчит, ловя хоть словечко, которое можно сказать в ответ. В последнее время ему что-то часто нечего сказать. Надо завязывать обсуждать темы, в которых Киса нихуя не разбирается. В людских сердцах — в первую очередь. — Не так? — тянет Влад, издевается, — Вы же друг друга знаете с песочницы, тебе никогда не приходило в голову, что ты к нему не как к кенту относишься? Киса оставляет попытки ответить. Ему вообще нельзя о сложных материях думать, у него скоро прокат. Влад ответа и не ждёт. — Да о чём я, не приходило конечно. Но ты подумай, Ваниш, ты же такой, уцепишься и годами не отпустишь. — Нахуй иди, — находится Киса. Влад улыбается уголком губ и кидает ему монетку в пять тенге, как он делает всякий раз, когда их разговор кончается так же. Однажды Киса соберёт накопленное, поедет в Казахстан и купит себе Алматы. Справедливости ради, Киса не очень много думает о своём детстве. Или даже о том, что было неделю назад. Прошлое прошло, и слава богу. Хорошими были дня три, и они даже шли не подряд. Но Киса заметил бы. Киса мог влюбиться максимум дважды. И оба раза не в Борю. Ритка была прекрасна в свои неполные семнадцать. Вся в сиянии и цвете, как Кисе всегда нравилось. Его всегда тянуло её разглядывать, но в тот вечер особенно. Он смотрел, пока она кружилась в софитах снятого на выпускной рестика, на палубе, качаясь в такт с волнами внизу, у самого-самого края, как Кисе нравится особенно. Чем легче потерять, тем больше хочется держаться. Ритка была прекрасна в смазанном блеске и с зареванными от сантиментов глазами, встрепанная после купания в заливе и в его пиджаке поверх платья, облегающего её, как вторая кожа. Киса разглаживал складки и собирал дрожь, прислоняясь к ткани, почти к коже, а Рита говорила как всегда на два тона громче, звонче, и вертела рукой с давно опустевшим бокалом. Её слишком приторные духи смыло море, к слишком гладкой коже налип песок, а всё слишком, что было у Вани, притихло и растворилось, закружилось на той бесконечной карусели с такой скоростью, что не осталось ни одной чёткой мысли. Сверху вниз Ритка слегка кудрявая, от влаги, а не от лака с дорогой отдушкой. Бледная, как призрак, словно полупрозрачная, но тёплая, живая, почти его. Почти нужна. Снизу вверх Ритку видно плохо, но он помнит ощущения. Вкусно, мягко, тепло и звучит, как песня. Не в такт и мимо нот, но Киса сам виноват. Он балуется, а она тянет его за волосы и царапает кожу ногтями. Четыре на одной руке, три на другой. Ритка прекрасна, когда говорит с ним властно, и когда хнычет и просит. Ритка прекрасна в растёкшихся блестках. На вкус, как вино из пакета и сырок с варёной сгущенкой. Немного как Киса, если он постарается и распробует. Ритке не нравятся укусы и двигается она с ленцой, больше стонет и улыбается ему в губы. Ритка много говорит: какой он красивый, хороший, как правильно и как недостаточно. Киса не уверен, кто "он", но не спрашивает. — Это что-то меняет? — Ритка прячет нервозность и стыд под глиняной маской и кутается в его худи на кухне, пока Киса накладывает ей овсянки и зевает до вывиха. Киса не хочет менять ничего между ними. Один пьяный выпускной, на который он пошёл из-под палки, не стоит того, чтобы его даже запомнить. Ритка прекрасна, качаясь с ногами на единственном в доме стуле со спинкой. В облаке кудрей, блестящих от влаги и с расцарапанными руками в широких рукавах его кофты. — Ритуль, любовь моя. Ты мне как брат. — Мелу не скажешь? — Считай, что забыли. Гена, вообще-то, тот ещё опездол, и даже маленький Киса это знает. Глаз замыливается со временем, когда они оба пообвыкнутся с безумием друг друга. Киса подстроится под чужой музыкальный вкус, Гена со старческим кряхтением освоится в играх, выходивших после Сталкера. Маленький Киса всё ещё видит любовь открыткой. Или сценой из фильма: со студийным светом и дождём с молоком или мраморной крошкой. Любовь — это для красивых людей. А он курчавый, тощий и с неприметным лицом. Он нравится девочкам, когда шутит, а девочки ему — нет. Ему нравятся глубокие мужские голоса, одеколон Гены и представлять, каким вырастет Боря. Ему нравится, когда Гена слушает его чушь и разгоняет. Сует ему мятые бумажки на все мелкие не озвученные хотелки, не берёт сдачу и легко придерживает за капюшон с очередным: "обожди, щас я закончу и тебя завезу". Гена учит его водить тачку. Пьяный в зюзю и у себя на коленях, он больше мешает, чем помогает. Киса собирает всех лежачих полицейских и херит Гене подвеску, но не слышит ни единого упрёка на утро. Теплая минералка явно стоит дешевле подвески, и Киса её даже не купил, а принёс с Генкиной кухни, но ему всё равно едва не целуют руки. Гена угощает его травой в седьмом классе. Когда Киса зачем-то рассказывает, что у него в голове вечный крик и скрежет, ни одну мысль надолго за хвост не поймать, ни озвучить, ни просто дослушать. С пары тяг всё вокруг замирает. Мысли вязнут в дыму, пока не замирают совсем. Так легче, но не хорошо. Он смотрит на свои мысли придирчиво. Решает, что лучше бы они были какие-то другие. Как выкинуть это, налипшее и присохшее намертво, он не знает; куда пихать новое и где его брать, он не знает. Гена ведёт его домой под локоть. Киса путается в ногах, не уверенный, что их всего две. Он не уверен и в том, сколько у него сейчас глаз. Лампа в подъезде, простите, в пара-а-а-адной, светит ослепительно ярко, а ступени... Нет уж, он ненавидит ступени. Он останется здесь. Или он пролезет в шахту лифта и взберётся на свой этаж по канату. Он хорошо справляется с хватанием — Гена пытается его стряхнуть и не может. Гена стягивает свою толстовку и натягивает на него задом наперёд, закрывая капюшоном лицо. — Всё? Так не светит? Киса хихикает и вдыхает запах одеколона. И немного пива, которое сам же пролил. — Но я же так нихуя не вижу. Как я пойду? — А то ты до этого прям шёл. Гена вносит его по ступеням, держа подмышки. Киса болтается перед ним, как мешок, болтая ногами и ударяясь пятками о чужие лодыжки, но Гена если и жалуется, то Кисе плевать. На лестничной клетке своего этажа Гена ставит его лицом в угол и садится на подоконник курить. Киса стягивает капюшон и отворачивается от стенки. Вокруг до сих пор слишком ярко, и даже Гена мерцает в контрасте света и тени. Из открытого окна веет душным летним вечером, противно, но зато там темно. И Киса лезет всё дальше, пока Гена не перехватывает его поперёк живота и не сдвигает на место. Киса бы так не смог. Кисе нравится, что не смог бы. Ему нужно рядом что-то устойчивое и сильное, что-то взрослое и принимающее. Но Гена не принимает поцелуй. Киса мажет по легкой щетине и обжигается стыдом изнутри. — Не извиняйся, — вторгается Гена в его лепет и треплет волосы. Треплет плечи и говорит что-то ещё, много ещё, отводит к себе и поит водой. Кисе минералка достаётся холодная. — Это ничего не меняет же? — Киса прячет стыд и нервозность в очередной худи, домашней, с пятном на вороте и прожённой на рукаве, бесконечно мягкой и пахнущей всё тем же древесным дымом и кожей. — А как ты хочешь? — Давай забудем? — с готовностью требует Киса, а Гена кивает с привычной лёгкостью. Киса однажды целый месяц мечтал стать пастухом. Купить коня, собаку и отару овец, жить в великой степи под вечным небом. Потом ему пришлось перегонять пьяную тушу Бори Хенкина от вписки до дома, и он передумал. Раскормили теленочка так, что с места не сдвинешь, зато как бордюр рожей словить, так мы первые. Киса потерял литр жидкости в поту и навсегда потерял свои любимые кроссы. Кликуха «Снайпер» в команде у Хэнка была не просто так. Дома Киса бросил его в прихожей и первым делом пошёл включать кондиционер. Закинул кроссовки с носками в стирку, попил ледяного сока и вспомнил, что надо бы убрать Хэнка с прохода. Он лежал ровно там, где Киса его оставил, что похвально. Но поднять его из положения лежа в положение стоя было задачей не по его весовой категории. У Кисы сильные ноги и спина, чтобы ловить себя с прыжков, но гантели тягать ему незачем. Киса собирается обнести Хенкиным хату, если справится. Боря начинает сотрудничать только после двух стаканов воды внутрь и полбутылки наружу. Отряхивается, как пёс, и хоть как-то опирается о стенку. Но плечо Кисы явно нравится ему больше. Это одна из многих загадок той ночи. С чего Хэнк так ужрался, почему Киса вообще согласился его забрать. Как Боря ходит при таком весе, и у него не ломаются колени. Зачем Киса уложил его в кровать и поставил воды и ведро у кровати. — Спасибо, Кис, — лепечет Хэнк и хватает его за щеки. Тянет к себе и тянется ближе, — Ты такой хороший, Ванечка. В-а-н-е-ч-к-а Киса не знает, что ещё за Ванечка. Не он же. Хэнк выглядит как кусок залупы с утра, отекший под любезно одолженными Кисой у мамы патчами. Хэнк не благодарит его и не спрашивает, что вчера случилось. Нелепый, мокрый поцелуй в лоб до сих пор горит у него на коже, но Хэнк забывает о нём, не спрашивая. Киса привычно забывает обо всём сразу, как снимает защитки. Проповедник и Вадик что-то нудят. Он слушает вполуха привычную песню «не надрывайся, а то переломишься». Но Киса собирается катать на надрыве и показывать слом. В том ведь суть его музыки? Лёд кажется бескрайним и искрится под лампами. Трибуны приветствуют его оглушительно. Киса не улавливает слова, собираясь с силами. Сейчас есть только он. Начало программы легкое. Скорость нарастает медленно, и на первой дорожке достаточно изображать что-то ангельское и самовлюбленное. Первые прыжки ощущаются мягкими и почти не утомляют. Он набирается сил перед переломом скользя в бауэре. Нанизывает на музыку движения рук в мазках краски и прикрывает глаза не мгновение перед неизбежным. Набрать скорость, выдохнуть лишний воздух и не дать себе ни одной микросекунды на сомнение. Лишний шаг — и не хватит места. Лишний миг — и музыка оставит его позади. Он прыгает первый риттбергер ровно в такт музыке. Идеально. Где-то тут была черта, которую он прошёл. Где-то впереди ждут другие. Он не успевает смотреть. После ритта он уходит в гидроблейд, почти падая с высоты четверного к самому льду. Слом должен быть здесь. Сначала вращение, вытянуться влево и вверх, глянуть на слишком яркие лампы и выдохнуть последнее. Теперь, не вставая, толкнуть себя во вращение в другую сторону и ускориться, переходя из позиции в другую. И ещё раз. И ещё быстрее. По часовой, как Киса никогда не делает, как Киса не умеет, но надо, потому что так не делает почти никто. На темной стороне Дориана Грея ему комфортней — изображать из себя ничего и не надо. Она сложнее, быстрее, в ней стоят все каскады. Очередная черта остается позади. За краем — темно под яркими лампами, а воздух ледяной, острый и стальной. Он встал стеной, а Киса врезается в него на полной скорости. Последний каскад там, за краем, выкатанный только наполовину. Едва оторвавшись от земли, он ждёт падения. Ждёт, когда лёд неизбежно окажется ближе, чем ему кажется. Но этого не случается. Он взлетает в тройной лутц и отрывается снова. Докручивает все четыре оборота риттбергера и остаётся в воздухе на один лишний миг. Достаточный, чтобы подумать, что он умеет летать. Позвонок струной вибрирует от удара о лёд, но Киса не падает. Киса приземляется, как надо. Спина гудит от нагрузки и воздух царапает горло, вылетая со скоростью выстрела. Но он не падает. Не падает. Он выезжает и находит в себе силы на сложный выход. В этот момент он уже победил. Осталось несколько шагов. Он изо всех сил прячет улыбку, изображая муки грешника, разрываемого демонами. Он победил. Последний шаг, и он скользит по льду, прогибаясь в спине. Лопатки горят и режутся о лёд, высекая изо льда искры, пока он не замедляется. Всё. Полмедали готово. Больше он сегодня не сделает ничего. Даже, похоже, не встанет. Он обмякает на льду, едва дождавшись окончания музыки. Стадион взрывается, но он слушает только стук сердца, быстрый и заполошный. Словно сердец у него в груди два. Дерутся за место и давят на жилы, внахлест друг на друга бьются, только забирая воздух, забирая, забирая до полного затмения. Он смотрит прямо на лампы, но в глазах темно. Надо встать. Чем дольше лежать, тем сложнее подняться. Он пробует пошевелить головой и находит взгляд камеры. Улыбка лезет сама, без оглядки на дерущую боль в глотке. Он подмигивает и ухмыляется, наконец приходя в себя. Они все на него смотрят. Только сейчас, раз в четыре года, все действительно смотрят. Он победил и все видели. Он не встаёт, а взлетает. Лёд уже завален игрушками и цветами. Он ломает лезвием розу, почти кидаясь в руки тренеров. Почти. Он лучше упадёт при всех в обморок, чем кого-то из них обнимет. — Нормально? — он не дожидается, пока до них доберётся, выкрикивая за пол катка. Чтобы ни ответил Проповедник, его голос тонет в рёве трибун.