Проклятие Капистрано

Капитан Рамон послал за ним на третий день. К этому времени опухоль на руке спала, и дон Хоакин постепенно разрабатывал запястье, чувствуя, как к нему возвращается былая гибкость, но повязку снимал только на ночь. Капитана Рамона он застал в крайне возбужденном состоянии. Его глаза горели, на щеках играл лихорадочный румянец. — Дон Хоакин, сегодня мы с вами нанесем удар врагу прямо в его логове, — выпалил он, едва они успели обменяться приветствиями. — Я закончил все необходимые приготовления. Возможно, мы повстречаемся с сеньором Зорро, а возможно, и нет, но совершенно точно мы лишим его главнейшего союзника. Вам что-нибудь говорит фамилия Пулидо, дон Хоакин? Дон Хоакин немного подумал. — Я слышал это имя в Сан-Франсиско, сеньор капитан. Кажется, это знатный, но обедневший род. Если не ошибаюсь, он не пользуется особой благосклонностью его превосходительства господина губернатора. — Именно так, дон Хоакин. И у его превосходительства есть все основания не доверять Пулидо. Это заговорщики и мятежники, дон Хоакин, и именно они покровительствуют сеньору Зорро, оказывают ему поддержку, снабжают его информацией и бог знает что еще — возможно, платят ему, хотя я ума не приложу, откуда у них на это деньги. Именно в доме Пулидо я был атакован — этот разбойник прятался в чулане и, дождавшись, пока мои солдаты покинут дом и отправятся по его следу, выскользнул из своего убежища, напал на меня со спины, ранил в плечо и скрылся. Конечно же, он не мог находиться в доме без ведома его хозяина, дона Карлоса Пулидо. Вероятно, он действовал по его приказу. — Да, это похоже на правду, сеньор капитан, — согласился дон Хоакин, хотя некоторые детали услышанной истории вызывали у него большие сомнения. Сеньор Зорро совершенно точно не был человеком того сорта, чтобы нападать сзади; кроме того, в устах толстого трактирщика рассказ о поединке капитана с разбойником звучал несколько иначе. Впрочем, общей картины это не меняло. — Так вы намереваетесь арестовать Карлоса Пулидо? По обвинению в сговоре с разбойником? — Да, дон Хоакин, и я сделаю это сегодня же. В том письме, что вы любезно согласились захватить для меня из Сан-Франсиско, я получил ордер на его арест, подписанный лично его превосходительством. Теперь вы понимаете, почему губернатор предпочел передать его с оказией, не доверяя обычной почте. Сеньор губернатор очень высокого мнения о вас, дон Хоакин. — Что ж, я рад это слышать, — протянул дон Хоакин. — Вы хотите, чтобы я присутствовал при аресте? Вы полагаете, — вообще-то он хотел сказать «опасаетесь», но вовремя прикусил язык, — что сеньор Зорро попытается отбить своего патрона? — Это весьма вероятно, дон Хоакин. Одному только богу ведомо, откуда этот негодяй умудряется узнавать обо всех моих планах. Судя по всему, у него немало шпионов. Именно поэтому я старался держать все приготовления в абсолютной тайне. Однако даже это не гарантия того, что ему о них неизвестно. В обычной ситуации я бы послал сержанта, но арест государственного преступника — слишком серьезное дело, чтобы доверять его подчиненным. Я поеду сам. Ваша задача — прикрывать мне спину, дон Хоакин. Я полагаюсь на вас. — Можете рассчитывать на меня, капитан Рамон. Расстояние до асьенды Пулидо составляло немногим более четырех миль — сначала по широкой, наезженной торной дороге, что вела из Лос-Анхелеса в северном направлении, потом по узкой пыльной тропе, отходившей от дороги под острым углом. Дон Хоакин, покачиваясь в седле в такт неторопливому шагу своего гнедого, предавался размышлениям. Возможность встречи с разбойником не пугала его, скорей, наполняла холодным, звенящим предвкушением — уверенный в своих силах, он был готов померяться ими хоть с самим дьяволом. Но сеньор Зорро занимал сейчас мысли дона Хоакина куда меньше, чем другой, значительно более важный и деликатный вопрос. Дон Карлос Пулидо был отцом той самой сеньориты Пулидо, о которой дон Хоакин слышал от толстого трактирщика, — невесты дона Диего Вега, якобы вскружившей голову капитану Рамону настолько, что он забыл о правилах приличия и был примерно наказан за это сеньором Зорро. Дон Хоакин не сомневался, что сеньорита прекрасна, словно сошедший на землю с небес ангел. Даже если считать историю о капитане и сеньоре Зорро досужей выдумкой пустоголовой прислуги, можно было с уверенностью сказать, что дон Диего, человек изысканного вкуса, к тому же до неприличия богатый и знатный, никогда не остановил бы свой выбор на девице, не являвшейся совершенством во всех отношениях. Пылкое воображение дона Хоакина уже успело нарисовать ему портрет этой роковой красавицы, и теперь он добавлял к нему небольшие штрихи тут и там, словно художник, то и дело отступающий назад от мольберта, чтобы полюбоваться результатом. Но получать удовольствие от этого, вне всяких сомнений, приятнейшего занятия, ему мешала мысль о той роли, которая была отведена ему в сегодняшнем деле. Если раньше он рассчитывал оказаться представленным несравненной сеньорите, завести знакомство, может быть, даже немного поухаживать за ней, то теперь на этих планах можно было без колебания ставить крест: уж конечно, она даже взглянуть не захочет на человека, который помогал арестовывать ее отца. Дон Хоакин печально вздохнул. Жизнь была чертовски сложной и несправедливой штукой. Почему благородному кабальеро всегда приходится делать выбор между любовью и долгом? Они приблизились к асьенде, и капитан велел солдатам окружить особняк и смотреть в оба, а сам подъехал к главному входу и остановился только у самых ступеней веранды. Хозяин асьенды вышел им навстречу. Это был немолодой мужчина величественной наружности, с седой гривой волос, придававшей ему сходство с престарелым львом. Он окинул взглядом незваных гостей, и дон Хоакин успел заметить в его глазах затравленную обреченность. Он был заранее готов к худшему. — Чем могу служить, сеньор капитан? — осведомился он, глядя прямо в лицо капитану Рамону. — Дон Карлос, у меня для вас дурные вести, — холодно проговорил капитан, спешиваясь, и дон Хоакин последовал его примеру. — Вы арестованы по приказу его превосходительства господина губернатора. У меня на руках ордер на ваш арест. — Арестован! Неужели этому человеку мало того, что он уже сделал со мной? Ему мало моего состояния и моих земель, теперь он намеревается лишить меня и самой жизни? — Об этом мне ничего не известно, дон Карлос. Прикажите приготовить карету. Вы поедете со мной. — Куда же, позвольте спросить? — В пресидио. У меня приказ взять вас под стражу. Благородное лицо престарелого дона исказилось гримасой негодования. — Под стражу, в карсель! Неужели у этого человека не сохранилось ни малейших представлений о чести? В карсель, как последнего бродягу, вора или убийцу! Какие обвинения мне предъявлены, капитан Рамон? — Пособничество преступнику, государственная измена, приготовление к мятежу. — Это ложь, и губернатору это прекрасно известно! Гнусная, низкая ложь! — Дон Карлос, вы усугубляете свое положение изменническими речами. Поторопитесь, я не намерен ждать вас весь день. Дон Карлос окинул его и дона Хоакина презрительным взглядом, потом пожал плечами. — Могу я, по крайней мере, отдать необходимые распоряжения на время моего отсутствия? — Сделайте одолжение. Но постарайтесь закончить с ними побыстрей. И не пытайтесь бежать или отправить гонца с известием к вашему приятелю разбойнику. Мои люди следят за домом, дон Карлос. Дон Карлос вспыхнул от гнева, но сдержал себя и, молча развернувшись, исчез внутри дома. Капитан Рамон, не дожидаясь приглашения, прошел за ним, и дону Хоакину не оставалось ничего иного, как последовать его примеру. Просторный зал особняка был обставлен с большим вкусом, но на нем лежала заметная печать упадка, как будто хозяева дома переживали не лучшие времена. Мебель выглядела старомодной, портьеры и настенные гобелены выцвели от времени и кое-где были повреждены молью и искусно зачинены. В двух противоположных углах зала стояли тяжелые напольные канделябры, сейчас свечи в них не горели, но дон Хоакин был готов поклясться, что зал целиком они не освещают и два других угла вечерами тонут в темноте. Когда-то канделябров явно было четыре. Он скользил по залу внимательным взглядом, отмечая расположение окон, дверей, громоздких предметов мебели. Одна из дверей в глубине помещения явно скрывала за собой чулан, вероятно, тот самый, где прятался в свое время сеньор Зорро, прежде чем напасть на капитана Рамона. Наверх, на второй этаж, вела широкая деревянная лестница с резными перилами, которые переходили в такую же резную балюстраду вдоль галереи, пересекавшей зал на уровне второго этажа. Окна по обеим сторонам зала были закрыты декоративными ажурными ставнями, притеняющими помещение от полуденного солнца. Капитан Рамон по-хозяйски опустился в одно из кресел и небрежным жестом закинул ногу на ногу. Он явно наслаждался ситуацией. Дон Хоакин вспомнил слова фрая Фелипе о жестокости и беспринципности этого человека и подумал, что старый монах, похоже, прекрасно разбирается в людях. Дон Карлос появился откуда-то из глубин особняка, и капитан насмешливо поинтересовался: — Ну что же, вы закончили, дон Карлос? Мы можем отправляться? Ответом ему был гневный взгляд престарелого дона. — Клянусь, капитан Рамон, если бы я был немного помоложе... — Будьте осторожны, дон Карлос, вы ступаете по тонкому льду. Угрозы не помогут вам. И поторопитесь, вы испытываете мое терпение. Вы же не хотите, чтобы я приказал солдатам вытащить вас из дома силой? Лицо дона Карлоса пошло пятнами. — Вы... вы... — Он задохнулся от негодования. — Вы посмеете... посмеете натравить этот низкий сброд на благородного кабальеро... на глазах у его жены и дочери... — Я выполняю приказ, дон Карлос, и посмею сделать все необходимое для исполнения моих обязанностей, — глумливо отозвался капитан Рамон. — И кстати, относительно вашей жены и вашей дочери. Приказ касается и их тоже. Я арестовываю всю вашу семью, дон Карлос, ибо конечно же, ваши женщины принимали активное участие в ваших преступлениях. Это был страшный удар для дона Карлоса Пулидо. Его лицо стало пепельно-серым, он покачнулся и вынужден был опереться на стену, чтобы не упасть. — Нет... — прохрипел он уже не столько с гневом, сколько с ужасом. — Вы не можете... Капитан Рамон, я взываю к вашей чести! Вы не можете бросить благородную донью и невинную сеньориту в карсель к бродягам и воровкам, словно каких-то индейских девок! Это немыслимо! Это... На лице капитана Рамона отразилось нескрываемое торжество, и дон Хоакин ощутил чувство легкой гадливости. Все это гораздо больше напоминало сведение личных счетов, чем работу правосудия. — Дон Карлос, я настоятельно рекомендую вам прекратить эту комедию и вести себя разумно, — самодовольно проговорил капитан, вальяжно развалясь в кресле и покачивая носком сапога. — Ваши женщины арестованы вместе с вами; либо вы уговариваете их следовать вместе с нами в пресидио, где они будут помещены под стражу в женском отделении карселя, либо я отдаю солдатам соответствующий приказ, и их выводят силой. Выбор за вами, сеньор. — Прежде чем совершится подобная гнусность... — Дон Карлос, не договорив, шагнул к стене, на которой крест-накрест висели две обнаженные шпаги. Глаза капитана торжествующе блеснули, и он повернул голову ко входной двери, чтобы дать команду оставшимся снаружи солдатам. Дон Хоакин понял, что не может и дальше оставаться безучастным наблюдателем. Сделав три быстрых шага, он оказался рядом с доном Карлосом и перехватил его правую руку. Тот сопротивлялся, но дон Хоакин был моложе и сильней. — Дон Карлос, я прошу вас успокоиться, — твердо сказал он, пытаясь поймать взгляд престарелого дона. — Ваша супруга и ваша дочь останутся дома, в полной безопасности. Я даю вам слово кабальеро. — Не разбрасывайтесь обещаниями, дон Хоакин! — очень резко произнес капитан Рамон. — Женщины Пулидо отправятся в карсель, как я и сказал! Дон Хоакин выпустил обмякшую руку дона Карлоса и обернулся к нему. — Нет, — просто сказал он. Глаза капитана Рамона полыхнули изумлением и яростью. — Вы?.. Дон Хоакин! Вы смеете становиться на пути у правосудия? Вы отдаете себе отчет в том, что переступаете закон?! Вы сами становитесь пособником преступников! Дон Хоакин вздохнул и покачал головой. Этот человек разочаровывал его все больше и больше: он совершенно не умел владеть собой и, столкнувшись с противодействием, напоминал вздорного, капризного ребенка. Неудивительно, что ловкий разбойник раз за разом обводил его вокруг пальца — врагом, который не может подчинять свои действия холодной логике, очень легко манипулировать. — Нет, сеньор, — мягко, как мог, произнес он. — Я не нарушаю закона и не становлюсь на пути правосудия. Дон Карлос арестован приказом губернатора, и я здесь для того, чтобы помочь вам с арестом. Донья и сеньорита останутся дома, и с ними будут обращаться со всем уважением, приличествующим их полу и их благородной крови. — Приказ губернатора касается и их тоже! — Разрешите мне взглянуть на бумаги, капитан Рамон, — еще мягче произнес дон Хоакин. Ответа не последовало, и он протянул руку к капитану и добавил: — Прошу вас. Поединок взглядов продолжался несколько секунд, но, как и в любом поединке, хладнокровие и спокойная уверенность одержали победу. Капитан Рамон отвел глаза первым — и нехотя извлек из-за пазухи сложенный документ. Дон Хоакин аккуратно развернул его, пробежал глазами и вернул капитану. — Здесь ничего не говорится о женщинах, сеньор. — Их имена не упомянуты — но только потому, что его превосходительство, находясь в Сан-Франсиско, не владеет всей ситуацией так, как владею ей я!  Если бы он знал, какое участие обе Пулидо принимали в... Дон Хоакин почувствовал раздражение. Весь этот дурнопахнущий фарс начал его утомлять. — Сеньор капитан, боюсь, что служебное рвение играет с вами дурную шутку, — вкрадчиво проговорил он. — В стремлении выполнить приказ его превосходительства вы начинаете подменять его распоряжения своими собственными и таким образом сами становитесь — разумеется, невольно! — на опасный путь, который ведет к измене и мятежу. Мы с вами всего лишь скромные слуги его превосходительства, и нам не подобает вкладывать в его уста то, чего он не произносил, — даже с самыми лучшими намерениями. Этот намек, довольно прозрачный, казалось, отрезвил капитана Рамона, который был кем угодно, только не глупцом. Наградив дона Хоакина недобрым взглядом (тот поздравил себя с новым смертельным врагом на всю жизнь), он поднялся на ноги и сквозь зубы бросил дону Карлосу: — Ну, вы закончили, сеньор? Дон Карлос угрюмо кивнул и повернулся к дону Хоакину. — Сеньор, я не имею чести знать вашего имени, но я полагаюсь на ваше слово, потому что больше мне ничего не остается. Дон Хоакин молча поклонился, и престарелый дон, высоко вздернув подбородок, направился к выходу из зала — но остановился как вкопанный, не дойдя до него нескольких шагов. На пороге стоял человек, с головы до ног одетый в черное. Шелковая маска закрывала его лицо, в каждой из рук он держал по пистолету. — Дон Карлос, я прошу у вас прощения за вторжение, — светским тоном проговорил он, делая шаг вперед. — Однако боюсь, что я вынужден вмешаться. Капитан, если вы попытаетесь позвать на помощь ваших людей, я с преогромнейшим удовольствием разряжу в вас этот пистолет. Такой подлец и негодяй, как вы, не заслуживает смерти от благородной стали. — Проклятье! — взорвался капитан Рамон, не забыв, однако, благоразумно понизить голос. — Эти идиоты должны были следить за домом так, чтобы муха не пролетела! Каким образом... — Видимо, они слишком были заняты мухами, чтобы обратить внимание на лиса, — насмешливо отозвался разбойник. — Чтобы остановить меня, сеньор капитан, вам не хватит всего вашего гарнизона. Дон Хоакин, я весьма опечален тем, что нам с вами пришлось встретиться вторично. Я предупреждал — добром это для вас не кончится. Отстегните портупею со шпагой, положите ее на подоконник и отойдите от него. Дон Хоакин немного помедлил, прежде чем подчиниться. Дуло пистолета смотрело ему точно в лоб. Второй пистолет был направлен в лицо капитану Рамону. Аргументы сеньора Зорро выглядели крайне убедительными, но врожденное упрямство не позволяло сразу признать себя побежденным. — На выстрел сбегутся солдаты, — сказал он наконец. — Но вам они уже не помогут, — резонно заметил разбойник. — Поторопитесь, дон Хоакин. Я предлагаю вам шанс остаться в живых, но ни в коем случае его не навязываю. Выбор за вами. Дон Хоакин, поджав губы, повиновался. Краем глаза он при этом следил за разбойником и к своему неудовольствию отметил, что пистолет в его руке ни разу не дрогнул и не качнулся в сторону. — Теперь вы, капитан Рамон, — проговорил сеньор Зорро. — Будьте так добры положить ордер на арест дона Карлоса вот сюда, на стол. После этого в качестве ответной любезности я, так и быть, снизойду до поединка с вами, хотя вы заслуживаете такой чести не больше, чем гремучая змея или пустынный скорпион. Капитан Рамон был бледен от бессильного бешенства. — Будь я проклят, если... — начал он. — Я совершенно не желаю утруждать вас, сеньор капитан, — заверил его сеньор Зорро. — Я вполне могу забрать документ с вашего трупа. Откровенно говоря, я даже предпочту этот вариант. Несколько томительно-долгих секунд капитан Рамон колебался. Потом очень медленно, как будто преодолевал внутреннее сопротивление, извлек из-за пазухи сложенный лист бумаги и положил его на стол. Сеньор Зорро шагнул к столу, не опуская оружия, мельком глянул на документ, потом убрал один из пистолетов за пояс и выдернул из ножен шпагу. Ее кончиком он подбросил листок в воздух, потом вдруг сделал молниеносный резкий выпад, и лист бумаги оказался насажен на клинок — острие проткнуло его с размаху. Дон Карлос издал восхищенный возглас; дон Хоакин не без усилия удержал равнодушное лицо. Сеньор Зорро опустил шпагу и аккуратно снял листок о край голенища, позволив ему соскользнуть внутрь сапога. После этого шпага вновь взмыла на уровень груди. — Капитан Рамон, дважды во время наших встреч я щадил вас, — проговорил разбойник. — Своим гнусным и бесчестным поведением вы доказали, что милосердие не идет вам впрок. Сегодня пощады не будет. Кривая усмешка исказила бледное лицо капитана Рамона. Дон Хоакин с беспокойством понял, что он боится. Это было очень плохо — его шансы выйти живым из этого поединка резко падали. — Вы собираетесь драться, держа в другой руке пистолет, сеньор разбойник, чтобы пустить его в ход, если перевес окажется на моей стороне? Теперь я знаю, что мой сержант не лгал! Вы трус, если боитесь доверить жизнь собственной шпаге. — Оскорбления вам не помогут, сеньор капитан. В поединке с сержантом пистолет был для меня единственным способом обезопасить себя от вмешательства его подчиненных — их было многовато, чтобы драться сразу со всеми. Сегодня он послужит той же цели. Дон Хоакин, я даю вам слово кабальеро, что, если вы попытаетесь каким-то образом вмешаться в нашу дуэль с капитаном, я прострелю вам голову. То же самое произойдет, если вы вдруг решите позвать солдат или попробуете покинуть зал. Повторять предупреждение я не буду, поэтому, надеюсь, вы примете его всерьез с первого раза. Дальше говорить будет пуля. — Вы умеете убедительно выразить свою точку зрения, сеньор, — холодно заметил дон Хоакин. — Ваши аргументы меня полностью обезоружили. Сеньор Зорро коротко расхохотался. — Мне нравится ваше чувство юмора, дон Хоакин. Но вам некого винить, кроме самого себя: вам следовало осмотрительней выбирать себе компанию. Якшаясь с такими негодяями, как наш капитан Рамон, вы рискуете плохо закончить. Итак, сеньор капитан, если вы готовы... Внезапно его голос оборвался, и он, к удивлению дона Хоакина, низко поклонился кому-то за его спиной. — Сеньорита Пулидо, — произнес он уже совсем другим тоном, очень мягким и почтительным. — Не думаю, что вам следует находиться здесь и смотреть на то, что сейчас произойдет. — Отчего же, сеньор, — раздался позади дона Хоакина нежный голос, в котором пели серебряные колокольчики и звенела дамасская сталь. Сердце молодого кабальеро разбилось на тысячу сверкающих осколков, и он немедленно проклял все на свете — капитана Рамона с его интригами, сеньора Зорро с его снисходительными издевками, а заодно и собственную глупость, по которой он очутился в таком дурацком положении на глазах у божественной сеньориты. — Отчего же! Если я была свидетельницей того, как этот человек оскорблял меня и моих родных, я могу посмотреть и на то, как он будет наказан за это. Да поможет вам бог, сеньор Зорро, — и да поможет он всем нам, раз кроме разбойника, никто не способен встать на защиту справедливости. Сеньор Зорро поклонился еще ниже, и дон Хоакин возненавидел этого ловкого проходимца до глубины души. — Благодарю вас, сеньорита, — негромко проговорил он. — Капитан, защищайтесь. С первых же мгновений схватки дон Хоакин понял, что дела капитана Рамона плохи. Он явно не был противником сеньору Зорро и сам не обманывался на этот счет. Осознание этого факта сковывало его волю, спутывало ему ноги и руки, наполняло сердце вязким страхом, который он тщетно пытался скрыть и который, несмотря на все его усилия, отражался на бледном, покрытом испариной лице, напоминавшем сейчас восковую маску. Сердце дона Хоакина затопило брезгливой жалостью — ужасно было видеть мужчину, воина, офицера в таком состоянии! Он почувствовал негодование — капитан Рамон, при всех его недостатках, не был трусом, так зачем же разбойник подвергает его такому унижению, выставляя на посмешище, целенаправленно и безжалостно обнажая перед всеми вокруг — перед девушкой в том числе! — его слабость и страх? Ведь он в любой момент мог закончить все одним или двумя уверенными выпадами, забрав жизнь врага, но пощадив его достоинство, — а смерть для капитана была бы куда милосерднее этого отвратительного фарса, который и поединком-то назвать нельзя! Но сеньор Зорро явно не собирался быть милосердным. Несмотря на то, что каждая дополнительная секунда, проведенная в особняке Пулидо, являлась для него смертельным риском, потому что оставшиеся снаружи солдаты в любой момент могли заподозрить неладное, он продолжал фехтовать с таким хладнокровием, будто находился посреди безлюдной пустыни. В каждом его движении, легком и отточенном, сквозила уверенность кота, играющего с мышью, и глаза за черной маской светились не легкомысленным весельем, памятным дону Хоакину по его собственной схватке с разбойником, а холодной и целеустремленной жестокостью. Смотреть на это было невыносимо. Дону Хоакину никогда бы не могло прийти в голову вмешаться в чужую дуэль — но это не было дуэлью, это не было даже убийством — это было отвратительной, унизительной потехой, циничной и издевательской расправой. Рука сама собой скользнула к левому бедру — но наткнулась на пустоту, потому что эфеса там не было. Он бросил взгляд на подоконник, где лежала его портупея, и мысленно поморщился. Далековато. — Дон Хоакин, не делайте глупостей, — бросил сеньор Зорро, не отрываясь от поединка. — Я вас предупредил. — Понятия не имею, о чем вы, сеньор, — хладнокровно солгал дон Хоакин и скосил глаза на стену справа, где висели скрещенные шпаги. До нее было ближе, но зато в противоположную от дуэлянтов сторону. Капитан Рамон, это было очевидно, держался из последних сил: его движения стали судорожными, дергаными, дыхание срывалось с губ толчками, с хрипловатым присвистом. Дон Хоакин каким-то шестым чувством понял, что сеньору Зорро вот-вот наскучит эта забава и тогда он прикончит свою жертву — словно кот, перекусывающий хребет мыши, после того как вдоволь наигрался с ней. Раздумывать было некогда — и, сорвав с себя шляпу, он швырнул ее в голову сеньору Зорро, а сам отпрыгнул вперед и вправо. Разбойник мгновенно отреагировал на движение в его сторону, и подстреленная шляпа упала на пол безжизненной кучкой фетра. Беззвучно выругавшись, он отбросил ставший бесполезным пистолет, но, прежде чем он успел выхватить из-за пояса второй, дон Хоакин уже стоял напротив него. — Прошу прощения, сеньор капитан, — выдохнул он и, плечом оттолкнув капитана Рамона в сторону, выдернул шпагу из его разжавшихся пальцев. Глаза сеньора Зорро блеснули из-за маски холодным гневом. — Вы совершаете ошибку, дон Хоакин, — бросил он сквозь зубы, когда их клинки со звоном сошлись. Дон Хоакин коротко рассмеялся. Он так не думал. Со внутренним ликованием он обнаружил, что сеньор Зорро при всем своем мастерстве испытывает неудобство от того, что противник держит шпагу в левой руке. Дон Хоакин знал, что обоерукость дает ему преимущество в поединке с теми, кто не привык фехтовать с левшой, и часто пользовался этим на дуэлях. Кроме того, сеньор Зорро явно был разозлен тем, что ему помешали расправиться с капитаном, и это сказывалось на его манере фехтования: в этот раз в ней было гораздо больше ожесточенности, чем хладнокровия и уравновешенности, что тоже было на руку дону Хоакину. С первых же мгновений он сумел навязать противнику свой темп и теперь уверенно теснил его; они двигались по широкой дуге, и вскоре дон Хоакин уже краем глаза мог видеть светлое пятно на галерее на уровне второго этажа — платье сеньориты, наблюдавшей за их поединком. Сражайся он с кем угодно другим — хотя бы с капитаном Рамоном, — он не преминул бы выкинуть какую-нибудь эффектную галантную глупость, например, отвесить ей церемонный поклон между двумя выпадами шпаги, но сейчас об этом не стоило и думать. Дон Хоакин не рисковал даже отвести глаза от противника на пару секунд, чтобы рассмотреть лицо прекрасной феи, и видел только жемчужно-серую юбку, украшенную шитьем, и тонкие пальчики, вцепившиеся в перила балюстрады. Впрочем, живая фантазия немедленно дорисовала все остальное, и ему пришлось сделать усилие, чтобы взять себя в руки и сосредоточиться на поединке. В любую секунду могли появиться солдаты, привлеченные грохотом выстрела, а дон Хоакин жаждал расправиться с соперником самостоятельно. Но солдаты почему-то медлили, и разбойник тоже вел себя странно — вместо того чтобы поскорее покинуть особняк, пока не захлопнулась мышеловка, он продолжал сосредоточенно фехтовать с доном Хоакином, то и дело отрывая взгляд от его лица, чтобы бросить его на входную дверь. В левой руке он держал пистолет, который теперь был нацелен куда-то за спину дона Хоакина — очевидно, на капитана Рамона, потому что команды солдатам дон Хоакин так от него и не услышал. Под напором атак дона Хоакина он постепенно отступал вглубь зала, и они были уже почти под галереей, когда вдруг безупречный рисунок боя оказался нарушен. Под ноги разбойнику попалась складка ковра, он споткнулся и полетел на пол спиной вперед. Короткий женский вскрик прорезал тишину, сменившую звон клинков. Дон Хоакин шагнул назад и опустил шпагу, ожидая, пока противник поднимется на ноги, чтобы продолжить бой. За его спиной капитан Рамон коротко и очень экспрессивно отозвался о его умственных способностях и возвысил голос, призывая на помощь солдат. Сеньор Зорро в падении успел отставить руку со шпагой в сторону, так что клинок оказался параллелен полу, и, перекувырнувшись через голову, вскочил на ноги. На мгновение его глаза за маской встретились с глазами дона Хоакина, и в них мелькнула признательность. А в следующий момент он стоял на подоконнике одного из окон и распахивал ставни. С веранды донесся топот солдат, и через несколько секунд они ворвались в зал, но разбойника в нем уже не было. Капитан Рамон зло выругался, не стесняясь присутствия сеньориты. — Дон Хоакин!.. Какого дьявола... По вашей вине этот негодяй снова ушел от нас! Дон Хоакин положил шпагу капитана на стол, забрал с подоконника собственную и застегнул портупею на талии. — Мне очень жаль, капитан Рамон, — примирительно произнес он, не покривив душой. Ему действительно было жаль — поединок с разбойником закончился вничью, он так и не смог взять реванша за то обидное поражение в Сан-Габриэль. Но что он мог поделать? — Жаль? Жаль?! Проклятие! Вы дали ему уйти! Возможно, вы тоже заодно с этим бандитом, дон Хоакин?! Вы опустили шпагу и преспокойно отошли в сторонку как раз в тот момент, когда могли покончить с ним раз и навсегда! Дон Хоакин с интересом уставился на капитана Рамона. — Простите, я не вполне вас понял, сеньор капитан. Вы хотите сказать, что, по вашему мнению, мне следовало ударить упавшего противника? Несколько секунд капитан Рамон смотрел ему в глаза, не в силах вымолвить ни слова. — Я совсем забыл, дон Хоакин, — устало произнес он наконец другим, куда более спокойным тоном. — Совсем забыл, что вы человек не военный. Для вас все это игра, светская забава. Вы никак не можете осознать, что здесь действуют другие правила. Вы имеете дело с бандитом, дон Хоакин. Никакие законы чести к нему не применимы. — Откуда вам знать, что такое законы чести, капитан? — раздался ледяной голос с галереи, и сеньорита, развернувшись, скрылась в глубине дома, прежде чем дон Хоакин успел обернуться и увидеть наконец ее лицо. Он тяжело вздохнул, прошел к окну, за которым исчез разбойник, и выглянул наружу. Там никого не было, ни разбойника, ни солдат, а на аккуратно подстриженной зеленой лужайке виднелись рытвины от мощных копыт. Дон Хоакин вспомнил рослого вороного жеребца сеньора Зорро и покачал головой. Даже если они пустятся в погоню прямо сейчас, никаких шансов догнать этого великолепного скакуна у них нет. — Насколько я понимаю, — протянул он, — без ордера, подписанного его превосходительством, арест дона Карлоса становится невозможным. Капитан Рамон наградил его тяжелым взглядом и подошел к столу, чтобы забрать свою шпагу. — Да. На этот раз победа осталась за бандитом и его покровителем. Но не спешите радоваться, дон Карлос, — обратился он к хозяину дома, — ваш приятель разбойник оказал вам медвежью услугу. Если раньше кто-то мог сомневаться в том, что вы действуете заодно с этим мерзавцем, то теперь всякие сомнения отпали. Вы сами вырыли себе могилу, дон Карлос, и сами улеглись в нее! Он сделал знак солдатам следовать за собой и, не прощаясь, вышел наружу. Дон Хоакин немного помедлил, прежде чем покинуть дом. — Дон Карлос, если я не ошибаюсь, визит разбойника стал для вас сюрпризом? — негромко спросил он. Престарелый дон устало покачал головой. — Я не знаю его и не желаю знать. Пулидо никогда не имели дела с бандитами и ворами. Все, что сказал капитан Рамон, — ложь. Я не знаю, как этот человек оказался здесь и почему решил помешать моему аресту. И я прошу простить меня, сеньор, но я хотел бы остаться один. Я благодарен вам за то, что вы заступились за мою жену и дочь, но... Слова «но я не хочу вас видеть в своем доме» повисли в воздухе, оставшись недосказанными. Впрочем, дон Хоакин всегда был понятливым молодым человеком. — Да, разумеется. Прошу прощения, дон Карлос. С вашего позволения... Он отвесил учтивый поклон и последовал за капитаном Рамоном. Ему было о чем подумать. Он разбирался в людях ровно настолько, чтобы видеть, что старый дон Карлос испытывает естественную для порядочного человека брезгливость к уголовному элементу. Вне зависимости от справедливости всех прочих обвинений — относительно участия в заговоре и подготовки мятежа, например, — можно было с уверенностью сказать, что никакой связи с сеньором Зорро он не поддерживал. Но у дона Хоакина были свои догадки о том, почему разбойник с риском для собственной жизни вмешался в арест дона Карлоса Пулидо. Конечно же, будучи благородным кабальеро, сеньор Зорро не мог не проявлять галантности в общении с дамой, тем более, столь юной и прекрасной, как несравненная сеньорита Лолита Пулидо. Но дон Хоакин, человек опытный и искушенный в нравах света, подозревал, что дело здесь не в одной только галантности. Он вспомнил низкий, почтительный поклон сеньора Зорро, вспомнил испуганный вскрик сеньориты при его падении — и вспомнил кое-что еще. Во время поединка с разбойником его разум, полностью сосредоточенный на схватке, машинально отмечал все детали обстановки, и теперь он прикрыл глаза, позволяя увиденному всплыть в памяти. У подножия одной из колонн, поддерживающих галерею второго этажа, на ковре белело небольшое пятнышко, которое вполне могло быть клочком бумаги, упавшим — или брошенным — с галереи. Оно маячило на краю поля зрения, когда дон Хоакин теснил своего противника к галерее; его не было там, когда сеньор Зорро стоял на подоконнике, распахивая оконные ставни. Дон Хоакин потрясенно покачал головой. Он не видел, как сеньор Зорро поднимал послание — если это было послание, — но, вне всякого сомнения, он сделал это в тот момент, когда вскакивал на ноги после падения. А значит, падение было, по всей видимости, не случайным: сеньор Зорро намеренно позволил противнику оттеснить себя к галерее и намеренно споткнулся, чтобы иметь возможность, не привлекая внимания, подобрать брошенную ему записку. Сумасшедший, безумный риск — но разве сам дон Хоакин поступил бы иначе на его месте? Он печально вздохнул. Все-таки судьба была ужасно несправедливой штукой. Даже одержи он верх над разбойником на глазах у прекрасной сеньориты, это не принесло бы ему ее благосклонности, а лишь заставило бы ненавидеть его еще больше.