Свирепство и блуд

Покосившийся люминесцентный светильник, освещающий улицу перед автомастерской, напористо высвечивал раскрошившийся бетон, в ноздреватых щелях которого скучающе валялись замусоленные химозные отходы и изжеванные, подмоклые на краях и жилисто выплеванные на обедах сигаретные окурки. С характерным стучащим звуком выезжающих колёсиков Драко выкатился из-под кузова «Шевролет» на осыпающейся ложементе и, внимательно осмотрев подкапотное пространство, стянул рабочие перчатки. С теплой клейкостью поношенных ботинок о эпоксидный пол в воздухе сочилась чавкающая липкость сдираемых с липучек навязчивых и жужжащих мух. Схаркивая повременно зеленоватую мокроту, Салем Крессел жевотно ковырялся тоненькой соломкой в щербатых зубах, при этом умудряясь не только с дородной вальяжностью нравоучить мужчину уму-разуму, но и не без обхаживающего раболепствования прославлять его нелихие, на скромный взгляд Салема, преуспевания и заслуги. Часто бывало, что Салем, пребывая в крайне воспаленном настроение, приставал с придирчивыми вопросами к работникам автомастерской, пока те не отгоняли его тряпками или ноукатирующими вопросами о салемовой матери. Вот и теперь Крессел пытливо разглядывал накренившийся затылок Малфоя, затем небезынтересно подтянув на колени дракову книгу, осторожно сложенную под стулом. — Чего читаем? — Салем раскрыл “Илиаду” на загнутой странице и принялся, откашлявшись, читать. “Пусть же меня удовольствуют новою мздою ахейцы, Столько же приятную сердцу, достоинством равную первой. Если ж откажут, предстану я сам из кущи исторгну Или твою иль Аяксову мзду, или мзду Одиссея; Сам я исторгну и горе тому, пред кого я предстану!...” Затем он перескочил со строчки, видимо, сбившись, и прогремел, восторгом опаляясь: “Шествуй и к нам Аполлона умилостивь жертвой священной!” — Матерь божья, что за чушь собачью молодёжь расчиталась. Ты что-то понимаешь на этом иудейском? На его слова Драко только рассмеялся. — Понял, понял, — злобно-насмешливо покачал головой старик. — Ты перед дамами так петушишься, норовистая ты голова. Дак тебе, сынок, увертывания и не к фигуре-то совсем, знаешь ли, оборотистый, осанистый ты весь, нечего тебе перед юбочками так ухищряться, интеллигента из себя корчить недоношенного, капризули сами налетят, ты подожди капельку. — Вздор несешь, Салем, — терпеливо отозвался Драко и повернулся к нему лицом. — Я переехал в этот город не кобельничать. — Зря. — лениво протянул тот, — Девчонки у нас сочные. — Успел заметить. — И кого ты там заметил? — полюбопытствовал высунувшийся из-под грузовика Теодор Нотт, чье выбритое лицо и волосы, цвета мокрого дерева, старательно были вымазаны жирным моторным маслом и вонючей смазкой. — Не узнавал имен. — ответил Драко. В его прямолинейной манере говорить замысловато читалась холодная сдержанность классических манер и неприступная взыскательность, кое непримиримо представляла противоположность педантично выстроенному, однако, и дающему в некоторых местах сколы, добродушному образу. — Значит не одна? — зубастно поддакнул Салем, воровато присвистнув. — Учись у старших, сына, Драко только появился — уже бабенок невпроворот. Не то что твоя упёртая кобыла, никому давно не всравшая, если будет честны. Драко передернуло от скудности убогого, непритязательного говора маломочного старикашки. То ли засунуть ему кастет по самую глотку, да так, чтобы кишки поскручивались, то ли расхохотаться от его жалкого интеллекта, разраничивавшего микроскопическими извилинами женщин смехотворных, на потешение публике — нетребовательных, низких, ничтожных — и дам, собственно говоря, недурных, однако, с необходимой, но и язвительной при том ремаркой, компаньонок игрушечных, в численности сдержанных и весьма тонких: на пососать и разорвать. — Нихера не работает, развалюха ни в какую не заводится, — Теодор вытер грязновато-желтым полотенцем лицо, с которого обильно стекал склизкий пот, и усилием стянул через голову провонявшую белую майку. Расстегнув сноровисто пряжку бежевого ремня, он застонал и устало повалился на скрипучий диван, поймав дрожащими пальцами холодную бутылку, вынутую Драко из низкого холодильника. Тоненькое шипение срываемой крышки свежевато наполнило мастерскую, а запах охлаждённого хмельного пива разгулялся и по чужим носам. Драко примостился со своим сочным пивом неподалёку, раздвинув по-хозяйски колени. Салем по-прежнему вяло валялся на качающемся ложементе. — Допью и посмотрю, что там можно реанимировать. — Драко провёл кончиком бутылки в воздухе, качнув о ее зеленоватые стенки густой жидкостью. — Посмотри, но не думаю, что что-то выйдет. Вообще. — Давай, расскажи нам, как дела у твоей подружки. — продолжил выканючивать секреты Крессел. — Никак. — резковато отозвался Тео и поджал хмуро губы. — Кто твоя подружка? — равнодушно спросил Драко, уже стоя перед дымящимся кузовом фермерского грузовика. — Её-то ты точно не заприметил. Она из дома не высовывается — полная ханжа с недавнего времени, — ухмыльнулся Салем. — Но, сука, какая же языкастая. — Гермиона Грейнджер. — серьёзно ответил Тео, сведя густые брови на переносице. — Она не подружка мне, Салем выдумывает. — он неопределенно покачал ладонью перед собой, точно не зная, куда их деть. — Ага, а у меня между ногами не… Драко почувствовал, как озлобленно по его поясничным позвонкам зашелся остервенелый паук свирепости. Он выпрямился. Неспешно. Медлительно отложил гаечный ключ, крепко державший в широких сухих ладонях. Не заметил, как перестал наполнять лёгкие кислородом. Заставил себя сдержанно выдохнуть. — Мы не будем говорить о Гермионе. — раздраженно вставил Тео. Давид вцепился в него воспаленным взглядом. Нет, мы будем.