Темно-красные сигареты

      Легкий холод бьет прямо по ушам, заставляя их краснеть все больше и больше с каждой новой волной прохладного воздуха. Он прикрывает глаза, его расслабленный вид источал удовлетворение от такой замечательной погоды. Утром шел дождь, поэтому немного сыро и слякотно, но на улице остался тот туман, который окатил весь Петербург. Легкие вздыхают, заглатывая все больше холодного воздуха. Ощущение такого блаженства после помещения было равно заново родившейся жизни. Хоть во дворце также приятно прохладно, но это никак не сравнится с ощущением полной свободы после дождевой сырости. Признаться честно, такая погода больше радовала, что глаза, что тело, дурманя разум от легкого холодка, бьющему в лицо, чем жаркие летние дни, когда жилет ужасно прилипал к коже, а повсюду летали мухи и комары, полностью убивая желание работать.              Бенкендорф был трудоголиком. Погода конечно же не влияла на желание работать, но на самочувствие и расположение духа самого графа очень даже. Качество выполненной работы никогда не хромало, даже если были сомнения — все тщательно проверялось по несколько раз, прежде чем отдать полный отчет. Сад у дворца затуманен, красивые серые оттенки после дождевых капель, росы и тумана слились, заставляя покрываться мурашками все тело, а зеленые кусты с кроваво-красными розами добавляли пейзажу некой пугающей атмосферы.       В саду был только он один. В такие моменты его душа впервые за столь долгое время без бумажек искренне ощущала гармонию и спокойствие. В Петербурге такая погода вовсе не редкость, но самое удивительное, наверно, для него самого, так это то, что практически все окружающие его люди ненавидели здешний климат. Это не то, чтобы расстраивало, Александру вообще плевать кто-что там любит или нет, но сам факт того, что люди, не переносившее дождь и слякоть, оставались здесь… В этом не было никакой загадки, все хотели быть поближе к столице, ко всем шумящим мероприятиям, салонам и свежим сплетням. Вполне обычное человеческое явление. Но моментами было очень странно ощущать что-то вроде одиночества, авось да наоборот чрезмерное равнодушие. Будто он единственный, что, конечно же, не так, кто действительно ценит подобные моменты, когда вроде и не жарко, но прохладно и сыро одновременно. От такой погоды мысли и все нервные клетки приводились в порядок и покой, позволяя хотя бы на немного перестать думать. Все же, иногда желание потеряться где-нибудь в этом саду или погрузится вовсе в состояние эскапизма и больше не оглядываться назад овладевало слишком сильно.              Мужчина приоткрыл глаза и закусил нижнюю губу. Расслабился, полностью отдавая самого себя ощущениям. Уже какое-то время есть то, что гложет его изо дня в день. Каждый раз, вспоминая, брови его хмурились, а покой спадал с его век. Граф начинает жевать нижнюю губу все яростнее, стараясь заглушить это ноющее ощущение, которое било спазмами по всему его сознанию и телу. От внутренних сторон щек не осталось живого места, как и от губ — они были полностью искусаны, ведь, оставаясь наедине с собой, он часто позволял нарушать себе некоторые правила этикета, хотя это уже настолько вошло в привычку, что оставить их в покое без натиска хотя бы один день было просто невозможным. Желание постоянно рвать губы никак не утихало, нанося все больше вреда. Их ткань — безумно сухая, с заметными красными пятнами и трещинами, моментами они, губы, безумно кровоточили, стоило выйти на холодный воздух. Ощущение во рту металлического вкуса крови уже не было чем-то удивительным, скорее даже обыденным, учитывая то, что сам граф прекрасно осознавал, что иногда делает это механически. Однако, на публике Александр старался сохранять эмоциональную интеллигентность и особенно тщательно следил за собой. Чем-то ужасным это не было, но данное действо часто приравнивали к чавканью, что не есть хорошо. А такому важному, статному человеку, как Бенкендорф, нельзя допускать подобные оплошности.       Выброс из своей жизни такого ненужного мусора, как никотиновая трубка, оказалось очень странным и необычайно сложным. Всегда думалось, что в мире нет вещей, от которых он мог быть зависим, которые заставят его тосковать, каждый раз туманя мысли желанием выкурить хотя бы одну сигарету. Александр, привыкший контролировать каждый свой шаг, едва заметные привычки и каждый волосок на голове, был заметно разочарован самим собой. Такое унылое эмоциональное состояние заставляло мозг полностью погрязнуть, нет, просто утонуть в этой грязи из собственных мыслей, с каждым разом все больше и больше разрывая нервную систему на мелкие кусочки.       Такой суровый и отрезвляющий взгляд на жизнь, которому он привык следовать — что нет ничего того, что могло бы его спровоцировать или взять на слабо, мелко разрушался, невольно заставляя хмуриться. В этом то и проблема — милый и дорогой Саша всегда хотел бросить, забыть, испытать равнодушие, но на самом деле никогда не бросал и где-то в глубине души никогда не хотел бросать. Служба отечеству и царской семье, статус в обществе и такая огромная ответственность перед страной и Императором пустила неимоверно глубокие корни, которые проросли вплоть до самого ядра. Все привыкли видеть его суровым, ледяным, как самый холодный зимний день в Петербурге, немного меланхоличным, отчего страх и смертельное уважение укоренились в сердцах простых людей, отчего каждый, будь он и не знаком с Бенкендорфом лично, знал его в лицо. Лицо точно также не в прямом понимании слова, сколько в понимании под этим образ. Имя нарицательное, что произносили вместо страшилок на ночь, которые заставляли до утра дрожать и не высовываться из-под одеяла.       «Уже само ощущение контроля над всем и есть единственная привычка, над которой сам начальник жандармов и не задумывался никогда. В этом его оплошность.»       Ровно месяц назад он бросил курить.       Это было мучительно и непросто, даже сейчас, спустя какое-то количество времени, уже должно было полегчать, но ничего подобного. С каждым разом хотелось курить все сильнее и сильнее. Желание разъедало изнутри, и заниматься этим саморазрушением, по ощущениям — гораздо более разрушительным самого курения, было очень тягостно с самых первых дней. Казалось бы, просто сигареты, в обществе никем не осуждаемы и будучи даже по-эстетически модным вытаскивать небольшую металлическую флягу, в которой лежало несколько красных сигарет, вальяжно доставать перед всей публикой эту никотиновую трубочку, дым которой распространится по всем легким.       Проблемы настигают только спустя какое-то время после слишком частого использования. Это ощущение полностью прилипнет к телу и уже не будет таким приторно-прекрасным, а тем, без чего будет сложно выйти из дома. Александр курил вовсе не для удовлетворения чужих глаз, чтобы заставлять дам сладко краснеть. Изначально это было вроде мелкой забавы в промежутках между работой, даже не каждый день — может, по две сигаретки в три дня, но явно не больше. Но с каждым новым днем это стало походить на зависимость, а если сигарет и вовсе не оказывалось в момент, когда они были так нужны, то начиналась настоящая зудящая дисфория. Ощущение от вдыхающего никотина заполняло не только легкие, но и душу. Такой приятный дым, от которого сам граф почему-то не испытывал отвращения, приятно расслаблял и пропитывал каждую его частичку. Возможно, это было небольшим разнообразием, что помогало преодолевать какие-либо трудности в его жизни.       Вовсе не для удовлетворения чужих глаз, право, но, словно с каждым днем понимая, что и не для себя. Интересно, делал ли он это, когда просто хотелось отвлечься?       Курить хотелось просто безумно, голова покачивалась, а руки дрожали от избытка сигарет в последнее время. Бенкендорф безумно соскучился по запаху, который давно уже поглотил его целиком, от этого приятного ощущения и небольшого, в какой-то мере, развлечения. Проще — изголодался по состоянию стабильного внутреннего спокойствия. Если хотя бы одна сигаретная гильза с табачной отравой внутри за сутки не была скурена — можно сказать, что день прошел ужасно. Так оно и было поныне, особенно, если вспомнить, насколько он был зависим: даже если все свободное время сжигалось в топке обязанностей, он знал, что придет домой и, завалившись на кровать, обязательно вдохнет аромат этого смертоносного яда. Вот оно — лицо жандармерии, что не противится курить не то, что в помещении, а прямо в собственной постели. Ужасные побочные эффекты «идеального» человека, вот уж, но не будь это единственным способом подавлять фрустрацию, возможно, не пришлось бы лишний раз об этом беспокоиться. Никотин, поглотивший его однажды, мог бы уже давно поглотить и этот дом.       Работа и сигареты — это то, что действительно поддерживало его внутреннюю энергию и силы для борьбы с выгоранием от ощущения серой жизни, в которой ты присутствуешь ежедневно.       Ох, но это все лишь сигарета, разве она может сделать так плохо?        Месяц назад       Было почти за полночь, все ночные огни в домах давно погасли, а на улице царила смертная тишина. Наверно, единственный момент в столице, когда действительно можно ощутить покой, хотя и то –только потому, что все регулируется комендантским. Но граф, как хороший, преданный работник и идеалист, конечно же, готов остаться за рабочим столом хоть до утра, тщательно перепроверяя, не упуская ни одной детали, ненароком ошибки или недомолвки в отчетах.       В первых трех отделениях работают куча людей, которые могли бы взять на себя эту работу, но примитивная идеализация просто не допустит того, чтобы не дай бог какой-либо документ прошел мимо его глаз, тем более, если с содержанием там какая-то неразбериха. Да и атмосфера, царившая в помещении, так приятно расслабляла. Было настолько мертво, что в ушах приятно загудело от тишины. Ни на улице, ни где-то рядом ни души — один только ты и твои мысли.       Кабинет, в котором с недавних пор обосновался Бенкендорф, очень хорошо олицетворял своего нового хозяина — стены в темных коричневых оттенках, множество полок и шкафов, полностью обставленных книгами и папками. Справа от рабочего стола находилось в меру большое окно, которое чаще всего, по воле хозяина, прикрывалось шторами, чтобы лишний раз не позволять назойливому свету просочиться в помещение, ведь, временами, солнечные лучи неприятно отсвечивали на бумаги, а иногда и полностью поглощали самого Александра. Это отвлекало и мешало работать, а шеф жандармов отвлекаться не любил. Все потому, что весь его график был плотно расписан, вплоть до минуты, и тратить такое драгоценное время на то, чтобы вставать и завешивать окно, очень не хотелось. Также, иногда всегда работы нагружалось «немного» больше, чем умещалось на странице списка дел, но Бенкендорф никогда не противился, наоборот, он с удовольствием и даже с некой гордостью брался за все и выполнял в поставленные сроки.       Раз уж на него такую ношу возвел сам Император, то он должен по достоинству и беспрекословно оправдывать высочайшие ожидания.       Излишнее стремление к совершенству не мешало ему жить, с годами просто привыкаешь и времени на жалость попросту не остается. А стремление данное проецировалось даже на его рабочий стол, что поражал своей чистотой и порядком — ни одна бумажка не выбивалась из стопки, чернильница идеально чистая, будто совсем не использованная, а само рабочее пространство разделено на секции по характеру работы. Граф был излишне чистоплотен, не выносил грязь и мусор, особенно вокруг себя.              Тщательно бегая глазами по строчкам очередного отчета, моментами что-то перечеркивая и исправляя, граф, сидя в излюбленном темном кресле, также поддерживал дисциплину и в самом себе — держал идеальную осанку. Лицо оставалось равнодушным, даже если перед глазами была написана чушь или, что хуже, очередная писанина не безызвестного поэта. Ужасно хотелось курить.       Да, вернемся к курению. Уже второй час желание раздирало глотку, хоть мужчина и оставался безучастным со стороны любого, кто мог бы сейчас на него взглянуть. Единственное, что его выдавало- слабо повиснувшее в руке перо и взгляд, направленный куда-то в сторону, но это легко можно было списать на суровое обдумывание чего-то серьезного. Однако, нить изначально мысли быстро теряется, распускаясь. Не думалось ни о чем другом, кроме как о железной коробочке с красными сигаретами внутри, но влияние строгой дисциплины напоминало — отвлекаться нельзя.       Обычно процесс курения, что воспринимался почти ритуалом, растягивался шефом жандармов как-то по-особенному, чтоб каждый вдох был продуманно глубоким, и запах табака целиком окутывал его, туманя мысли и даря возможность заключить свои эмоции в тугое кольцо смирения. В такой момент ощущалось какое-то особенное единение с мыслями, налаживая гармонию между самим собой.       Это было трудно. Трудно от того, что при таком идеальном во всех отношениях Царе он с трудом справлялся с частыми неразберихами в голове. Этот момент ощущался как язва, на которую, если нажать посильнее, начинала жечь все больше. Порой Александр очень жалел, что не имеет возможности добраться, дотронуться до истинного себя, «делая уборку». Идеальный человек должен быть идеален во всем. Но, наверное, так думал только сам граф.       Пальцы начали подрагивать от полного отвлечения от работы, не в состоянии больше удержать перо. Правая рука повисла в воздухе над бумагой, отчего маленькая капля чернил скатывается с кончика и падает уродливой кляксой, заставляя резко вернуться на землю. Мышцы лица живо зашевелились, до этого ни разу не подавая признаков этой самой жизни. Придется переписывать. Разочарование ощущалось даже не из-за этой конфузии, а из-за осознания, что сам Бенкендорф не мог предугадать, отрегулировать этот момент и допустил оплошность. Ох, ну конечно же, он все перепишет. Перепишет идеально, складно и примерно, просчитав расстояние от слова до слова, перепишет больше и лучше. Однако так долго продолжать думать о пленительной сигарете было невозможным. Решив дать себе небольшой перерыв минут на десять, чтобы заодно и успокоиться, он ставит перо обратно в чернильницу, а испорченный лист бумаги кладет отдельно от всех остальных на край, чтобы позже все обязательно исправить. Изящным движением обеих рук он стягивает круглые очки, откладывает, после — устало трет глаза у переносицы, чувствуя наконец то, как истощен его организм в данный момент и как же хочется спать. Давно такого не было. Схватившись за кресло с двух сторон, он вальяжно поднимается, олицетворяя то, что даже в таких мелочах проявляется его излишняя дисциплина. Граф подходит к окну, слегка сдвигая шторы в сторону и наблюдая абсолютно пустые тропы сада, откуда вместо угнетающего солнца комнату постепенно освещали лунные просветы.       Бенкендорф прикрывает потяжелевшие веки, под которыми уже успели образоваться синие мешки. Он облокачивается левым плечом о стену подле окна, позволяя себе наконец расслабиться. Не прошло и минуты, как его руки тянутся к небольшому кармашку, расположенному внутри форменного мундира. Его худощавые пальцы обхватывают металлическую футляру с какой-то красивой надписью, кажется, на английском. Он бегло глядит по сторонам, будто сам себя убеждает, что рядом точно никого нет, и достает первую попавшуюся сигарету, тут же поднося к губам. Неожиданно вспоминает, что не клал спички в карманы, что заставило на долю секунды раздраженно нахмуриться, но, к счастью, находятся они где-то в глубинах ящиков рабочего стола. Возвратившись на место у окна, Граф легким движением руки воспламеняет спичку и подносит к кончику сигареты. Наконец-то он снова чувствует себя в какой-то мере уравновешенным, ощущает, как почти божественное тепло расходится по телу. Глубокий вдох и никотин заполняет легкие до самого края. В моменте стало до стыдливого хорошо.       Да, это всего лишь сигарета, но она сделает его счастливым.       Такое удовольствие не доставит ни один наркотик в мире, хотя сам Бенкендорф никогда подобным не баловался, но почему-то все равно был уверен, что это именно так. Делая очередную затяжку, он оттягивает сигарету ото рта и выдыхает густой дым. Это заставляло успокоится и в момент он действительно подумал, что все в его жизни не так уж и плохо. Не мозолили глаза больше никакие бумаги, государственно важные дела и все эти высасывающие энергию дела — только он и эта металлическая коробочка с «золотом» в ней.       Сигарета сотлела почти больше половины, и вся комната вмиг наполнилась ароматом никотина, абсолютно каждый микроорганизм был в такой, на ощупь не представленной, но поглощающей смоляной субстанции. Это определенно то, чего он так долго желал. Взглянув вновь на рабочий стол с ждущими его обязанностями, понимает, что он в очередной раз позволяет себе чрезмерно много, куря прям здесь, в голове в сотый раз проносится, наконец подтверждается мысль о том, что как работа, так и курение — это абсолютно две разные страсти, которые нельзя, невозможно совмещать. Представить себе сложно и, чего уж там, стыдно, чтобы он позволял себе делать работу спустя рукава, одновременно с этим поддаваясь своей маленькой страсти. Нет, эта картина совсем не укладывалась в голове. Все-таки это две совсем разные отдушины, которые требуют разного рода провождения и времени. Совмещение грозило бы не только лишь одним испорченным чернилами листом, возможно, тогда бы его и вовсе пришлось бы отправить на пенсию. Да и, если не утрировать настолько, то совмещение не давало бы возможности как сконцентрировано работать, так и наслаждаться сигаретами. Время в пустую. Именно поэтому для графа было так важно давать и тому, и другому частичку самого себя, не отвлекаясь на другое. Только если, разбираясь со всей государственной деятельностью, Бенкендорф полностью «изолировал» себя от внешнего, живого мира, то, куря, мозгу наоборот хотелось отдохнуть, дать волю сердцу.       Из потока нескончаемых рассуждений, эпитетов и сравнений выбили чьи-то шаги, которые, по наблюдениям самого графа, насчитывали неприятеля где-то в метре от двери, подходя все ближе с каждым шагом. Раздражение прокатилось неожиданной волной, ведь такой важный ритуал придется досрочно завершить и натянуть маску мертвецкого покоя обратно. Все уже давно должны были разбежаться по домам, никого в отделе в принципе быть не должно, только если это не…       В дверь очень деликатно стучат, а секундами после она медленно отворяется. На пороге стоял мужчина средних лет в очень приметной и говорящей цветной форме — она говорила только о том, что он явился лично по приказанию Царя.       Посланник кланяется механически, идеально отрепетировано. Единственное, на его лице отображается хмурость, похожая на отвращение от едкого запаха в кабинете, но он все равно ничего не скажет и даже не сделает наставление. Не того уровня чин, не давали лишнего слова старшим вставлять, а значит — стерпит.       — Александр Христофорович, — На одном дыхании выпаливает ночной гость, глядя куда-то сквозь графа, — Его Императорское Величество желает видеть вас. Сейчас.       Прямо сейчас сам Бенкендорф, что ровно мгновение назад находился в подобии прострации, резко «выздоровел», проснулся и посерьезнел, ведь Император никогда не тревожил его по пустякам. Сделав последнюю, самую тяжелую затяжку, мужчина подходит к столу, где среди осторожно разложенных стопок спрятана пепельница, в которой методично тушит остатки сигареты, наблюдая за тем, как ошметки сотлевшей трубки разлетаются по сторонам, а неприятный для других аромат ощущается особенно остро. Посланник, стоявший рядом, искоса поглядывает на него, чуть щурясь. Видимо запах сигарет ему совсем уж не угодил, раз уж в его глазах метнула нотка презрения.       Но он продолжал молча стоять на месте, ожидая ответа, и только из уважения граф коротко качнул головой, как-бы говоря о том, что обязательно будет. Тот же, несмотря на явно оскорбленные чувства из-за такого безразличия, еще раз уважительно поклонился и спешно покинул кабинет от греха подальше. Он явно ожидал хотя бы слово «хорошо», пусть такое же холодное и отстраненное, короткое, но тишина и почти игнорирование могло разозлить любого, что за унижение! Это забавно. Как оказалось, не зря поговаривали о графе, что он тверд и непроницаем, как камень, организован вплоть до каждой складки на одежде. Очень часто люди воспринимали его холод за неуважение, а может они были и правы.       Граф вздыхает, вслушиваясь в отдаляющиеся быстрые и тяжелые шаги. Пора. Нельзя было заставлять Императора долго ждать.       Длинные и темные коридоры дворца в ночное время ощущались совсем иначе, разнося каждый шорох эхом. Даже сейчас, когда ситуация, по всей видимости, была срочной, раз уж он потребовался в такое время, Бенкендорф шел не спеша, с ужасным спокойствием и идеальной осанкой, отчего даже стены глядели на него со страхом. Глаза же обводят высокие расписные потолки, дорогие вазы с пышными цветами и темно красные ковровые дорожки с золотой тесниной, как меж делом в голове проскальзывает мысль о том, что именно сейчас — при такой ясной луне — дворец выглядит еще красивее и статнее. Власть, величие и богатство прямо исходили от этих стен, каждый раз увлекая скучающий взгляд. И только подходя к императорскому кабинету, Бенкендорф про себя подметил, что у массивных дубовых дверей не было ни души, когда обычно стоял минимум один вооруженный стражник. Это наводит на некоторые мысли, ведь даже ночью в целях безопасности, кто-то должен был следить за безопасностью и благополучием монарха. Вероятно, сам монарх велел охране оставить его совсем одного, только понимание причины такого поистине безрассудного поступка было трудно. Не Николай Павлович же так боялся повторения восстания двадцать пятого, что еще долгое время предпринимал все возможные способы себя обезопасить? Да, совсем на него не похоже — на такого ответственного человека, который боится лишний раз лечь спать, не проверив, есть ли под кроватью ружье. Впрочем, это лишь слух.       Два коротких, но ощутимых и громких стука, как-бы говоря, что Александр уже прибыл, после чего следует отворение двери и короткое извинение за беспокойство. Первым же делом взор падает на неожиданно ослепительную темноту — канделябры и свечи стояли без дела. Граф, чувствуя себя единственным, кто действительно беспокоится об условиях, в которых пребывает Царь, хочет дать ему упрекающий комментарий. Не может. Сидеть без света, тем более за работой ужасно плохо для глаз, и в будущем, если будет так продолжаться, от прежнего зрения не останется и следа.       Однако, кабинет Его Величества отличался от его собственного неописуемой шикарности, такое красивое расположение вещей и их качество, наверно, мог позволить себе только сам Царь. Неописуемой красоты предметы интерьера, это богатство и драгоценности, которые украшали помещение, сразу давали понять, что человек, которому принадлежит этот кабинет, также отличается отменным вкусом.       Сразу же медные глаза Бенкендорфа метнулись на какой-то мало заметный источник света, который исходил из глубины комнаты. За столом сидел сам Николай — точно такой же идеальный дисциплинированный человек, сохраняющий свою статность даже без взора чужих глаз, но… По нему было хорошо заметно, насколько он устал. К сожалению, сам шеф жандармов не осведомлен сколько Император спал в последнее время, если вообще спал. Сколько раз за день он бы его не видел, ночью они встречались крайне редко, да и только — всегда лишь по неприятным причинам. Глаза его ощущались полностью потухшими, а под ними можно было заметить ярко выраженные синяки, которые, однако, как посчитал сам граф, очень шли его аристократичным чертам лица. Скулы будто впали еще больше, подчеркивая худощавость лица.       Его длинные изящные пальцы держали перо, аккуратно выводя слова на бумаге, а небольшой по размерам канделябр стоял почти перед его лицом, освещая лишь некоторое пространство вокруг. Как вообще этот человек что-то видел и понимал? Можно было зажечь хотя бы еще пару лишних свеч и не мучить свои дорогие глаза.       Направляясь прямо к рабочему столу, за которым и сидел Николай, Бенкендорф на долю секунды приостанавливается и несильно, но с уважением, кланяется. Теперь уже и некоторые черты лица графа были обволочены этим мягким светом, исходящим от свеч, давая рассмотреть Императору подчиненного чуть лучше. Нежно-голубые глаза самодержца заметно оживились, рассматривая его, после чего Николай ставит перо в обратно чернильницу, а уже законченную работу отправляет в сторону к другим документам.       — Вы хотели меня видеть? — первым начинает Бенкендорф слегка хриплым голосом от только что скуренной сигареты. Стальные глаза Александра, похожие на морской камень, чуть заискрились от света, падающего на его лицо, что сделало такой твердый взгляд менее суровым. Наблюдая из-под ресниц, как Император откидывается на спинку кресла, чуть разминая шею, у графа в голове точно пронеслась мысль о том, как сильно ему бы хотелось взять все императорские дела в свои руки, не боясь еще более тяжелой нагрузки, и выполнить их в самом лучшем виде. Чтобы тот наконец выспался впервые за столько дней, чтобы его глаза невероятной красоты, словно самое ясное небо, снова покрылись пятнами ярко-нежных бликов. Не жалея ни себя, ни своего состояния, лишь бы его император не старел у всех на глазах так стремительно. Теперь уже глаза царя были полуприкрыты, возможно, он бы прямо сейчас и уснул. Ел ли он сегодня вообще? Дал себе хоть несколько часов перерыва? Всего этого сам Бенкендорф не знал и стал ощущать едкую вину, подкрадывающуюся к груди, хотя они и были идентичны в этом вопросе. Но себя ему не жаль, это его работа, а Николаю так поступать не следует ни в коем случае. Впредь он обещает себе постараться все и без того свободное время посвящать Его Царскому Величеству.       — Да, Александр Христофорович извините за позднее приглашение, — Проговорил Император, потирая глаза. Его голос был таким измученным и тихим, отчего граф почувствовал подобие жалости. И хотя сам он никогда не испытывал это чувство или то же сострадания к другим людям, их работе, но именно сейчас его сердце все чаще и чаще билось, сжимаясь от нагнетающих мыслей, зреющих в сознании. Руки сзади сильнее сжались почти до белых костяшек, выдавая его нервность. Прямо сейчас генерал хотел Царя обнять. Ужасно неправильные мысли, не вписывающиеся в их статусы, этикет и отношения, но он чувствовал, что в такие моменты Императору не хватает именно такой теплой поддержки рядом с собой. Желание стать именно той самой поддержкой для него, именно тем человеком, на которого монарх мог бы опереться, рассказывая абсолютно все, билось внутри адской метелью.       Он бы хотел стать полностью его.       Остерегаясь порочностью собственных мыслей, Бенкендорф напрягся от собственной растерянности и такого неясного поведения, от которых кровь в венах бурлила и стыла одновременно. Находясь в постоянном состоянии депривации и недовольством своих действий, он полностью поглотил себя этим саморазрушением, добивая оставшиеся капли контроля в своем теле. Глядя своим твердым, как руины взглядом, Александр скользит по чужому худому лицу, понимая, что в ином случае такое действо могли расценить за неуважение, он распускает руки. Смелее подходит ближе, обогнув и встав позади государя. Гашетка приводит в действие спусковой механизм, позволяет осторожно, смело, дотронуться до свободной от одежды части шеи Николая, забираясь под высокий ворот мундира. Пальцы второй руки гладят следом и Бенкендорф нежными, несвойственными себе, движениями разминает чужие крепкие мышцы. Было ощутимо, насколько те напряжены и сжаты. Большим пальцем Александр надавливает на точку прямо посередине затылка вращающими движениями, отчего чужая шея покрывается ощутимыми мурашками.       Мужчина замечает, как глаза Романова прикрываются в блаженстве, а лицо выражает бесконечную благодарность. Николай вовсе не противится, нет, его наоборот радует такой приятный жест со стороны подчиненного, и он стягивает маску хладнокровного правителя, расслабляясь и тая, позволяя прикасаться к себе так, массажируя и надавливая на каждую точку. Граф же испытывает облегчение, от того, что Император не противится, позволяет учудить что-то подобное, что при других обстоятельствах могло вызвать разжалование его из генералов. Переходя от шеи к плечам, движения становились увереннее и внимательнее, строго следя за реакциями тела Николая. Кто бы мог подумать, что такой отстраненный и противник любых касаний, даже рукопожатия, человек обладает такими навыками, как массаж… Причем делал он его очень хорошо — по лицу Царя можно было понять, как ему нравится все то, что делает фаворит.       Сам Бенкендорф сейчас безумно сосредоточен на деле, которое сам на себя возложил, стараясь угодить Его Величеству и хоть немного облегчить его бремя. Атмосфера в кабинете, где из источников света были лишь пара свеч и луна за большими окнами, а из людей — лишь они двое, создавалась слишком интимная даже для самого графа. Внешне он оставался невозмутим, но внутри ураган все усиливался, а сердце колотилось, как у юноши, что впервые позвал даму на танец. Именно сейчас Александр слышал в этой оглушительной тишине слышал его биение, чувствуя его каждым кончиком пальца, и все это время он очень надеялся, что сам царь его не слышит. От такого позора ему не отмыться. Ненароком Бенкендорф, немного приклонивши голову, замечает, как уголки губ Романова начинают медленно подниматься, что безумно льстит. С этого момента шеф жандармов очень ясно понимает, как сильно зависим от царской милости.              Тонкая ладонь Николая тянется назад, к руке самого графа, и мягко ложится поверх. Контраст его горячей сухой кожи с холодной и грубой подчиненного выбивает из головы любые другие мысли, вызывая у обоих мурашки, заставляя Бенкендорфа дышать еще чаще прикусывать язык, чтобы прямо сейчас у него ничего не вывалилась изо рта. Но Царь не остановился, он медленным и ловким движением руки приостановил все его действия, обхватывая своей пылающей ладонью кисть Александра.       Именно в этот момент у такого холодного человека во всех смыслах этого слова сердце замерло, он просто перестал дышать, а глаза вцепились в монарха, цепко наблюдая за последующими его действиями.       Николай медленными и такими томными движениями начал поглаживать тыльную сторону ладони Александра, заставляя графа наконец глубоко вздохнуть. Ниточки губ медленно начали приоткрываться от чрезмерной настойчивости Его Величества. Дыхание царя так опаляло руку, заставляя чуть ли не содрогаться, не смотря на все попытки мужчины сохранять трезвость головы и ровный вид. Но резко поднесенная кисть к Царским губам и нежный поцелуй его теплых, недоступных губ заставили Бенкендорфа растаять и застыть в ступоре на месте. Глаза Романова закрылись в порыве нежности, благословляя поцелуем то, что в моменте излечило его от всех бренностей этого мира. Но то, чем это было по факту — неправильно, осуждаемо и непозволительно, ужасно волнительно тем не менее. В центре познания самого Александра крутились не вещи и процессы как таковые, как сами чувства и эмоции, вложенные в этот жест, особенно если учитывать то, что большую часть жизни он испытывал лишь абстракции и умозрительные схемы, которые прокручивал в голове по несколько раз, откидывая все эти «возвышенные чувства» подальше. Разумная, нравственная и справедливая жизнь — это и есть счастливая жизнь, дающая безмятежность духа и здоровье тела, коих сам Бенкендорф старался так избегать.       Отсутствие страдания — это и есть удовольствие, но такие люди как граф, как сам император вовсе и не ищут лёгких путей. Страдание как часть смысла существования каждого из них, испытания, которые они должны прожить, как часть существования и реализации собственной значимости дают таким людям чувство истомы, ненадолго удерживая задатки фрустрации. Император приоткрывает глаза, наблюдая за реакцией Александра и ухмыляясь от собственных действий. Александр молчит, попросту не зная, что ответить, когда чувство тревоги медленно заменяло приятное волнение. Про себя вдруг подумал, что слишком много себе позволил, переступая столь ясно прочерченную линию их отношений.       — Граф, вы мой спаситель, — Ненароком мотнув головой, первым нарушает тишину Романов, — Я впервые чувствую себя таким живым за последнее время, — Еле слышно продолжает, и Бенкендорф может сказать, что он обескуражен. По всей видимости, они оба решили этой ночью позволить себе столь за грань выходящие вещи. Никто не узнает, не сможет упрекнуть. Определенно и в одно мгновение граф действительно бы раскраснелся, как влюбленная дама.       — Вы выглядели уставшим, — Начал было наконец для себя мужчина. Он действительно пытался вернуть своему голосу леденящую сталь и уверенность, — Но, mon empereur, почему вы работаете в такой темноте?       После своего вопроса граф отнимает свои руки с царских плеч и его ладоней в частности, во взгляде неожиданно сквозит воспитательской заботой. Николай чуть отодвигает стул, на котором сидел, отчего самому шефу пришлось последовать траектории и сделать шаг в сторону, после чего Император поднимается, негласно демонстрируя свое превосходство и идеальную осанку, и немного разминается, пощелкивая костяшки пальцев. Романов неспешный, элегантный, и также элегантно он поворачивается лицом к Александру, облокачиваясь на край своего стола. Проницательный взгляд устремлен в сторону окна, что-то бесстрастно рассматривая.       — Александр Христофорович, вы когда-нибудь ощущали себя частью… Акциденции? — Стараясь перевести тему, начал Николай.       — «Акциденции»?       — Именно, — Эмоции на его лице сменяются и теперь светлые глаза Царя вновь обращены на подчиненного, — Впервые данный термин упоминает Аристотель в своей «Метафизике», «accidentia» — термин, обозначающий что-то случайное, почти всегда несущественное свойство вещи, в некоторых случаях преходящее. Впервые услышав об этом термине от учителя, я совсем не понял, что до меня хотят донести ни с первого, ни со второго раза. И я хочу этим сказать, что, — Император позволил себе расслабить руки, опираясь с обеих сторон о рабочий стол, — Вот вы, Вы когда-нибудь смотрели на себя как на что-то незначимое? То есть, словно Вы — определенная жертва событий, которая вроде как важна, но при этом пресна и несуразна?       Бенкендорф задумался. С чего бы вдруг монарх заговорил о философии и, при том, на провокационные темы? Чувствовал ли он себя когда-нибудь совсем незначимым? Впервые за такое долгое время он действительно не знал правильного, емкого ответа. Александр был эталоном генеральской мужественности, воплощением всего самого справедливого, строгого и организованного, он занимает высокую должность, близок к царской семье, красив и богат. Но имел ли он такую значимость в этом мире? Все те привилегии, которыми он обладает, действительно всего-то внешняя оболочка, последствия его выборов и острого ума, но даже если поразмышлять, то все люди в какой-то мере имеют свою собственную роль в этой жизни.       Жизни, которая не располагает определенной значимостью, собственную «акциденцию».       — Но ведь все мы в какой-то мере незначимы, — Так и ответил Александр, — То, что мы появились на этот свет, уже некая категория случайности, но ведь нельзя сказать, что весь мир в целом не имеет значимости или же вовсе всего лишь отрезок случайной последовательности событий. Бог наполнил Целое, создав в нем непрерывное становление, Ваше Величество. Если вы таким образом задумывайтесь о собственной важности, то, — Граф остановился, прокручивая все то, что вертелось у него на языке прямо сейчас. Полная неразбериха и каша, — Подумайте над тем, что все мы мелкие люди, и у нас мелкие мысли, которые мы обдумываем и смешиваем каждый день беспрерывно. Не все, что полезно, вместе с тем и прекрасно, и наоборот.       Романов выглядел обескураженно, явно не ожидая столь красивых речей от подчиненного, что всегда отличался не многословием. Сколько же он упустил, не предпринимая попыток с ним поговорить раньше…       — Вы пытаетесь меня утешить? — Звучит короткий смешок, кажется настроение Царя чуть приподнялось, что не могло не радовать, — Тем не менее, вы в какой-то мере правы, но не ответили на мой основной вопрос.        Голос Николая стал тверже стали, но при этом сталь не отразилось в его взгляде. В них по-прежнему блестела красота отражающегося пламени свечи и нежность. В который раз хочется подметить, насколько щедро Бог наградил его такой аристократической внешностью, но с тем же хотел изначально оставить всю эту красоту за спиной его старших братьев.       — Вы чувствуете себя ненужным?       — Пока я подле вас меня ничего не гложет.       Ответ удивил столько Императора, сколько самого Бенкендорфа, который, вопреки приличиям и этикету, сказал правду. Он сдает позиции, стареет, раз все чаще хочет открыть свое сердце, дать дотронуться до души, и быть услышанным Царем. Сказать правду, а не глупую, ожидаемую лесть.       Шеф жандармов выполнял свои обязанности исправно, механически, будто он и не человек вовсе, хоть с полностью загруженным графиком, который истощал его, но в этом то и было дело. Этим же он ощущал собственную нужность и значимость, он выполнял одну из важнейших задач в своей жизни, если и вовсе не главную. Служение царской семье, Императору лично являлось главным апогеем и смыслом его существования. Он — само воплощение трудолюбия, граф ненавидел все эти антимонии. Всей своей аутентичностью за столько лет службы он давно доказал, что никто не в силах заменить его, выдержать то, что обычного человека сводит в могилу. В этом то и заключается его суть, которая полностью сопоставлена акциденции.       Однако милый Саша совсем не понимал, что стремление избежать ошибки ведет к самой ошибке.       Слова графа ощущались уколом шпаги в самое сердце Николая, поражая его нечеловеческой верностью. Неловкая тишина, последовавшая после этих слов, заставила его самого немного смущенно и задумчиво отвести взгляд в пол, чтобы дать себе минуту на раздумья.              По истечении минуты, что ощущалась вечностью, выпрямляется и поднимает голову. В свете луны Его Величество был еще краше, чем при свете тысячи свечей или слепящего солнца. Бенкендорф подмечает, что даже самая дешевая рабочая одежда не сможет скрыть его величавость и красоту. Выше графа он может сантиметров на пятнадцать уж точно, если не больше.       Тень, падающая на чужое лицо, отдельно подчеркивала скулы, делая его все более похожим на что-то неземное и прекрасное.       Почему-то именно этой ночью Бенкендорф был особенно зачарован Императором, подмечая его невероятную красоту раз за разом.       Николай же вполоборота тянется обратно к столу и, чуть нагнувшись, он тушит единственный источник света — три длинных свечи в канделябре. Легкий дымок от фитильков пополз кверху, напоминая графу дым, исходящий от тлеющей сигареты. Стало еще темнее, одна только луна мягко освещала их силуэты. Рассмотреть хоть что-то было конкретное было тяжело, но с тем же атмосфера казалась безумно чарующей. Будто эта темнота — одеяло, в котором можно спрятаться от нежелательных свидетелей происходящего в виде вещей вокруг.       Царь вернулся в прежнее положение, какое-то время давая глазам привыкнуть к темноте, а после про себя подмечая свое превосходство в росте. Они находись буквально в двух шагах друг от друга, а лицо Бенкендорфа было все столь же твердым, непроницательным, в то время как сам Романов смотрел с какой-то нежностью. Окутывал, заставлял теряться. Но долго это не продлилось — Император за секунду преодолел это несуразное расстояние, почти вплотную приближаясь в графу. Тот даже не вздрогнул и глаза его не метались, хотя где-то в глубине себя он немного смутился. И стараясь не дать этому смущению вылезти на поверхность от физического ощущения, что его разглядывают, опустил взгляд в пол. Слышится шорох, и Николай как бы невзначай снимает светлую перчатку с левой руки, что добавило еще большего интима к этой обстановке. Данный жест был очень личным. Тепло чужой ладони почти обжигает скулу Александра, аккуратным движением большого пальца поглаживая его сухую кожу. Грудь пронзила тысяча иголок, сбивая дыхание и заставляя руки за спиной сильнее сжаться, но взгляда он все также не поднимал, боялся, что тот выдаст его с потрохами, опозорит. Николай же наклоняется к его шее, дыханием касаясь сонной артерии и прикрывая глаза.       Сердце забилось чаще, кажется, у обоих.       Они оба словно молодые мальчишки, которые впервые познали любовь и изучали друг друга. Царь вдыхает аромат, исходящий от графа. Он был странный, неоднородный — с одной стороны это что-то очень приятное, отдающее одеколоном, с другой это стальной запах металла и табака, что заметно преобладал.       — От вас пахнет сигаретами, — Констатирует факт Император, принюхиваясь сильнее, — Вы курили? — Вопрос без какой-либо нотки осуждения. Про себя император отметил, что было в этом что-то «романтичное». Сигареты вперемешку с другим ароматом пряности придавал Александру особенный запах, по которому его можно было распознать из тысячи.       — Да, Ваше Высочество, — Ответ выходит хриплым и тихим, а взгляд так и остается отведенным. Однако Император, в свою очередь, заметив смущение как реакцию на его действия, расплылся в улыбке.       — Бросайте это дело, — Резко проговорил Царь, убирая руку с щеки мужчины. Но он не останавливается, нет, наоборот — льнет ближе и утыкается носом в крепкую шею подчиненного.       Александр замечает, как сильно Николаю приходится наклоняться, чтобы приблизиться к нему, отчего стало еще более неловко, хотя, кажется, куда еще — он уже проиграл в этой битве, не сумев остановить себя от того, чтобы закусить губу. Черт бы его побрал.       — Не то, чтобы мне не нравится ваш запах, но… Вы же не хотите меня разочаровать, верно? — Все никак не угомоняясь, шептал Николай, сам не осознавая, как далеко он зашел за черту дозволенного. В конечном итоге голову он отнимает, прекращая эту невыносимую пытку, но взамен — голой кистью проводит по седым волосам графа, убирая пряди со лба. Мышцы его лица все также абсолютно расслаблены, а вот сам Бенкендорф был готов тотчас же ретироваться из комнаты от этой интимной настойчивости и собственного волнения.       — Через месяц в доме у Громовских будет роскошный праздник в честь бракосочетания их дочери, я был приглашен, — Неожиданно переводит тему Царь. Александр уже и забыл зачем прибыл, — Очень надеюсь видеть вас там, вы же осознаете у кого находитесь в любимцах? — Как-бы мимолетно вспоминает Николай, намекая на положение их статусов и особенного личного отношения к графу.       — Я непременно буду, — Еле выдавливает из себя мужчина. Находиться рядом в этом помещении было невыносимо, внутри себя он бил тревогу, желая поскорее выйти на свежий воздух.       — Замечательно, — Романов ухмыляется тому, как хорошо сработали его манипуляции, и наконец делает шаг назад, дав графу вздохнуть, — Можете идти.       Наконец все позади. Бенкендорф уважительно поклонился, прежде чем быстрым шагом направиться к заветной двери, заодно поправляя воротник мундира и стараясь переварить сложившуюся ситуацию.       — Ах да, граф, — И у самого выхода его окликнули, вновь вызывая в мышцах напряжение, но Александр послушно оглянулся, неосознанно сильно сжав ручку двери, — Вам очень идет алый цвет на щеках.       

Наши дни

      Проходя вдоль сада, он рассматривает каждый цветок. Красивые темные розы утопали в густом тумане, создавая ощущение странного сна на яви. Вокруг — зелень из плотно прилегавших друг к другу кустов и трав, где-то стояли редкие деревья. Если бы его работа не была приоритетом, он бы проводил в саду и точно не меньше двух часов в день, рассматривая и приглядываясь к каждой розе, любуюсь разновидностью красок и оттенков, что безумно пленили его. Дорожка под ногами выстлана гладкими камушками, которыми же она была проставлена по краям.       Весь его черный костюм был уже наполовину влажен от капель дождя, оставшихся после продолжительного ливня, а обычно аккуратно уложенные седые волосы беспорядочно спадали на лицо. С отдельных прядей совсем чуть-чуть, маленькими росинками капала дождевая вода на нос и скулы, стекая ниже по подбородку. Идеальный образ, который он старался поддерживать абсолютно во всех аспектах своей жизни, в том числе внешности, был так небрежно нарушен, и мужчина почему-то не обращал на это внимание. Вдруг граф останавливается и его лицо, которое до этого момента оставалось холодным и безучастным, окрашивается озадаченностью. Голова клюет влево, все ещё морозно поглядывая несколько секунд, а глаза, казавшиеся секунду назад мрачными, в моменте засветились, отчего в дужках светлых глаз маленькими крапинками заиграли едва заметные блики. Задумавшись, он медленно подходит к огромному кусту, который был особенно большим и «выбивающимся» среди других. Смотря на эти розы, его взгляд странно смягчается, отражая их прекрасный темный алый оттенок. Вглядываясь в каждый лепесток, в каждую крапинку инородного цвета и каждый острый шип на лозе, сердце начинало приятно сжиматься.       Все-таки цветы — это его отдушина.       Вообще, занятие цветами дело довольно благородное, они придают личности какую-то культурную ценность, эстетичность. Бенкендорф сам не раз был свидетелем, как Его Императорское Величество ухаживал за цветами, аккуратно подрезая листья, поливая и опыляя специальными средствами. Граф внимательно наблюдал за тем, как длинные пальцы Императора медленно водили по лепесткам растений, как он сам сейчас, внимательно рассматривая. Что-то вроде отдушиной между государственными делами и воспитанием детей, учитывая, что в процессе ты ещё и узнаешь все больше новых видов и семейств. Иногда Александра самолично приглашали в оранжерею для доклада и пока Царь занимался цветами, Бенкендорф отчитывался. Вероятно, с этих наблюдений он стал проявлять интерес к саду, подражая своему вдохновителю. Николай его внимательно слушал, одновременно с этим погружено занимаясь своим маленьким хобби. Совмещать два дела непросто, по себе знает, но такой талант, граф уверен, играет тебе только на руку, когда ты управляешь целым государством.       Мужчина наклонился чуть ближе, зацепившись особенно за один бутон посередине. Лепестки этой розы были довольно крупными и, смотря на то, как каждое соцветие прижималось друг к другу, появлялось ощущение спирали, на которую если долго смотреть могла и вовсе закружиться голова. Эти цветы ощущались как искренняя и одновременно с этим страстная любовь, а темный оттенок передавал ощущение заблуждения, безысходности и даже печали.       Он ненароком задумался, что безумно схож с этими мрачными соцветиями. Такой же нелюдимый, постоянно одинокий, внешне полностью неведомый, но где-то внутри мягкий и страстный. Горечь, которая подкатывала к языку, разъедая нёбо, хотелось поскорее выплюнуть.       Александр преподнес руку к стеблям растения, острые шипы укололи кожу, напоминая о том, что даже такие красивые творения Божьи способны ранить при попытке дотронуться до самой важной их части. Особенно большой шип вошел в кожу пальца и мелкой каплей по руке скатилась кровь. Граф отдернул руку, разглядывая место ранки, но делать что-то с этим не спешил. Мысли стерлись, как карандаш с полей книги, а глаза завороженно глядели на источник боли холодно и потеряно.       Так странно, что его понесло вообще в неясную сторону — все эти мысли о сигаретах, привычках и цветах, воспоминания минувших дней и чувство одиночества в период дождя полностью стерли его как личность. Точнее, остатки этой самой личности. Он будет абсолютно всегда стремится к идеалу, но в конце концов так и не достигнет своей цели.       Какой именно цели?       Даже он не знает. Всю жизнь граф старался прийти к чему-то, но так и не нашел собственное, действительно правильное назначение. Курение и его клубы сознания, походящие на гнезда птиц, сгрызали его изнутри, как самые яростные и голодные волки. Даже Бог не в силах подарить ему счастье. Счастье… Это то понятие, которое зарождается человеке с самого его рождения. Высшее счастье состоит в духовных наслаждениях, в замкнутой жизни личности, избегающей всего порочного и угнетающего. К сожалению, ему этого не понять.       — Вам совсем не больно? — Послышался чей-то голос сзади. Александр медленно повернулся назад, смотря на пришедшего гостя. Император был сегодня необычно расслабленным. Не было ни усталости, ни самодовольной улыбки, которая порой просто выводила, Царь был довольно серьезен.       Подойдя совершенно бесшумно и стоя на некотором расстоянии, он медленно осматривал его темную фигуру. Даже не смотря на сырость в округе и неблагоприятную погоду, Его Величество был хорошо одет, с привычной укладкой, которая не успела распушиться от влаги. Значит, здесь он не долго. Романов прищурился, переведя взгляд с подчиненного на его руку — темная кровь уже растеклась по ладони.       — Ваше Величество, — Александр старался выдавить из себя что-то, не зная, что ответить.       Редко встретишь Императора, что не был загружен работой. Он же делает шаг навстречу, протягивая свою руку, чтобы обхватить длинными пальцами кисть Александра. Что более удивительно — на этот раз обе его руки были без перчаток, и Император без какого-либо отвращения провел большим пальцем по месту ранения, растирая кровь по всей поверхности ладони. Его глаза смотрели одурманенно, а губы неожиданно приникли к ране, заставляя вздрогнуть от шока, когда розовый язык самодержца ужасно медленно и так вульгарно слизывал алую жидкость. Николай почти пьяно смотрит на Бенкендорфа из-под опущенных ресниц, только вот пьяным он не был, это граф понимал прекрасно. И, наблюдая за этой картиной, он мог бы поклясться, что его челюсть вот-вот отвалилась бы.       Сейчас он чувствовал себя особенно уязвимым, не будь это Царь — сказал бы, что оскорбленным. Крови на поверхности кожи больше не было, остался лишь едва заметный след от густой жидкости и блеск от чужой слюны. Граф резко вырывает руку, тяжело дыша и резко опуская взгляд на землю. Не хотелось признаваться, что он снова ужасно растерян и смущен, впервые с той ночи.       Николай Павлович оказывает неприлично много знаков внимания, когда как их вообще быть не должно.       — Ах Бенкендорф, mon chéri, вы смущены? — Тихо мурлычет Николай, улыбаясь наигранно невинно и приподнимая брови.       — Я не ожидал вас здесь встретить, — Граф неловко кашляет в кулак, как-бы намекая на то, что он очень хочет перевести тему. Из кармана своих же брюк он достает темно-синий носовой платок, вытирая ладонь от остатков этой неловкой сцены. Только сейчас понимает, что от неожиданности он совсем забыл поклониться в знак уважения.       Граф был слишком увлечен изучением сада, что совсем не обращал внимания на внешние факторы, а было все также туманно — лицо Царя чуть-чуть размыто от человечного глаза, но он не потерял своих очертаний. Теперь это действительно было похоже на странный сон при горячке. Император же не стоял на месте, делая пару шагов к кусту, у которого нашел Александра, чтобы мимолетно осмотреть все эти цветы, будто стараясь что-то понять, что в них его зацепило.       — Вам нравятся розы, Бенкендорф? — Начал было мужчина, не отводя взгляда от цветов.       Граф наконец поднял потерянный взгляд, стараясь вернуть себе уверенность и одновременно наблюдая за тем, что делает монарх.       — Возможно, Ваше Величество.       — Возможно? — В голосе Николая звучит искреннее удивление, — Просто вы были так ими увлечены, что мне вдруг привиделось, как сияют ваши глаза. Это происходит довольно редко.       — Я люблю цветы, может быть, если бы у меня было чуть больше времени, я действительно уделял бы подобному роду занятий чуть больше времени, — Удивительно мягким и ровным голосом произнес граф.       Еще более удивительным стало то, как он так необычно и заинтересовано начал рассказывать о том, что действительно его интересует, что заставило Николая в изумлении перевести взгляд с роз на Александра. Нежные глаза Императора стали еще ярче, найдя то самое в человеке, чья душа казалась недостижимой и далекой, ледяной, как дно океана. Да, эти красные бутоны слишком хорошо подходят Александру — они такие же прекрасные и удивительно очаровательные, но обнесенные острыми шипами, которые не дают вредителю к себе прикоснуться. Николай обязательно запишет этот факт куда-нибудь, чтобы не забыть.       Он был крайне одурманен этим человеком.       Сердце самодержца забилось чаще. Такой великолепный Бенкендорф с такой любовью разглядывал то, что ему действительно нравится, что заставляли его смягчаться, как тесто в теплых руках. Его светлые поблескивали, а ресницы едва дрожали, а прежде аккуратная укладка чуть растрепалась, создавая ощущение прелестной небрежности. Влажные челка прилипла ко лбу, что, по мнению самого Романова, выглядело очень соблазнительно, создавая такой яркий контраст с его обычным, идеально вылизанным образом.       — А вы? — Его мысли прервал сам Александр, возвращая к реальности и вынуждая стыдливо заметить, как он неприлично долго на того глядел, — У вас есть любимые цветы?       Император задумался. Он действительно знает очень много видов цветов, многие он заказывал привезти из соседних держав, за некоторыми — лично ухаживал, но все они, бесспорно, прекрасны. Кажется, в мире нет не красивых цветов, каждый из них несет свой смысл и историю, а для Николая это было самое интересное.       — Анемоны, — Чуть поразмыслив, отвечает, — Вы слышали что-нибудь про них?       Граф качает головой, явно не припоминая подобного рода цветов.       — Анемоны или по другому их называют «Ветреницы», очень красивые цветы семейства Лютиковые. На языке цветков обозначают преданность и искренность, — На долю секунды он замолкает, будто вспомнив что-то, но тут же слабо улыбается, — Они бы подошли вам не меньше, чем эти розы.       Бенкендорф медленно перевел задумчивый взгляд с куста на Императора. Что ж, возможно в чем-то он и прав — граф действительно был очень предан и всегда служил верой и правдой, порой даже больше.       Следующие секунд десять точно томилась эта ужасная пауза между ними. Каждый не знал, что добавить, обоим было немного неловко, ибо в последнее время их разговоры каждый раз переходили грань обусловленных отношений, порой слишком далеко, загоняя раз из раза в угол. Николай почему-то заострил внимание на губах Александра, что были безбожно истерзаны, везде красовались яркие ранки, только заросшие тонкой кожицей. На вид довольно сухие и про себя мужчина невольно подумал: «точно шершавые».       — Вы все же бросили курить?       — Да, — Конечно, определенно точно, но последствия зависимости были заметны на лицо. Хотелось курить абсолютно всегда и везде, и граф был на грани того, чтобы сорваться, но раз ему приказали оставить это — он подчинится беспрекословно даже во вред себе.       Николай очаровательно улыбнулся уголками губ. Приятно осознавать, что твоим приказам следуют, даже несмотря на то, что ты Царь — с Бенкендорфом это было иначе, это было личной просьбой. И этот человек заставлял улыбаться его с каждым разом все больше и больше, каждый разговор с графом наполнял теплом сердце, обжигая все сильнее. Александр казался ему самым замечательным мужчиной в своей жизни, заканчивая его таким ныне соблазнительным видом. Хотелось вцепиться в эти искусанные губы, разодрать их окончательно, мешая сладкий поцелуй с кровью и прижимая того к первой попавшейся поверхности. Да хоть к этому кусту, что вонзился бы своими шипами в его спину.       Это всего лишь сигарета, ты ведь тоже раньше курил.       

***

      Стрелка часов медленно подходила к полночи, однако из-за столь мерцающих звезд на небе казалось, что сейчас очень даже светло. Яркие огни фонарей украшали окрестности шикарного особняка, а кучки гостей располагалось по всей территории, создавая ощущение действительно грандиозного праздника, коим он и был. Столько прекрасных, грациозных дам, блистающих своей красотой, и их не менее уверенные в себе кавалеры. Бокалы с шампанским поблескивали там и тут, а пьяный смех приятно ласкал слух. Внутри же находилось не менее ста человек, намного больше, чем снаружи. Слишком много знакомых лиц и глаз, близких друзей, включая и тех знакомых, которых не хотелось видеть в ближайшие несколько лет точно.       Луна, как в тот самый вечер, светила настолько ярко, что хотелось до конца своей жизни смотреть только на нее, выходя из дому только под ее присмотром, как небезызвестный Граф Дракула. Повсюду были выложены красные ковровые дорожки, посажены пестрые кусты цветов, что красовались в просторном саду, наполняя пространство оживляющим запахом. Хозяева подготовились на славу, не поспоришь.       Бенкендорф выходит из кареты, осматриваясь по сторонам. Куча заинтересованных глаз сразу устремилось на него, однако сам граф оставался безразличен и холоден, поприветствовал лишь тех, кто его встречал. Пройдя вдоль дорожки, ни один человек, не упуская случая, начинал кланяться, видя такого почетного и редкого гостя. Не было тут и души, которая могла не знать о нем, ведь он считался вторым по значимости гостем на подобных мероприятиях, но, увы или к счастью, он редко одаривал приглашающих такой честью.       К Александру услужливо подошел от иголочки одетый провожатый — лет двадцати юноша с подносом, на котором было несколько бокалов с шампанским и вежливо улыбнулся. Граф протянул руку и взял один бокал, коротко кивая в ответ. Тот аж засветился, не каждый день, наверное, прислуживаешь настолько важным людям, а особенно шефу третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, буквально второго человека в стране. Естественно хотелось произвести впечатление, дав понять графу, как ему здесь рады. Слуга послушно отошел в сторону, кланяясь со сдерживаемой улыбкой от того, что ему представилась такая возможность, однако сам Бенкендорф не обратил на это никакого внимания, не в новинку. Вместо этого — шагает дальше и делает небольшой глоток игристого, выделяя тут же его приторную сладость, которая сводила все внутренности от переизбытка сахара во рту. Однако недовольства он своего не показывает.       Внутри дворец был еще прекраснее — шикарная мебель и декор с золотыми деталями, массивные хрустальные огромные люстры украшали потолки, колонны, расписанные золотом, поблескивали от света, много ваз с комнатными растениями, что особенно радовало глаз, а еще богатые и искусно написанные картины на стенах. Бенкендорф на секунду почти потерялся, понимая, как давно он не находился среди шумного золота и блеска, выбирая вместо него свой тихий и темный кабинет.       Вдруг люди резко начали расходится по сторонам, шум и гул постепенно замолк, оставляя после себя волны взволнованного шепота, отчего в воздухе повисло то самое ожидание величественности перед встречей с Царем. Широкие двери в зал распахиваются громко и первым делом гости увидели двух гвардейцев в особенной императорской униформе, которые встали по обе стороны проема. Один из них в характерной манере громко, так, чтобы слышали даже гости за пределами зала, представил:       — Его Императорское Величество Самодержавец Всероссийский Николай Павлович и ее Императорское Величество Императрица Всероссийская Александра Федоровна!       Шепот стих, а глаза каждого присутствующего были устремлены на появившихся Императора со своей супругой и поблескивали от восторга. Александра Федоровна элегантно держала под локоть Царя, шагая ему в такт и улыбаясь приветственным кивкам. Она была облачена в прекрасное молочно-белое платье в пол, так хорошо подчеркивающее ее изящную красоту, а на ее талии и по всей длине юбки были вышиты золотистые узоры, которые еще и подчеркивали статус. Темные волосы уложены в соответствии с новейшей модой Парижа — аккуратный большой пучок, как бы «случайно» немного небрежный, передние пряди выпущены и завиты, а на макушке сияла тиара. На шее так же красовалось ожерелье из изумрудов, и, если ему не изменяет память, оно было подарено самим Императором, но в любом случае Императрице оно действительно безумно подходит. Она была олицетворением зимы, самого заснеженного и морозного дня в декабре — ее неземная красота была синонимом слова «благородство».       Николай Павлович же привлек его внимание гораздо сильнее. В отличие от повседневного образа, сейчас он выглядел очень даже живо и здорово — синяки под глазами волшебным образом исчезли, взлохмаченные золотистые волосы были завиты и уложены, а вместо потертого рабочего мундира — черный, парадный, с красными узорами и такой же золотой вышивкой, как у его супруги. Отдельно Бенкендорфа зацепили уже знакомые белые перчатки, что вызвали странный укол смущения в сердце, но он мгновенно смахнул с себя это глупое наваждение, вновь сосредотачивая взгляд на Царе. Он действительно был невообразимо красив, даже без всего этого величия, сама природа наградила его, будто бы зная, что однажды свет этого человека поразит всю Россию. Его Величество особенно славился своим высоким ростом — около двух метров, широкими плечами и грудью в том числе, когда среднестатистический мужчина, в том числе он, таким похвастаться не мог.       Они с Александрой Федоровной безумно красивая пара, без сомнений, каждая женщина в стране томно вздыхала от зависти.       Граф сделал еще один глоток ужасно сладкого шампанского и, прокручивая в голове с десяток мыслей, он проводит взглядом Царя. Гости постепенно расслабились, прежний шум возвратился, и Николая окружили важные люди, дабы поздороваться или представиться, на что он мило улыбался и отвечал взаимностью. Рядом возник все тот же молодой слуга с подносом, предлагая угоститься, а тот лишь кивает и берет два бокала для себя и жены. Толпа одобрительно смеялась и шепталась, все плотнее облепляя монарха, стараясь привлечь его внимание.       Граф же предпочитал оставаться в стороне, в тени, наблюдая за торжеством и размышляя о том, что ему наоборот не нравится привлекать внимание. Он был смотрителем, скорее даже надзирателем за счет своей работы, который изучал людей вокруг, их поведение и делал выводы. Даже за пределами своего кабинет он был беспощадным цензором, следившим за умами людей.       — Не любите мероприятия? — Послышался голос где-то сзади, такой знакомый и одновременно с этим совсем не запоминающийся. Бенкендорф обернулся, бегло оглядывая хозяина столь звонкого голоса. Перед ним стоял высокий мужчина лет тридцати, с темными волосами чуть выше плеч и смехотворной улыбкой на лице.       — Прошу прощения? — Александр совсем не мог вспомнить, где видел этого мужчину раньше, он выглядел ужасно знакомо, но в голову, как не кстати, ничего не приходило. Однако голос действительно был высок и весел, будто этот мужчина заметил давнего приятеля через всю эту толпу, — Мы с вами знакомы, сударь?              Не дожидаясь ответа на первый вопрос, задает второй, однако голос его остается таким же невозмутимым и холодным. Обычно это работает против нежелательных знакомств — другие люди быстро падают духом от его нелюдимости и собственного страха, видя, какой совсем не дружелюбный шеф жандармов на самом деле. Это можно было бы сравнить с тем, как невоспитанный простолюдин подходит к солдату на посту и пытается привлечь его внимание. Однако настрой этого незнакомца совсем не упал, даже больше, его улыбка стала еще ярче.              — Ах, Ваше Превосходительство, вы именно такой, каким я себе вас и представлял, — Томно выдохнул он, делая еще один шаг навстречу, отчего Бенкендорф нахмурился, но особого значения таки не предал, ведь к нему достаточно часто на таких вечерах подходят странные особы знакомится, отчего-то решая, что ему нужна компания, — Прошу меня простить, я не успел представится. Меня зовут Василий, Василий Жуковский.       Жуковский. Теперь граф точно припоминает — имя этого человека он часто слышал из уст самого Николая, ведь тот был достаточно приближенным человеком к Императорской семье, он, на минуту, обучал Александру Федоровну русскому языку, а сейчас занимался их детьми. Однако, жизнь до этого момента не сводила их лично. Что ж, не смотря на прямые достоинства, этот мужчина и внешне был неплох, по скромной оценке Бенкендорфа. Первое, за что цепляется взгляд — бежевый костюм, который хорошо сочетался с его цветом глаз. Жуковский определенно знает, как выглядеть достойно.       — Рад встретить вас лично, — Вежливо отвечает граф, кивая. Несмотря на приятную встречу, хотя больше не неприятную, Александр не разделял желание мужчины завести бессмысленный пустой диалог. В целом, он ведь здесь все так же по просьбе Императора, — У вас ко мне есть какое-то дело?       — Что вы! Сегодня такой прекрасный спокойный вечер, mon ami, и я прекрасно был осведомлен, что на это торжество прибудет много важных гостей, — Пропел Жуковский, — Возможно, таких гостей, как и вы.       Он хитро прищурился, без стеснения или страха глядя графу в глаза и явно не собираясь отступать, словно он был его единственной целью на этом вечере. Бенкендорф не нашел подходящих слов для ответа, вместо этого — подносит бокал к губам и делает очередной глоток, как бы показывая, что сладкие речи на него не действуют, как могли бы на кого-то другого. Его взгляд неожиданно привлекла овальной формы, красивая, большая брошь на груди нового знакомого, украшенная серебряными камушками по краям. Внутри самого украшения была темно-красная искусно слепленная скульптура в форме розы. Подумалось, что такая диковинка всяко стоит целое состояние, выглядело богато и невероятно красиво. Не каждый дворянин мог позволить себе что-то подобное…       — Вам нравятся розы? — Чужой голос звучит в голове резко и больно, отрезвляюще, заставляя переметнуть взгляд обратно на поэта.       Он уже это слышал.       — Мне тоже нравится, эта побрякушка действительно неплохо смотрится, — Обыденным тоном произнес писатель.       Внимательно осмотрев того с головы до ног, Бенкендорф подумал, что ростом они примерно одного, может в пару сантиметров есть разница. Красная бархатная лента банта, которая была обвита вокруг шеи Василия, гармонично сочеталась с брошью, создавая грамотный контраст со светлым костюмом и показывая, что у человека есть вкус.       — Вам интересно узнать мои предпочтения в цветах? — Немного дразня, переспрашивает Бенкендорф, а уголки его губ приподнимаются в ухмылке. Жуковский подловил его на небольшой иронии и улыбнулся в ответ.       — А почему нет, mon cher? Мне кажется, тут бы многие сочли бы за честь побеседовать с вами о столь непринужденных темах, — Поэт по-доброму хмыкает и отпивает из бокала, кажется, то же шампанское, что было и в руках у графа, но сразу же морщится, — Ну и гадость, аж язык выворачивает.       — Не могу не согласится.       — Видите, в чем-то мы уже схожи.       Завязался диалог. Жуковский действительно оказался очень даже образованным и эрудированным, его знания во всех областях жизни человека действительно приятно радовали, не оставляя места для неловкого молчания и лишний раз подчеркивая зоркий глаз Императора, раз он «прикарманил» такой бриллиант. Поэт умел заинтересовать подачей и харизмой, без стеснения и страха дать дельный совет и прокомментировать то, о чем обычно молчат. Но это не казалось наглостью, нет, не от этого человека. Может быть, Александр уже намного меньше сожалеет о том, что посетил данное торжество — с Жуковским не заскучаешь, даже если такое понятие, как «скука», его мало, когда беспокоила.       Поэт без стеснения, но на полтона тише рассказывал ему о новых сплетнях этого города, а так как сам Бенкендорф особым сплетником и не был — просто слушал, изредка осуждающе качая головой. Иногда посматривал одним глазом на Его Величество, чтобы удостовериться, что все в порядке, после вновь возвращался к собеседнику. И хоть сам про себя Александр всегда утверждал, что подобные антимонии не в его вкусе, этого мужчину было слушать было приятно. Он повествовал обо всем не столь навязчиво, иногда применял интересные обороты речи, отчего мысль, которую тот хотел передать, играла еще красочнее и динамичнее.       Жуковский вдруг прервался и предложил выйти на улицу, подышать свежим воздухом, ведь, действительно, в помещении становилось все более и более душно из-за большого количества людей и нескончаемых танцев. Однако никто из них обоих так и не заметил пару небесных глаз, которые следили за ними последние минут пятнадцать, явно прибывая не в хорошем расположении духа.       Ненароком Бенкендорфу вспомнились моменты, когда между работой он выходил в ливень на улицу, выкуривая несколько сигарет за раз. Желание курить по-прежнему зудело внутри, даже за столь увлеченным диалогом, но может ли он ослушаться императора?              Стоило перешагнуть порог дворца, как Жуковский сразу же вздохнул полной грудью чистый и слегка прохладный воздух. Небольшой порыв ветра растрепал длинные волосы поэта, отчего пряди красиво развивались назад, открывая очертания его профиля, а сам он с улыбкой глядел медными, как монеты, глазами на полную луну.              Граф не сразу понял, как подметил красоту Василия.              Они немного прошлись по саду, рассматривая местные рассаженные цветы. Писатель не упустил момента блеснуть знаниями и тут, видя, что графу особенно интересно слушать его сейчас. Значит, он попал в самое яблочко, когда заметил его заинтересованный взгляд на своей брошке.              Когда проходили мимо кустов с розами, Александр поймал себя на чувстве «дежавю», вспоминая совсем недавний случай в царском саду, когда он и Император (может даже и не случайно) пересеклись, как он порезался и как самодержец собирал кровь с его ладони языком. По-прежнему будоражит.       Дальше они не спеша прошлись по остальным окрестностям дома, остановившись в тени на заднем дворе. Там, где людей почему-то не бывает. Атмосфера царила безумно успокаивающая, дурманящая голову, хотя ни он, ни мужчина рядом почти не пили. Компания Жуковского действительно графу нравилась, было приятно проводить время с таким интересным человеком, который мог поведать обо всем, а писателю, видимо, нравилось болтать и видеть, что его слушают. В какой-то мере они дополняли друг друга, а мысль о том, что было бы славно иногда встречаться в свободное от работы время за чашкой чая, приятно грела душу, даже не смотря на то, каким закрытым человеком был Бенкендорф.              Василий облокотился головой о каменную стену, у которой оба стояли, прикрывая глаза и улыбаясь, а Александр все смотрел на такую завораживающую луну. Вдруг до графа дошел характерный шорох одежды, и он заметил, как тот достал до ужаса узнаваемую металлическую флягу со своими инициалами.              Нет, только не это.       Жуковский просовывает меж губ сигарету и Бенкендорфу с перепугу хочется попросить мужчину ее выплюнуть и никогда больше не доставать в его присутствии, однако он просто смотрел, не в силах проглотить тяжелый ком в горле.       — Не хотите? — Безмятежно предлагает поэт.              С того самого вечера никто не предлагал Александру, Слава Богу, разделить эту слабость, и он едва держался, чтобы не сорваться и не достать табакерку из дальнего угла. И сейчас он просто безумно хочет. Хочет до дрожи на кончиках пальцев, но знает, что будет, если Его Величество узнает. А Николай определенно узнает, ибо глаза и уши его абсолютно везде. Бенкендорф смотрел на протянутую флягу с минуту, кажется, отчего Жуковский же выглядел растерянным в моменте, не понимая такой реакции своего собеседника. Курить ведь — абсолютно нормально, и было бы наоборот очень невежливо не предложить человеку рядом присоединиться.              Граф закусывает нижнюю губу, заставляя только-только зажившие ранки болезненно заныть от чрезмерного напора. Еще чуть-чуть и он точно прокусит до крови ткань уст. Однако… Только поэт принимает молчание за отказ и намеревается закрыть футляр, как Александр все-таки протягивает руку и достает одну сигарету из-под резинки. Клетка, которой он себя отгородил от этого, в миг трескается и рассыпается, а в груди начинает выть вина.       Он ослушался приказа. Это безумно неправильно, но его зависимость не может оставить его в покое, пока он сам, своими же мыслями, полностью не сгрызет себе разум. Лучше бы он никогда и не начинал, сейчас бы не было таких проблем.       Всего лишь раз не повредит же, правда?       Слегка подрагивающими руками Бенкендорф шуршит по карманам в надежде найти спички, с досадой вспоминая, что не носит их с момента, как бросил. Но Жуковский тут же услужливо достает из своего коробка одну спичку, зажигает и преподносит по очереди к каждой сигарете. Концы моментально задымились, а в нос ударил уже родной запах табака. Как же долго он, граф, не испытывал этого ощущения, которое носил с собой днями. Оно заполняло его опустошённую душу, унимало бесконечное желание терзать себя как физически, так и духовно, а главное — возвращало чувство живости. Да, именно сейчас он почувствовал себя по-настоящему живым.       Бенкендорф позволил себе ненадолго отвлечься от настоящего, отдаваясь этим ощущениям от долгожданного действа. Он прикрыл глаза, расслабляясь и, также, как и поэт, облокачиваясь о стену позади. Сейчас ему казалось, что он — строптивый мальчишка, который пробует сделать гадость в тайне от родителей. Отчасти это было правдой, он ведь прятался сейчас в тени заднего дворика от «устрашающих» голубых глаз. От этой мысли на лице появляется кривая усмешка, но лишь на долю секунды, тут же исчезая.       Граф выдыхает и слегка поворачивает голову в сторону Жуковского, желая поблагодарить его за столь приятную услугу, которой ему так долго не доставало. Но не успел он связать и двух слов, как вдруг сам поэт приклонился к его лицу и, в последний раз делая затяжку, прильнул к его губам своим. Дым странно заполнил горло, отчего граф едва не подавился, но от сего действа можно было подавиться дважды. Целовать в губы едва знакомого человека, еще и мужчину, нет, Бенкендорфа… Очень смело. Можно даже сказать — безрассудно. Неужели этот Поэт с большой буквы не боится за свою репутацию?              Губы мужчины были холодными и влажными, идеально гладкими, в отличии от его сухих, горячих и истерзанных. Ощущая этот контраст, а еще чужой горячих язык, что так по-хозяйски буйствовал у него во рту, не давая взять все под свой контроль, невозможно было не растеряться. Александру вновь вспомнилось, как той ночью, когда луна была точно также ярка, Его Величество без тени смущения исследовал его тело, принюхиваясь и поглаживая, как будоражил его самого. И сейчас граф отдал свой первый поцелуй с мужчиной не тому, о ком грезил все это время, а Жуковскому.              Жуковский же выглядел совершенно беззаботно и наслаждался моментом с закрытыми глазами — ни смущения, ни страха. Этот мужчина явно знал, чего хотел, возможно, даже планировал заранее. В моменте он бросает сигарету прямо в траву под ногами, не отрываясь от губ Бенкендорфа, и уже освободившимися ладонями обхватывает его скулы, еще больше углубляя поцелуй, что был пропитан этим табачным вкусом и сладостью выпитого шампанского. Александр неведомо почему «отдается», отвечает взаимным напором и грубой, присущей генералу страстью. Вероятно, им обоим просто ударил алкоголь в голову, иначе он не сможет объяснить себе, почему секундами позже уже прижимал Василия к себе, целовал до боли в деснах и легкого головокружения, а тот охотно подстраивался.              Это не любовь, право, это была страсть.              Дышать становится тяжело совсем скоро, и первым отстраняется Жуковский, вдыхая полные легкие недостающего кислорода. Смотрит главное впечатлено и томно, ухмыляясь, где-то там — в зрачках — точно была похоть, однако разглядеть ее Бенкендорф не успел, возвращаясь в сознание чужим бархатным голосом.              — Неплохо целуетесь, Граф.       Видимо, каждый мужчина считал своим долгом прикоснуться к нему в подобном плане.       Вернулись они ко всем, наверно, спустя только минут десять, когда полностью пришли в себя, привели себя в порядок. Особенно Бенкендорф, для него подобное было шоком, не меньше. Это странно и ужасно неправильно, грешно, но он не мог убедить себя в том, что ему не понравилось — поцелуй, пропитанный сигаретным дымом, вкусом сладкого вина и светом луны, только добавлял вечеру азарта и не мог не понравиться, но все же это было слишком. Неприемлемо, не должно было случиться в априори.       На обратном пути Александр, быстро посерьезнев, просил оставить эту непростительную дерзость там, на заднем дворе, на что Жуковский лишь отмахивался фразой: «Да бросьте, граф, нам же не по пятнадцать лет, я все понимаю». О да, они определенно не подростки, но подобного рода интимные связи поощрять нельзя. Кажется даже, что растерянность не покидала графа по сию пору, как бы он не пытался взять себя в руки или хотя бы разозлиться.       Первым зайдя в дом, Бенкендорф заметил, как гостей стало будто в два раза больше — видимо, весь Петербург съехался, чтобы поздравить молодоженов. Вокруг Императрицы и Императора по-прежнему была куча людей, что-то болтающих и смеющихся. Первая мысль, которая приходит на ум — то, что Император должно быть очень устал от такого внимания, он ведь никогда не любил балы и все, что с ними связано. Взгляд Царя вдруг стал ищущим, переместился с толпы в сторону, словно вновь ощутив присутствие графа. И холодный взгляд посеревших глаз ловит его, Александра, глядя нарочито долго и… Пугающе, отчего сердце неприятно сжалось, а затылок покрылся неприятными мурашками. Секундой позже сзади появился зашедший в залу следом Жуковский, прощаясь с ним легким касанием к плечу. Брови Императора резко нахмурились, а глаза переметнулись куда-то в сторону.       Стало жутко, не по себе, ведь никогда прежде Бенкендорф не чувствовал на себя такое молчаливое давление со стороны Его Величества и вину. Только ему захотелось скорее найти лакея с шампанским, как кто-то из толпы слишком громко вскрикнул следующее:       — О, Александр Христофорович! Идете сюда!       Ну вот кто его за язык тянул, а? Меньше всего с таким состоянием на иголках он хотел оказаться именно там, подле Императора. Николай снова перевел взгляд на подчиненного, надменно приподняв подбородок. Во всех его действиях не было прежней нежности и расположенности.       — Да, граф, что вы как не родной? — Медленно протянул император.              Александр почувствовал в этом тоне какое-то пренебрежение, что неимоверно удручало. Бенкендорф медленно подходя к толпе не отводил взгляда от правителя. Теперь настроения всех в окружении немного начали меняться, а прежнее веселье затихать — многие заметили это странное напряжение между мужчинами. Время по ощущениям замерло, не было слышно никого и ничего, только немой вопрос в чужих глаза и напряжение, но, слава Богу, кто-то из толпы решил задать новую тему для разговора в попытках убрать это неприятную атмосферу. Все подхватили. Начали делать какие-то доводы вслух, иногда хихикая и шутя, позволяя графу сделать шаг назад. Каждый из них двоих был очень озадачен по-своему.       — Nicolas, est-ce qu'il s'est passé quelque chose? — Шепотом, еле слышно спросила императрица, прижавшись к мужу ближе. В ее голосе читалось беспокойство, — Tu as l'air bizarre.       — C'est bon, chérie, je suis juste un peu fatigue, — Ложь, отчасти. Основная причина его резкого перепада настроения была совсем в другом. Точнее, стояла перед ним.       Бенкендорф отвел взгляд в сторону, в десятый раз осматривая зал. Чувствовать такой нагнетающий взгляд императорских глаз тягостно и неприятно.       За весь оставшийся вечер они не поговорили ни разу.       Каждый из них — Николай и Александр — тщательно старался избегать взаимодействий друг с другом, будто боясь обжечься, но никто из них не понимал почему. Бог знает, что творилось и вертелось в голове у Монарха, а хотелось бы знать самому графу.       А праздность медленно подходила к концу. Многие гости уже разъехались по домам и настал черед самого Императора покинуть торжество, как минимум потому, что Александра Федоровна была заметно вымотана и хотела отойти ко сну скорее. Николай решил проводить супругу до кареты, предупреждая ее о том, что немного задержится — дела сами себя не завершат. Женщина лишь слегка нахмурились, но ничего не ответила, ведь ее муж — взрослый мужчина, Царь, и он сам должен отдавать отчет своим действиям, но вот его настрой и слишком спокойный, нет, холодный скульптурный взгляд ставил в тупик. Про себя она мельком подумала о том, что ему просто нужно нормально проспаться.       Проводив супругу, Николай вернулся обратно во дворец, игнорируя вопросительные взгляды и тяжело выдыхая. Глаза рыскали по залу в поисках чего-то определенного, и этим определенным была тонкая фигура Бенкендорфа. Царь ловит его взгляд, вновь мучительно испытывающе, после вытягивает руку вперед и, наполовину согнув, подзывает к себе графа. Выглядело так, славно хозяин подзывает своего питомца, хотя положение их отношений уже приобрело подобные краски в кругу сплетен двора. Жуковского видно на горизонте не было, быть может он уже уехал, что определенно вызывало облегчение. Кто знает, что могло бы произойти. Хотя, сам себе признаваясь, граф совсем не был против провести в компании этого человека еще какое-то время, но, право, без грешных и безрассудных действ.       Бенкендорф с невозмутимым лицом, окончательно отрезвев, спокойно приблизился к Императору, что по-особенному властно приподнял подбородок и сомкнул руки за спиной. На его лице не было и тени улыбки. Он недоволен и зол, едва держится, чтобы не сорваться. От понимания ситуации легче не становилось, а от давящей тишине к горлу подступал противный ком.       «Ваше высочество, не удосужились бы вы не смотреть на меня подобными глазами?» — Хотелось умолять прекратить эту пытку, но получилось лишь прерванное:       — Ваше Вел—       — Дорогой мой Саша, ты не удосужишься ответить, что это было? — Царь наклонился, чтобы мог слышать лишь Граф, а голос его был дразнящим и твердым одновременно, явно издеваясь. От этого просто выворачивало наизнанку.       – Я не понимаю, о чем вы.       — Ты не понимаешь? — В таком же тоне повторил Николай, выдавливая следующие слова наигранно безразлично, — Тогда сочту честью напомнить, вы ведь хорошо поладили с Жуковским, не так ли?       Бенкендорфу не дали право голоса и после этого вопроса, вновь заставляя впасть в ступор, когда Император протянул к нему руку и медленно убрал пряди упавшей на лоб челки, тонко намекая на растрепанные волосы, которые еще в начале бала были так аккуратно уложены. А ведь когда Бенкендорф вспоминал, что глаз и Монарха зоркий — не врал.       — Он поделился с тобой табаком. Василий любит предлагать его всем, кто оказывается рядом.       Худо дело. Бенкендорф успел забыть об этих сладостных минутах, а сейчас, глядя в глаза Правителя, он не в силах придумать даже глупое юношеское оправдание.       «Ах, Ваше Величество, простите, это правда — я ослушался приказа, но это еще пол беды».       Эта мысль показалась неуместно забавной, однако на лице также не дрогнула ни одна мышца. Действительно страшно представить, что произошло, узнай очевидно небезразличный к нему Император, что его правая рука и с тем же доверенное лицо целуется с его левой рукой — Жуковским — которому он доверял не меньше. Вероятно, это было схоже с гадким предательством.       Людей в помещении становилось все меньше и меньше, и самому Царю пора бы отправится домой из соображений этикета, но в нем играла природная упрямость — пока он не получит удовлетворительный ответ и шага в сторону не сделает. Но Бенкендорф вдруг почувствовал укол раздражения, с чего бы ему вообще отсчитываться в подобных вопросах? Не смотря на интимное напряжение между ними, тягость к прикосновениям и ночные редкие встречи, о личной жизни никто из них друг с другом не говорил, так с чего бы? Вздор.       — Почему Вас, Николай Павлович, это так волнует? — Совсем низким и мрачным голосом выдавил из себя граф, его светлые глаза были по-особенному темны, выражая невысказанное недовольство, — Мы находимся не в столь близких отношениях, чтобы я отчитывался перед Вами о том, с кем провожу время.       Императора нахмурился пуще прежнего, в нем кипела ярость от настолько дерзкого ответа, но в чем Александр не прав? Императора вообще это волновать не должно было, тем более требовать вот так от своего подчиненного подробностей… Неэтично. Однако личный интерес и виды на этого самого «подчиненного» были у него совершенно определенные, и такое пренебрежение знаками внимания Царя от Бенкендорфа почти оскорбляли.       — Тебе не стоит разговаривать со мной в таком тоне. Бенкендорф, mon cher, vous êtes totalement en mon pouvoir. Vous m'appartenez entièrement, j'en ai le droit, — Уже на французском проговаривает Николай, опасно мурча — его голос дразнит и пугает одновременно.       В два шага он оказывается опасно близко, игнорируя все правила приличия и перешептывания людей вокруг, и ладонь его левой руки ложится на скулу графа, все также, как в ту ночь, в разрез с тоном произнесенного нежно поглаживала, обжигая каждым своим прикосновением. Бархатная перчатка еще больше смягчала прикосновения, от чего становилось совсем дурно, как и от волнующих разум чужих речей. Александр же продолжал стоять неподвижно, как одна из статуй императорского сада. Взгляд не отводил, глядел все также холодно, и все думал о том, что само ощущение «принадлежности» к Его Величеству каждый раз, при упоминании, приятно сжимало сердце и стягивало узел в животе.       Монарх в конце концов приклоняется к уху Бенкендорфа, опаляя его своим горячим дыханием и заставляя в считанные секунды покрыться красными пятнами. Это могло свести с ума.        — Жду вас ровно через пятнадцать минут во дворце и попробуйте только опоздать, Ваше Превосходительство, иначе вы в самых ярких подробностях опишите мне все, что с вами приключилось, пока меня не было рядом с вами.       Секундой позже Александр остался стоять один на прежнем месте, глядя в спину спешно удаляющейся фигуры и стараясь переварить чужие слова. Только императорская карета тронулась, он понял — их ждет тяжелый разговор.       

***

      Ночной прохладный ветер дразнил волосы, полностью уничтожая любые намеки на когда-то идеальную прическу. Седые пряди еще и немного распушились, отчего создавалось ощущение, словно граф только что вышел не из кареты, а вернулся с поля боя. Идеальный баланс во всем, который он старался поддерживать всю жизнь, разрушился раз пять за эту ночь так точно. Необычайно странное ощущение… Свобода? Едва ли. Выход из так называемой «зоны комфорта» тягостно висит в желудке, как проглоченная густая смола, и это отнюдь не приятно.       В темное время суток зимний дворец еще прекраснее, невозможно не подмечать это раз за разом. Стрелка наручных часов перевалилась за два часа ночи — Бенкендорф, честно, совсем не следил сегодня за временем, совершенно на себя не погодя. С каждым часом становилось все холоднее, что от его дыхания исходил пар, но почему-то именно сейчас ему назрело пойти прогуляться в сад. Александр до рассвета гулял бы там, всё также беззаботно рассматривая каждый колючий куст. Цветы под утро, наверно, особенно красивы в капельках росы. Но, к сожалению, или счастью, его ждали.       Шагая вдоль длинных коридоров, Бенкендорф старался хоть немного привести себя в порядок, понимая, как неподобающе он мог выглядеть со стороны для своего статуса. Одновременно поправляя свои лохматые волосы, он пытался утихомирить вой своего сердце, которое с каждым шагом, приближающем его к заветному кабинету, начинало стучать все чаще и громче. И широкая дубовая дверь встречает его тишиной и одиночеством — ни единой души, охрана распущена. Об этом стоило бы переговорить с Его Величеством, игры с безопасностью совсем не шутки, как бы ему не хотелось уединения.       Наконец, собравшись с мыслями, мужчина поднимает руку и деликатно стучится, в глубине души надеясь, что весь этот деть — просто бредовый сон в горячке.              Ответа не дожидается, заходит, вновь утопая в кромешной темноте, как и в прошлый раз. Размеренным шагом, почти на ощупь, он подходит ближе, стараясь не дышать вовсе. Не сразу удается понять, что Император стоял у дальнего окна под мягким светом луны, что смягчал острые черты статного лица. Его светлые волосы казались почти белыми, а такие неземные, нежно-голубые глаза блестели волшебно. Но он был совсем невозмутим, не смотря на свою изящность, скрестив руки на груди, словно присутствие Бенкендорфа его ничуть не волновало. Александр же остановился перед ним, не сводил взгляда и не совершал лишних телодвижений — совсем как провинившийся мальчишка. Это напряжение, давящая тишина убивала изнутри. Хотел было он уже открыть рот, чтобы сказать хоть что-то в свое оправдание, но его быстро перебивают:              — Я жду ответа на свой вопрос, Александр Христофорович, — Холодный голос Николая ощущался как внезапная пощечина, — Почему же вам угодно покушаться на мое беспокойство?       — Ваше Величество, я…— Бенкендорф сам не до конца понимал, где он так согрешил. Ослушался приказа —да, не стоило может брать в руки эту гадкую сигарету, но такая действительно мелочь не достойна ярости Царя, — Прошу прощения за свою вольность. Мне не следовало…       — Вы настолько не умеете держать себя в руках, Граф? — Издевательство чистой воды, хотя Император был полностью прав. Однако стоять здесь прямо сейчас и отчитываться по-прежнему казалось глупо, — Вы меня разочаровали. Не думал, что вы настолько искушены этой гадостью.       Вновь режущая слух напускная формальность, отчего в груди возникает странное, но очевидно болезненное давление от этого противного прилагательного — «разочарован». Бенкендорф думает лишь о том, как бы ему сейчас хотелось в порыве закипающей злости раскидать в этой комнате все к чертям собачьим. А Николай еще смотрит на него так — ужасно равнодушно, но голос его, кажется, в моменте дрогнул слишком сильно, и злость уступает место озадаченности.       — Вы совсем не видите, да? — Взгляд Императора смягчается.       — Ваше Величество, я не со—              Граф не успевает выразить свое негодование, как мужчина напротив, резко преодолев то самое нелепое расстояние в два шага, примыкает к его губам в требовательном, нет, жадном поцелуе, вызывая даже боль в деснах от такого напора. Чужой язык мгновенно проникает глубже, горячее, исследуя его собственный, а чужие мягкие губы слишком контрастно вуалировали с его сухими и искусанными. Александр глаза закрывает не сразу, растерянно мнется на месте несколько секунд, не зная куда деть руки и как вообще стоит реагировать на этот выпад, в конечном итоге — поддается и приглушенно мычит в поцелуй от чрезмерной силы, но никак не отстраняется.              Руки Царя тем временем обвивают талию графа, как лозы, нежно поглаживая из стороны в сторону. Если взглянуть сквозь ресницы, то щеки его пылали даже в свете луны, а брови хмурились в некотором отчаянии. Воздуха с каждой секундой становилось все меньше и меньше, и Александр точно не находил себе места, тогда как Николай, словно уже зная каждое его слабое место, так бесстыдно блуждал по его телу, трогая и остро чувствуясь абсолютно везде. Не разрывая поцелуя, Бенкендорфа мягко подталкивают назад, заставляя столкнуться поясницей об рабочий стол и крепко сжать его край ладонями, стараясь просто не развалится на поверхность стола.              И только сейчас Царь наконец-то отстраняется. Оба тяжело глотают ртом воздух, глядя друг на друга нежно и напугано одновременно, стараясь осмыслить данную ситуацию. Граф давно понимал, что этот человек был к нему неравнодушен также, как и он к нему, но никогда их странные отношения не переходили черту ласковых касаний и теплых слов. Казалось, что так и должно быть — так правильно, но этот вечер был горазд на то, чтобы рушить все представления и прежние устои. Хочется касаться, позволять касаться себя, любить и быть любимы так, как они оба этого заслуживают. Они оба давно нуждались в этом, как голодные собаки нуждаются в мясе в изолированной будке.              Разгоряченное дыхание опаляло кожу, еще чуть-чуть и на коже Александра точно останутся ожоги. Однако Император, не дав нормально отдышаться, снова утягивает его за новым поцелуем, таким же требовательным и страстным, каким был и первый. Сам Николай ощущался разгоряченным, как печка, в то время как сам Бенкендорф был слишком холоден и отстранен. Они идеально дополняли друг друга — такие разные, но одновременно с этим на век связанные.              Романов скользит губами по его скуле, ниже, грубо оттягивая воротник мундира, и оставляет влажную дорожку слюны от сонной артерии к ключицам, одновременно с этим потихоньку расстегивая пуговицы на его мундире. Немного придя в себя, Александр перехватывает чужую ладонь у себя на груди, открыто намекая на то, что пора бы образумиться и сделать шаг назад. Но это не помогает, как и тихое: «Подождите» с его уст. Николай все продолжал вольно расцеловывать и гладить его так, как ему вздумается, наплевав на все приличия. Бенкендорф сам не знает почему, но именно в такой странный момент появилось резкое желание покурить.       — Я люблю вас, — Тихо, едва слышно, прошептал Император прямо под ухом, обращаясь лишь к нему одному, не желая, чтобы эти слова достались кому-то еще.       На секунду сердце екнуло и остановилось, Граф едва не подавился воздухом, цепляясь глазами за макушку Царя и бегая от прядки к прядке — тот по-прежнему прижимался к его шее — хотя мужчине ужасно хотелось взглянуть в его лицо. На душе и в голове бардак — хотелось уйти, чтобы все обдумать, хотелось, чтобы это признание оказалось просто пьяным бредом (увы, Император знает меру); хотелось остаться, потому что Александр разделяет эти чувства, потому что хочет быть рядом, любить и быть любимым.       — Саша, я люблю вас, — Повторяет Николай таким тоном, от которого хотелось упасть на колени от осознания всей серьезности и искренности его слов.       Александр не мог подобрать достойного ответа, когда чужое горячее дыхание ощущается на голой коже, и не мог собрать мысли в одно целое, когда чужие руки ловко расстегивают пуговицы его мундира. Этой ночью его жизнь изменилась бесповоротно и понять, как следует поступить в новой безумно сложно, хотя обычно он просчитывает каждый час этой самой жизни до мельчайших подробностей, и его интуиция никогда его прежде не подводила. Тем временем парадный мундир стаскивают с его широких плеч, но не до конца — лишь открывая доступ к груди. Прикосновения перчаток были почти не ощутимы, и Николай, видимо поняв это, резко сбрасывает их с себя куда-то в сторону. Теперь Бенкендорф хорошо чувствовал тепло его рук, шершавость и напористость. Они гладили его шею, сжимая бледную кожу, обводили пальцами ключицы, что заставило мужчину стыдливо прикусить и без того болезненно ноющую губу.       Думать рационально больше не выходило, было лишь осознание — его хотят, и его собираются взять прямо сейчас на столе разгоряченного Императора он сам, блуждая пьянящими поцелуями по его груди.       — Ваше Величество, — Наконец подает голос Бенкендорф, тяжело дыша, но привлекая внимание Царя, который мгновенно поднимает на него вопросительные глаза. А в них горела бесконечная любовь и желание, голод, блестя в свете луны, и Граф мгновенно забывает о всех словах, что хотел сказать. Вместо этого позволяет вновь поцеловать себя, отвечая удивительно охотно в сей раз. И без того противоречащие друг другу эмоции сплетаются, теряя какой-либо смысл и ставя под сомнение все его чувства, кои он испытывает в данный момент.       Вдруг графа одним ловким движением переворачивают к столу, и он сам не сразу понимает, как его с силой прижали животом к твердой поверхности. Ох, как грубо. Николай же следом наклоняется к его уху, опаляя своим дыханием и шепча какой-то несусветный бред, смущающий до дрожи и заставляющий невольно отвечать на ласки. Сильные руки нежно, но с напором проходятся по всей поверхности спины жандарма, а мундир, который все еще не был снят, слегка сковывал движения, но это почему-то возбуждало еще больше. Лоб Александра покрылся испариной, а передние пряди челки снова прилипли ко лбу.       А ведь они даже не поговорили толком, если задуматься. Сложившаяся ситуация не дала графу достаточно времени на отрезвления и обдумывания всех событий этого вечера. Уже неважно, что произойдет дальше, главное, что сейчас желание опьянило их одинаково сильно.       Романов неожиданно отстраняется, показалось на долю секунды, что все закончилось, но за этим следует звуки открывающихся ящиков, шорох и в конце концов взбалтывания жидкости в стеклянном флаконе. На понимание о возможных догадках уходит несколько секунд — наверняка это было массажное масло, ведь с ним хотят заняться любовью, как с женщиной… Бенкендорф стыдливо упирается лбом о стол, стараясь не думать больше, и в этот самый момент Император хватает и заламывает его руки за спину, сжимая с напором и заставляя болезненно зашипеть и напрячься.       Граф не успел опомниться от столь странных садистских наклонностей правителя, как почувствовал упирающееся ему в правую ягодицу чужое возбуждение. Теперь уже сам Николай тяжело вздохнул и прошептал какое-то неприличное ругательство, заводясь сильнее и притираясь к нему. Его Голос наполняется хрипотцой, а разгоряченное дыхание обжигает затылок с каждым разом все острее, вызывая новую волну возбужденного содрогания.       Вдруг самодержец освободил одну руку, чтобы спустить брюки Александра до колен, и сжал его уже оголенную правую ягодицу, чуть разминая, заставляя напрячься от столь непривычных мужчине ласк. У него никогда не было близости с человеком своего пола, да даже в голове никогда не возникала подобная мысль. Он всегда любил женщин, любил свою жену и делил с ней ложе, но даже там о чем-то таком изощренном не думал. И не столько из каких-то убеждений о содомии и грехе, сколько ему просто было плевать. Сейчас же ситуация совсем иная: быть равнодушным невозможно, а думать о грехе неуместно.       Не был бы это Его Величество — он бы ни за что не согласился на подобное и попросил бы жандармов проверить смелого господина.       В моменте Николай приподнимается, чтобы открыть флакончик с маслом, и щедро вылить себе на ладонь, сразу растирая меж пальцами, отчего граф как-то нетерпеливо ерзает. Каждая секунда без чужих касаний ощущается как пытка, когда ты сам так распален и нетерпелив, но, благо, его не заставляют долго ждать — скользкие пальцы легким поглаживающим движением скользят от мошонки к анальному отверстию, погружая внутрь пока лишь один. Ощущения вовсе не болезненные, скорее слегка дискомфортные, не вызывающие ничего, кроме раздраженности.       Император льнет обратно, нависая сверху и блуждая горячими поцелуями по всей поверхности его спины. Гладит напряженные мышцы, прежде медленно ввести второй палец и ускорить движения, разворачивая руку под странным углом. Странным ровно до того момента, пока до этого молчаливый и тихий Александр шумно не замычал, тут же стыдливо закусывая губу. Откуда только он знает, как ублажать мужчин? Николай замечает этот жест, и протягивает свободную ладонь к лицу любимца, поворачивая к себе со слабым нажимом. Их взгляды вновь цепляются друг за друга, и небесные глаза Царя светятся похотью и нежностью одновременно, тогда как сам Бенкендорф глядит все с тем же присущим и необъяснимым сейчас ему холодом, но с очевидным смущением от манипуляций со своим телом. Его снова целуют, но в этот раз куда любовнее и мягче, без страсти, но приятнее, будто стараясь не повредить вновь и без того поврежденные губы.       После добавления третьего пальца стало уже сложнее. Узкие стенки, не привыкшие ни к какому в их жизни вторжению, болезненно растягивались под напором чужих рук, а дышать становилось все сложнее в попытках не издавать ни писка. Наконец Николай медленно выскальзывает из него, наблюдая за тем, как небольшая струйка масла начала спускаться вниз по бедру. Как пошло, Боги. Ощущение пустоты спустя столько времени приятно-давящего состояния неожиданно разочаровывало. Граф не мог даже себе признать, насколько приластился, но мысли в который раз путаются и теряются при звуке шороха чужой одежды позади и ужасно неприличного склизкого звука растирания масла по члену. Если было возможно провалиться под землю от стыда — Бенкендорф давно бы уже был там. Крепко устроив левую руку на его пояснице, а другую на бедре, Император направил головку внутрь. Тут уже сам Александр, замирая с открытым от шока ртом, срывается на первый громкий стон, от которого мужчина позади с восторгом припадет к его лицу, расцеловывая почти отчаянно. Он оставляет пугающий своей нежностью поцелуй на шее графа, заставляет вновь покрываться мурашками и шипеть от распирающего чувства. Но Николай не торопился, действовал осторожно и медленно, явно сдерживая свою страсть ради комфорта жандарма.       — Я… — Через вздохи и стоны начинает Александр, тут же жалея, что вообще открыл рот, ведь если он сейчас не замолчит, то беды ему не миновать. Но отступать уже поздно, когда сделал первый шаг в пропасть, —…Целовался с этим мужчиной.       На несколько долгих секунд время останавливается и каждый из мужчин перестает дышать. Царь, будто не веря в услышанное, также замирает и безмолвно прожигает взглядом чужой затылок. Даже не глядя, только по одному молчанию можно было понять — он безумно зол. И тут же Бенкендорфа резко хватают за волосы, оттягивая назад и заставляя того глухо застонать. Кулак Николая сомкнулся на копне седых волос — больно, со всей силы, отчего кажется, что еще немного и их вырвут с корнями.       — Повтори, — Его голос прозвучал как сталь, а взгляд — таких нежных минутой ранее — глаз с каждой секундой становились все темнее и мрачнее, как и до этого томная любовная атмосфера сменилась гнетущей и «холодной». Теперь ему точно не сносить головы — Бенкендорф всем своим нутром чуял, что любое его лишнее движение или слово может стать для него последним, но почему-то это лишь сильнее подстегнуло его рыть себе могилу дальше.       — Я целовался с Василием, — Едва выдавливает из себя граф из-за своего тяжелого положения, и смотрит прямо, насколько это возможно, на лицо Императора, но тот по-прежнему был устрашающе спокоен. Именно такое странное спокойствие на его лице и пугало сильнее всякой ругани, однако его рука, которая прямо сейчас сжимает кожу на ягодице до белых костяшек и будущих тяжелых синяков говорит сама за себя, — Точнее… Он целовал меня.       Николай раздраженно выдыхает, отпускает голову Александра и перемещает ладонь на его шею, сжимая теперь ее, будто удерживает строптивого кота. Поддавшись бедрами назад, он одним грубым толчком вгоняет свой член в мужчину под собой глубоко, на всю длину, позабыв о всей нежности и осторожности — не заслужил. Мышцы нутра болезненно сжимаются от последовавших таких же неумолимо грубых движений, которые растягивали их с каждым разом все сильнее. Перед глазами Бенкендорф видел звезды от того огромного спектра эмоций и чувств, что он сейчас испытывал: боль, чудовищное наполнение, страх и наслаждение, а до ушей доносилось, как Царь взбешенно цокает.       Сомнений по поводу того, останется ли Жуковский с целой головой, не оставалось.       Глухие шлепки и склизкий звук совокупления в купе со стонами становились все громче и все более смущающими, но самое страшное было в том, что самому Александру это безумно нравилось. Нравилось, как Николай в порыве ревности буквально втрахивал его в царский стол до дрожи в коленях, не находя себе места, как он оставлял темные отметины и синяки по всему его телу и шептал что-то неразборчивое по-французски. Это ужасно осознавать, но графу также очень нравится, как Николай всем этим доказывает ему, кому именно он принадлежит и что никто больше не имеет права так обладать им. От такого глаза на лоб лезут.       Только Бенкендорф чувствует, что приближается к оргазму, даже ни разу не прикоснувшись к себе из-за постоянной стимуляции его простаты, как внутри становится пусто, а трение прекращается. Он тут же разочарованно мычит и оборачивается, но не успевает даже сфокусировать взгляд, когда его одним легким движением переворачивают на спину и обхватывают его худые бедра. Теперь можно было разглядеть мрачное лицо Самодержца, чьи брови были нахмурены почти что отчаянно, а взгляд казался пленяющим и стальным одновременно, поглощающим его целиком. Мужчина наклоняется, впиваясь в его губы диким ревностным поцелуем, от которого десна начинают болеть, а член сильнее пульсировать. Это даже поцелуем сложно назвать, скорее похоже на то, будто голодный лис наконец нашел свой ужин и с жадностью его пожирает, не упуская ни кусочка. Николай искусал все его губы, и ранки вновь начали кровоточить — теперь у обоих на языках крутился металлический вкус.       В этот же момент Александр снова почувствовал себя адски наполненным и движения возобновились с новой волной страсти, от которой стол под тяжестью двух тел отчаянно поскрипывал и трещал. Бумаги и папки летели на пол, оставаясь без внимания и напоминая похожий хаос в отношениях двух ведущих глав страны, и, кажется, даже чернильница упала и пролилась, но ни одного из них это не волновало.       — …Бенкендорф, вы вообще осознаете, что творите со мной?       О, еще как осознает, больше — намеренно провоцирует и отдает себя без остатка.       — Вы принадлежите мне… С самой нашей первой встречи до конца вашей жизни, вы навсегда останетесь только моим. Et personne d'autre que moi n'osera t'embrasser…       И без того тяжелое дыхание графа сбивается от чужих томных слов и горячего дыхания у себя под ухом, а тело прошибает током. В последний, особенно глубокий и грубый толчок, Николай останавливается внутри него, с упоением глотает каждую эмоцию своего мужчины, когда тот заканчивает себе на живот с тяжелым вздохом. Если бы не его удерживающие руки, то Бенкендорф бы уже точно расплавился прямо здесь, на этом столе.       — Mon préféré…       Следом прошептав, уже и сам Царь, жмурясь от того, как рефлекторно мышцы сжимают его естество, спешно покидает горячее тело и испускается на одежду Александра. Оба тяжело дышат в попытке прийти в себя, и оба в одежде, которая неприятно прилипала к коже. Светлые глаза Государя без стеснения глядели на любимого человека под собой, такого красивого и по-настоящему искреннего сейчас, без толстой коры напускного льда. Наклоняется, чтобы нежно погладить щеку Бенкендорфа, который, в свою очередь, на него смотреть боялся, когда банально не мог сказать и слова от переполняющих его чувств, но на ласку неожиданно отвечает такой же лаской, полностью прикрыв глаза, а Николай, словно Чеширский кот, ластился навстречу.       Им предстоит слишком много долгих разговоров.       

***

      Ливень. Каждая ниточка его одежды промокла насквозь, каждая частичка его души — тоже. Он отпустил. Отпустил свои мысли, отпустил такие гадкие и омерзительные начала, под которыми жил всю жизнь. Сигарета в руках уже давно размякла, но это и не особо важно, все-равно от нее остался только бычок. Это была тринадцатая сигарета за последние два дня. Розы, рядом с которыми он стоял, под чрезмерным напором воды будто немного приспустились и померкли, но они не утратили своей красоты. Также, как и верный пес никогда не утратит своей верности.       Да, это всего лишь сигарета и она сможет сделать счастливым, но какой ценой? Ценой созависимости, ценой постоянной нужды в ежедневном порабощении. Император был такой же привычкой и зависимостью. Зависимостью как идея, как причина всех мыслей и путей, как ад на земле, но уже от которого просто нельзя отказаться.