Сон Сивиллы

Рассвет окутал Нижний город мягким теплом, наверное, впервые за долгие дождливые дни. Тэхён мирно посапывает в своей скрипучей кровати, пока Чимин на цыпочках бегает из комнаты в комнату: собирается к алтарным рядам, ведь сегодня воскресенье, а это значит, что появится в разы больше необходимых атрибутов. Чимин, на самом деле, не получал наказа, так как и трав, и благовоний хватало – недавно приносил, но состояние учителя невольно напрягало и сковывало. В воздухе витали осязаемые тревога и обречённость, а Пак уж очень это не любил. Нужно всё взять в свои руки – тогда-то всё и наладится! Он поправлял свою копну волос, попутно натягивая мантию. Доски нещадно скрипели под ногами, от чего тот шикал себе под нос, стараясь оставаться неуслышанным. Заглянув напоследок в приоткрытую дверь комнатушки Тэхёна, Чимин убедился, что учитель спит, и быстро семеня ногами, спустился по лестнице. У двери лежала одинокая корзинка из лозы, которую обычно и брали на алтарные ряды. Чимин резво её подхватил и вышел из лавки. Потоки свежего ветра поглаживали лицо, трепали волосы и ресницы, небо было ясным, а птицы нежно напевали свои песенки. – Какой славный день сегодня! Чимин проговаривает это вслух, до ушей улыбаясь сморщенным прохожим, поглядывая на солнце. Мир словно окрасился самыми яркими красками, совершенно нетипичными для Ноардена, но такими ценными для Чимина. Алтарные ряды располагались ближе к трущобам на территории заброшенного и разграбленного фахверка, от которого остались только тоненькие стенки. Рядом с этой территорией – другие развилки улиц и дорог, а ещё много и много обездоленных душ, буквально душ, не людей. Чимин всегда неосознанно кривил лицом, когда подходил к алтарным рядам от затхлого и мерзкого аромата. Стоило всего минуту скукожиться, чтобы ходить по импровизированному рынку размеренно, вдыхая невероятные смеси сухоцветов и дерева. Сегодня настоящий аншлаг – толпы пришли к рядам. Тяжело протиснуться сквозь толпу, чтобы посмотреть товары, но Чимин бойкий – он пробирался свозь людей, слегка толкая их плечами. Протиснувшись к полюбившемуся торговцу, Чимин приветственно поклонился, широко улыбаясь, да так, что его глаза почти прикрывали веки. Чимин любил людей и любил дарить им улыбки. Рассматривая представленные атрибуты, он глубоко вздохнул – то же самое было и на минувшей неделе, а покупать одно и то же смысла не было. Он развернулся, напоследок вновь кивая. Чимин уже обошёл все алтарные ряды, обречённо вздыхая – ничего нового не привезли. Он потер свой лоб и запустил свою руку в волосы, расчёсывая их. Ветер спутал пряди волос, скатал их в маленькие клубочки, придавая максимально неухоженный вид. Поразмыслив, Чимин решил, что в последний раз обойдёт все ряды, чтобы убедиться, что ничего нет, либо чтобы найти что-то новое. Первый торговец, второй, третий… Ничего. В конце последнего ряда взгляд Чимина привлекла деревяшка, пропитанная фиолетово-жёлтой жидкостью – удивлению не было предела. Это точно что-то диковинное! Не думая, Чимин коротко кивает насупившемуся торцовцу: – Господин! - говорит он чуть громче, чтобы точно быть услышанным, - Как дорого это обойдётся? - он указывает пальцем на ту самую деревяшку, а старик поднимается с неотёсанных досок. – О, вы не пожалеете, это настоящая диковина, добытая близ Верхнего города, почти у самой, - он вскидывает палец вверх, понижая голос, – Цитадели! Пропитана лавандой и полынью прямого отжима! И еще вот такой роскошный мешочек из настоящего бархата… – Это взаправду так невероятно! - восклицает Чимин, прикрывая рот от восторга. – Вы для себя или в подарок? - спрашивает старик, а в ответ резвый кивок светлой макушки, – Чудесно. В таком случае, всего пять золотых монет, - заключает он с улыбкой на лице, обнажая свои зубы, пораженные гнилью и чёрными лунками. – Пять!? – удивлённо переспрашивает он, а глаза, казалось, сейчас вылетят из своих орбит, оставляя после себя кровавое месиво, – Господин, это же слишком высокая плата… Подобные деревяшки обходятся всего в две медных у других торговцев… - он склоняет голову, рассматривая мелкие камешки под своими ногами. – Они ни сколь не похожи, юноша! – старик повысил голос, чувствуя оскорбление в нежном, расстроенном тоне, – Лучше вы не сыщите за всю свою жизнь! Я вам даже понизил плату! Не хотите – прочь, не стоит меня тревожить, - торговец жадно схватил деревяшку, засовывая в свой пакет к другим, но обычным кускам дерева. Чимин прикусил губу, поднимая взгляд к солнцу, которое уже достигло пика на небосводе к этому моменту. День же – настоящая редкость, разве нужно его тратить на склоки о монетах? Неразумно, да и глупо, а Чимин вообще не мелочный! И для Тэхёна ему точно ничего не жалко. – Господин, подождите, - останавливает он торговца, – Пять золотых, так пять золотых. Я с удовольствием приобрету! – Так бы сразу, юноша, - тон в мгновение смягчился, вместе со взглядом. Старик аккуратно сложил деревяшку в красивый бархатный мешочек ручной работы и вытянул пустую ладонь вперед, выжидая. Чимин сразу понял, что нужно старику, поэтому сунул руку в груди под мантией, что-то доставая оттуда другой мешочек, не такой богатый – старый с промятым ворсом. Глубоко вздохнув, он достал из него пять золотых монет и, дрогнув, вложил их в ладонь торговца. Мешочек юноши заметно полегчал, а старик радостно, даже жутковато улыбался, но, скорее всего, такой оттенок улыбке придаёт его гнилостный рот, – Уверен, что подарок придётся по душе хозяину, до свидания, юноша. – Благодарю вас, - Чимин вымученно поклонился в знак уважения, но старик уже был увлечён другими горожанами в рядах. Пак только хмыкнул, подумав про себя, какими же жадными до монет могут быть люди. Вопиющая несправедливость, ведь монеты с неба не сыпятся даже самим пророкам! Он убрал мешок обратно к нагрудному карману под мантию, а покупку-подарок аккуратно положил на дно корзины, прямо под веточки купленной полыни, чтобы никто не разглядывал, а то прохожие очень уж любят посмотреть, да стащить, надеясь, что хоть немного настроение у Тэхёна повысится.       Алтарные ряды начали пустеть, а места становилось все больше и больше. Чимин задержался у одного из торговцев — травник забыл отложить сушёный чистотел, поэтому пришлось вернуться за ним. Освободившись, он вышел через боковую арку по узкому проходу, где утром всегда скользко от туманной влаги. Чимин от усталости и недосыпа почти не заметил фигуру у стены — та стояла в полутени, как будто просто ждала, пока просохнет камень под ногами. Только когда Чимин поравнялся с фигурой, мужчина сделал полшага вперёд. — Хорошо рано вставать, — проговорил он будничным тоном, но с дикой уверенностью, — Пока на улицах только следы минувшего дня. Чимин посмотрел на него с опаской. Он подметил высокий рост, подтянутое, но крепкое тело. Одежда… Явно не из Нижнего города, тем более – не из трущоб, но она не казалось странной, а опрятной и качественной. Ничего волнующего в нём, только спокойствие, даже необычное спокойствие. — Прошу прощения? — Не люблю центр Ноардена днём, — продолжил мужчина, будто они уже так хорошо знакомы, что можно поделиться предпочтениями, — Всё слишком вычищено, а здесь… Жизнь, - он оглядывается по сторонам, рассматривая улицы. Кажется, мускул на его лице дрогнул, — Пыль, туман, и эта грязь. Мне это ближе, напоминает саму жизнь, которая далека от идеала, - он смотрел не в глаза, а чуть в сторону — на мягкие ладони Чимина с еле заметными царапинками, на корзинку с травами, на травы, будто изучал. — Вы из Ордена? — наконец спросил Чимин, голос его был отчасти нервным, а пальцы крепче сжали ручку от корзинки. Мужчина улыбнулся — почти по-доброму. — А кто сейчас не из Ордена? – мужчина улыбнулся почти по-доброму, призадумавшись, — Ты из алмазных рядов в такую рань, ещё и один. Хм, кто-то болеет или кто-то просил, - сказал мужчина, отслеживая реакцию собеседника. — Я… всегда хожу, — ответил Чимин, тупя взгляд в мокрый камень под ногами. — Оно и видно. Он немного помолчал. Ни о чём не просил. Не представился. Не спросил, кто у него наставник. Не задал ни одного прямого вопроса. Только: — Покупаешь полынь часто. Тяжелый запах и довольно редкий выбор, уже сам пропах полынью. Сам его выбрал? — Чимин заторможенно кивнул на рассуждения мужчины, — Я запомню, — проговорил мужчина напоследок. После — повернулся и пошёл в противоположную сторону к другому району, сливаясь с улочками, он не оборачивался, не тормиозил. Его шаги были уверенными и чёткими, как и его речь. Чимин не знал, почему разговор показался ему таким коротким. Или таким… странным. Стоять и рассуждать о прохожих уже не было времени, поэтому он, встряхнув пушистыми волосами, поспешил в лавку. Вдруг Тэхён уже проснулся.       Свет медленно и лениво вытекал сквозь ставни. Комната будто держала тишину, чтобы не нарушить хрупкое равновесие между сном и реальностью. Всё казалось немного приглушённым — как в тех моментах, когда просыпаешься не от звука, а от чужого взгляда. Тэхён лежал на боку, не двигаясь. Сон давно ушёл, оставив после себя странную тяжесть, не как усталость, а как ощущение, что он вновь пропустил что-то через себя, как в моменты пророчеств. Вот только сегодня он не видел ни видений, ни снов. В груди было пусто и глухо. Он приподнялся на локтях, взглянул на комнату, а после сел. Воздух в комнате казался плотнее обычного. Пальцы подрагивают, а в затылке неприятные пульсации. Странная хрупкость в теле… Что-то зарождалось. Вероятнее всего, это была простуда. Половицы скрипнули около входа в комнату — и вместе с холодом в комнату вошёл Чимин. — Я не шумлю? Тэхён повернул голову вполоборота. Взгляд встретился с Чимином на долю секунды, и он сразу понял — тот безмятежный, как небо после в тёплый день. Совершенно спокойный, нежный Чимин, который не чувствует ни гробовой тишины, ни тяжёлого воздуха, которые уже несколько часов клубились под кожей Тэхёна. — Уже нет, — выдохнул он. Чимин стоял в проёме: утренний, растрёпанный, настоящий. Он как теплота, которую хочется удержать в ладонях в заморозки. В руках Чимина — излюбленная плетёная корзинка. Из неё поднимался аромат полыни и лаванды, чуть влажный от улицы, напоминающий о летних полях и безудержном веселье, но сегодня запах отзывался иначе в нем. Пак подошёл и поставил корзину на обшарпанный столик. — Это тебе, — он улыбался абсолютно искренне, в нём даже прослеживалась эта робость и волнение, — Дни выдались тяжёлыми, я подумал, что это поднимет тебе настроение. Тэхён подошёл ближе бесшумно, как привидение, плывущее по водяной глади. Он склонился над корзиной и вдохнул аромат поглубже. Полынь — резкая, с терпкой нотой. Лаванда — сладкая, чуть горьковатая. Где-то под ними, вроде, то же самое, но одновременно и совершенно чужой, будто не тот аккорд. Словно запах не совпадает с известным ему, что он знает. Чимин вытащил небольшой мешочек размером с его ладонь, передавая его новому хозяину. Фиолетовый бархат казался живым, по рукам Тэхёна разливалось тепло, будто мешок сшит не просто руками, а чувствами. Что-то в этом было слишком продуманным — слишком совпадающим с ним. Тэхён осторожно развернул тесёмку. Внутри — гладкая и отполированная деревяшка. Благовоние с жёлтым, будто солнце, разлитое по небу, и фиолетовым, как следы снов, пятнами. Снова лаванда и полынь.  Он поднёс деревяшку ближе к своим глазам, провел пальцем по поверхности. Древесина и вправду была тёплая — слишком тёплая, как летнего дня. В висках снова запульсировало. Он не мог объяснить это словами, но ощущение было чётким — как будто эта вещь смотрит на него в ответ, дышит в унисон с ним. — Торговец сказал, редкая! Ручной работы, — голос Чимина прозвучал легко, радостно. Тэхён посмотрел на него исподлобья, улыбаясь краем губ, будто смягчая своё молчание. — Очень тонкая работа, — сказал он в ответ, закрывая дыру в воздухе. Он не отдал благовоние — всё ещё держал его в ладони. Тэхён только отвернулся, будто возвращается к кровати, но взгляд остановился на ближней стене — там, где висели амулеты. Он бережно положил мешочек обратно, рядом с корзинкой. И только тогда выдохнул. — Я пока не стану зажигать её. Сейчас только начало дня. Хочется, чтобы день сам проявился. Чимин не заподозрил ничего — коротко кивнул с ослепительной улыбкой на лице и  обнял его за плечи, поглаживая мягкой ладонью по спине — заботливо и тепло. Дом погрузился в молчание, которое не облегчало, а напротив — давило, как сырая ткань, наброшенная на лицо. Даже тени стали казаться здесь тяжёлыми: не танцевали, не скользили, а неподвижно застыли в углах, словно охраняли пространство, куда никто не должен входить. С тех пор как Чимин вышел, дверь слегка качнулась и приоткрылась, но не от ветра — будто от чьего-то взгляда, незримого и любопытного. Тэхён не стал закрывать. Подарок всё так же лежал на столе — маленькая деревяшка.       Тэхён сам потянулся к ней только тогда, когда за окном начало синеть — небо стекленело в вечерней прохладе, когда всё живое замирает на мгновение перед тем, как мир вспыхнет ночными огнями. Пальцы коснулись края дерева: ничего примечательного. Но запах… Запах ударил не сразу. Только когда он внимательнее стал изучать деревяшку, поднеся к лицу — запах развернулся резко и жадно. Запах дерева и золы, с нотками лаванды и полыни,  и что-то горькое, острое, напоминающее сухие корни, растущие на местах, где никогда не бывает солнца. У Тэхёна закружилась голова, словно от хмеля. Он возжёг подарок. Не потому что желал этого так сильно, а потому что знал: иначе он не оставит его в покое. Огниво дрогнуло в пальцах, и пламя вспыхнуло, как тонкий крик. Благовоние занялось быстро, слишком быстро, и запах сразу начал наполнять комнату, расползаясь по стенам, словно туман из чужой долины. Тэхён отступил назад и осел на кровать с напряжёнными, буквально каменными плечами и гулом в голове. Благовоние продолжало гореть. Тэхён вдруг  почувствовал сквозняк по босым стопам. Для таких покошенных и старых лавок — это норма, но он был чересчур сильным. Сквозняк — не от ветра, а от взгляда на него, сквозь него или же в саму его суть. Он резко потянулся, чтобы затушить пепел, но деревяшка рассыпалась в ладони, не оставив жара — только золу, которая впиталась в кожу, как след.

***

      Где-то под землёй, в пространстве, которое будто бы само себя скрывало от мира, — звучал негромкий пульс, но с каждым ударом он был всё ощутимее, будто нечто старое и забытое вновь медленно расправляло крылья. Свечи горели, а их пламя было слишком ровным и недвижимым, слишком чутким, казалось, стоит моргнуть — и оно начнёт смотреть в ответ. В кругу стояли молчащие фигуры. Их силуэты — одинаково чёрные, с опущенными капюшонами — сливались со стенами, но воздух между ними казался плотнее, гуще, как перед грозой. Воздух наполнился электричеством между ними, все пространство вокруг будто било разрядами тока. В центре круга стоял высокий сосуд с узорчатой крышкой, покрытой тусклыми символами. Он отдавал едва различимую вибрацию под ногами своим присутствием. Один, что стоял ближе всех к сосуду, вытянул руку и заговорил. Его голос был тихим, и всё же слова отдались в каждом из присутствующих холодом вдоль позвоночника. — Primus passus. Тени фигур, отбрасываемые свечами, дрогнули. Где-то в самом вверху, в темноте, что-то зашевелилось. Пламя на свечах взвилось и стало чуть выше, чуть тоньше. Сосуд отозвался глухим щелчком — словно внутри него сердце ударило в первый раз, словно живой. Один из молчаливых покачнулся, но удержался. Он был бледен, как у статуя, но едва ли кто-то на это обратил внимание.

Audi clangorem campanarum — aerarum campanarum! Quam narrationem terroris, nunc, tumultus eorum narrat!

***

      Тэхён уснул не сразу, как всегда бывает, когда рядом не только ночь, но и что-то неуловимое в воздухе. Комната казалась ещё тише, чем могла быть, и даже шорохи из за окном не утешали — аромат благовония всё ещё плотно сидел в воздухе, тяжёлый и пряный, будто выдох чьего-то мёртвого желания, и Тэхён чувствовал, как он входит в него глубже, чем следует. Сначала — на кончике языка, потом — в крови, и уже не было разницы между дыханием и забвением. Сон пришёл, как затопление, без границ, без звуков, с резким провалом в иной мир — мир, где всё было слишком реально, чтобы быть иллюзией.

Он стоял посреди выжженного пространства, где не было неба, не было пола, только жара и пустота, и в этой пустоте — его Палач, его Чонгук. Он был весь в огне — не в пламени, а в свете пламени, словно горел изнутри, рассыпая отблески на кожу, на глаза, на волосы. Огонь двигался по нему, как вода, как проклятье, которое нельзя снять, и он шёл к Тэхёну — медленно, страшно, с таким взглядом, что логика кричала: «Уходи прочь, прячься!». Вот только Тэхён застыл на месте, не в силах двинуться.

Какая логика, если сердце ноет от любви и боли? Он приближался, и с каждым шагом воздух становился плотнее, пах смертью, пролитым потом и пеплом недосказанных слов. Чонгук шевелил губами. Он точно говорил — взгляд был живым, наполненным смыслом, и губы двигались, не как во сне — словно наяву выстраивал слова, фразы, имя, но Тэхён не слышал ни звука. Ни одного. Будто весь этот мир был отгорожен глухим стеклом, и звук не мог пробиться сквозь жар. Он сделал шаг — навстречу, в отчаянии, но Чонгук уже был окружён огнём.

«Скажи! Говори, я весь перед тобой…» — хотел кричать Тэхён, но голос предал его. Только воздух между ними дёрнулся, как при дыхании, и губы Чонгука вновь сказали что-то важное, страшно важное, но в ответ — ничего, кроме беззвучия. Мир вспыхнул и рассыпался на кусочки.

      Тэхён открыл глаза с ощущением, что из его груди будто вырвали сердце. Воздух в груди был горячим, будто он действительно вдыхал пламя. Запах благовония никуда не ушёл — наоборот, стал насыщеннее. И в тишине комнаты, полной пепельного света рассвета, он понял, что это было не просто сном. Птицы вновь защебетали свою утреннюю радостную песнь, но Тэхёну было слишком тревожно, чтобы слушать мягкий щебет. Превозмогая себя и боль в теле, он запахнул халат и как только мог, быстро спустился в свой кабинет. В нём всё на своих местах, ничего лишнего, только запах той деревяшки, казалось, впитался в стены всей лавки. Либо же попросту заполнил все органы дыхания Тэхёна собой. Ким прикусил губу и застыл на месте, глубоко дыша. Его наполняла паника и внутренний неутихающий страх. Он сделал глубокий вдох носом и продолжительный выдох через рот, когда губы сложены в форме трубочки — так его учили, когда он был ребёнком. Несколько циклов такого дыхания немного привели в себя, и эмоции притупились. Тэхён взял в руки любимую колоду, самую верную и старую из его атрибутов. Руки не дрожали, напротив — уверенно держали карты. Хотел ли он знать значение того сна? Да, но и до смерти боялся ответов. Тэхён ведь пророк! Он должен понимать всё без лишних манипуляций, но сейчас это не сработало. Он не чувствовал ничего, кроме проклятого страха за человека, которого он... С которым он... За возлюбленного. И ещё этот чёртов аромат, который будто пробрался к самому мозгу и осел на его корке. Руки знали своё дело и умело тасовали колоду, скорее это уже мышечная память. Левая, ведущая рука поднимала часть колоды и ставила её то вправо, то влево, то раскрывала веером, то проводила по торцу. Право, лево, право, лево. Последнее движение и вот, остаётся только вытянуть заветную карту. Крепко держа рукой колоду, Тэхён зацепил карту рукой, но вместо того, чтобы вытянуть её... Карты разлетелись и усыпали собой весь ковёр под ногами. Дыхание спёрло и воздух застыл где-то внутри, а сердце словно остановилось. Все карты лежали рубашкой вверх, закрытые от таролога. Ни одна не перевернулась, чтобы показать себя. По телу пробежал разряд тока, заставляя Тэхёна дышать.