Инородное тело

Лололошка — нездоровый человек. Его психическое состояние было потрёпанно с самого момента его появления здесь. В этом чёртовом мире, где он не знает никого и ничего. Где доверять не стоит даже лучшим друзьям, а нелестное высказывание в сторону Империи увеличивает ваши шансы начать жизнь с чистого листа. Мир, где невозможно сокрыть тайну. Мир, где каждое твоё слово может стать предсмертным. Мир, где важно следить за своими действиями и словами, – каждое может иметь последствия. Империя — единое государство этого кусочка земли во вселенной, работающее в монархической форме правления. Место, где тебя контролируют полностью — это сводило с ума, — без толики намёка на свободу слова. Тяжело жить, осознавая что кто-то свыше следит за каждым твоим шагом и просчитывает твой следующий, что кто-то 24 часа в сутки собирает на тебя компромат и ты не можешь знать, в какой момент любое твоё действие обернётся против тебя самого.

***

Лололошка стоял перед зеркалом в единственной комнате своего дома, уперевшись дрожащими руками в стоящий подле зеркала стол, внимательно всматриваясь в свои налитые страхом глаза, после опуская взгляд ниже, на поджатые, дрожащие губы. Со лба медленно скатилась капля пота, оставляя после себя мокрую дорожку. Ко рту подкрадывалось странное чувство, смешанное с тошнотой и чем-то непонятным. Лололошка не мог его описа́ть. В ушах, на повышенных тонах, звучал учащенный стук сердца, заполняющий разум, но не перекрикивающий множество вопросов и сомнений в голове. Комиссара тяготила мысль полного контроля над его телом, мыслями. Она заставляла при каждом разговоре, на подкорке сознания, сомневаться в разумности своих действий, и так каждый чёртов раз. Это выводило из себя, изнутри царапало черепушку словно новым мелком по доске. Метаясь от одной мысли к другой, с тяжестью вдыхая здешний кислород, рука Комиссара рваными движениям прикоснулась к лицу, тут же вцепляясь в железный имплант на челюсти. Металл мерзко скрипит под натугом царапающих его ногтей. Эта железяка казалась ему лишней, словно быть её не должно. И его здесь, так-то, быть тоже не должно — но он ведь есть. Значит, должен? Неясно. И эта неясность ещё больше загоняла его в угол, сдавливая со всех сторон. Тело его бренное, тяжелое и сковывающее, от него хотелось избавиться — из кожи вон вылезть. Оставить новообретенных "друзей", поселение, Райю и всю эту революцию. Аж блевать хочется от одних упоминаний. Снова скрежет ногтей по металлу и на поверхности появляются царапины. Он не осознаёт, что делает, лишь сильнее вцепляется в имплант и зажмуривает глаза. На него давит вся окружающая его среда, начиная от зеркала перед ним и заканчивая продувающим окном. По спине, от ног бежит холодок, заставляя его покрыться мурашками и ссутулится только сильнее. Скрежет ногтевой пластины о металл режет ухо, но он не останавливается. Сухожилия стягивают его пальцы на этой треклятой железке и неведомо деформируют конструкцию. Лололошка зажмуривает глаза, грудная клетка не может впустить в себя столько воздуха, сколько ему сейчас требуется. Смесь газов ощущается тяжелой, слишком вязкой для вдоха. Он устает дышать, вынуждаясь заставлять себя сокращать диафрагму и межреберные мышцы. В уголках глаз скапливаются солёные капли слёз от внутреннего напряжения, комиссар игнорирует их. Голова забита бесполезной чушью, среди которой он даже сам не может увидеть связи. Ему остается держаться последними частицами своего здравого рассудка за реальность, пытаясь не поддаться на вспышку накатывающей волны своего недуга. Но как бы он не пытался держать себя в узде, потихоньку выстроенные долгими трудами стены начинали расползаться трещинами. Тяжелые вдохи, по ощущениям вообще перестают воспроизводиться. Но он дышит, живет и существует, держиться на этой земле своими кривыми руками и никак ни прекращает устраивать свои революционные спектакли. И всё же нет, ему это не нравится. Совершенно не нравится. Сильнее ухватываясь единственной доступной для этого рукой за стол, он старается удержаться на подкосившихся ногах и не кануть в бытие хотя бы на холодном полу. Кряхтя и похрипывая Лололошка резко вдыхает слабой грудью, вызывая этим резким действием помутнение в глазах. Гнев гложет его нутро изнутри, медленно но верно расщепляя сия плоть до атомов. Из желаний – прекратить отворачиваться от этой мысли и позволить себе раствориться, неважно в чём: в кислоте, реке или омуте своего сознания. Каждый из вариантов будет равносильно мучительным для него. Но он не может поддаться этому – нельзя, и его душит это осознание. Металл скрипит снова, мизерно отделяясь от краёв эпителия и мягких тканей, что, соответственно, доставляет ему каплю неприязни. Но эта капля несравнима с тем чувством, которое накладывают на него оковы чёртовой Империи. Её строгие рамки, которые они приловчились скрытно обходить, продолжали давить даже сейчас, в его собственном доме. Нет, Лололошка не может назвать это домом, «Пристанище» подойдёт больше. Его корёжит от своих же невысказанных мыслей, и более, ему не остаётся ничего, кроме как обессиленно и отчаянно стягивать кожу своего лица, рвать с него имплант и сдерживаться от порыва сжаться в клубок. Появляется желание стать меньше и незаметнее. Однако он знает, всё знает. Имплант – всего лишь способ контроля, который Империя активно впаривает жителям незаменимым удобством и мерой безопасности. Лололошка считает имплант такой же опасностью, какой считает всю Верховную власть Империи, которую ему только доводилось услышать. Делая рваные вдохи, комиссар припадает к столу, всё сгинаясь и сгинаясь над деревянной поверхностью. Он мог бы сравнить себя с оголённым нервом в данный момент, но даже так, ни одна клетка его серого вещества не останавливает его руки, рвущие инородный металлический предмет из лица своего же тела. Имплант постепенно, не рвано отделяется от его лица, в то же время доставляя тучу боли по нервам, которые давно уже сдают назад. Не выдерживая тяжких мук, которые он устраивает себе самолично, мышцы его непроизвольно сокращаются, болезненно отдёргивая эту приблуду. По лицу проходит волна импульсов, и комиссар почти готов издать истошный вскрик боли, божьим чудом оберегая жителей поселения от перерыва во сне. Делая тяжкие и рваные вдохи, комиссар улавливает потерю связи с реальностью. Медленно оседая на пол он почти скручивается, не зная куда деть себя от этого чувства. Снова и снова вспоминая Имперские кандалы, как они связывают его даже морально с учётом всех их подпольных возможностей, комиссар жмурит глаза. Конечности словно чужие, хватаются за плечи, вжимаясь в обрамлённую многочисленными шрамами кожу. Металлическая вставка оттягивается от лица, утягивая за собой лоскуты кожи и мышечной ткани. Это доставляет ему неимоверную боль, его потрясывает и по щеке, кажется, катится скупая слеза. Сжимая челюсти до скрипа зубов, комиссар рвёт с себя треклятую железку. Это больно, мерзко и невыносимо. Он чувствует как в одном месте имплант забрал за собой слишком большой лоскут его плоти, оставив сквозную дыру в щеке. Холодный воздух сушит его ротовую полость, кровище затекает через эту дыру в рот, заставляя чувствовать характерный привкус. Жидковатые дорожки крови стремительно стекают с лица по шее за воротник комиссарской униформы, впитываясь в него и усыхая на коже. Он хочет отмыться от этой крови, грязи и отвращения, которое заставляет его испытывать эта Империя. Несмотря на бушующий адреналин, комиссар не настолько силён. Его глаза постепенно закрываются, пока бренное тело коряво опускается на пол. Незаметная лампочка импланта мигает красным, а кровь продолжает стекать по лицу на деревянный пол, образуя лужицу. В этот раз Райя не поможет.