Бог не услышит

      – Верую во единого Бога, Отца Всемогущего,       Творца неба и земли,       Видимого всего и невидимого.       И во единого Господа Иисуса Христа,       Сына Божия Едино... родного...              Сильный резкий шлепок указкой по рукам обрывает тихую молитвенную речь и вынуждает преклонившую голову перед святым образом девушку болезненно съежиться.              – Единородного! Громче, Розанна! Я не слышу искренности в твоих словах.              Всхлипнув, блондинка кивает и послушно продолжает возносить робкое моление, стоя на коленях в гостиной, в их доме служившей местом духовной силы и сосредоточения всего божественного. Каждое утро и вечер до и после приема пищи их семья собиралась для чтения Святого Евангелия, исповедания и воздаяния хвалы Всевышнему за все те щедрые блага, что он им каждодневно давал. В гостиной перед иконами неизменно собирались все, за исключением младшей дочери Лалисы, для которой подобная генуфлексия с благодарностью за жалкую, нищую, увешанную ликами хату и дешевую постную еду была сродни целованию пяток чванливых господ рабами. Никогда по-настоящему не верившая в Бога Лиса наотрез отказывалась принимать псевдорелигиозные родительские догмы и поддерживать вместе с ними открытый деструктивный культ, который ничуть не обогащал, а, напротив, разграблял их без того небогатый и скромный семейный быт, и, с детства привыкшая все делать по-своему, не страшилась даже угроз сгореть заживо в праведном огне гнева Господнего. Скептик и материалист до мозга костей, Лиса не приемлела ничего, что не могла увидеть собственными глазами и потрогать руками, а уж о разделении издавна выдуманных богобоязливыми людьми заповедей подавно даже речи не вела. И если более покладистой, опасливой и подвластной воле матери и отчима Розэ доставалось уже лишь только за неверно произнесенное молельное слово, то Лису исправно били за гордыню, безбожие, упрямство и непослушание родителей, коим она, по их мнению, была обязана кровью.              Били – до тех пор, пока пару недель назад она не набралась наглости и не ударила своего одержимого не то богом, не то чертом отца в ответ, после чего была предана безвозвратной семейной анафеме и, к безграничному счастью той, оставлена в кои-то веки в покое. Клэр и Марко фактически отреклись от Лисы как от дочери с тех самых пор, окрестив ее адской грешницей и пособницей Сатаны, а вот в глазах без того тайно восхищающейся ею Розэ сводная сестра, напротив, стала выглядеть самым настоящим героем.              Героем, что день за днем не только стойко выживал в этом домашнем аду сам, но и пытался спасти по крупицам из непроходимого религиозного кошмара и ее тоже.              – Ради нас, людей,       И ради нашего спасения сошедшего с небес       И воплотившегося от Духа Святого и Марии Девы       И ставшего Человеком...              – Ну что это за невнятное заунывное мычание? – брезгливо цедит мать и вздергивает подбородок, по обыкновению до крайности недовольная попытками родной дочери уважить Христа. – Неужто хочешь сказать, что уже устала молиться?! Или, быть может, ты планируешь быть как твоя сестра? Такой же безбожной, эгоистичной и глупой? Все, что ей светит, – это черная работа на овощном рынке или место в притоне, если повезет! Господь не терпит непокаяния и неповиновения и сурово наказывает тех, кто ослушивается его заповедей. Ибо кающимся он дает обращение и спасение, а отступившим от веры и правды его – справедливую смерть!              Розэ стискивает зубы, всеми силами стараясь не слушать самозабвенный материнский бред. Работа на рынке или в притоне – у Лисы, серьезно? Розэ очень сомневалась, что ее сильную духом и телом, всегда уверенную в завтрашнем дне сестру, уже сегодня скрупулезно откладывающую деньги на будущую самостоятельную жизнь, может хоть отдаленно постигнуть такая участь. Смелая, бойкая, волевая, знающая себе цену Лиса не могла дождаться окончания школы и своего совершеннолетия, дабы свалить раз и навсегда из проклятого отчего дома с чокнутыми религиозными предками-фанатиками и заняться тем, о чем с самого детства мечтала, – творчеством. Музыка, пение, сочинительство, рисование – в ее волшебных, поистине одаренных Богом руках оживало буквально все, превращаясь в искусство, достойное пусть пока и не мировых, но уже весьма себе серьезных художественных выставок и музыкальных чартов. Лиса неустанно творила и созидала, даже крохотное словечко или штрих превращая в самый настоящий шедевр, и в свободное от молитв время, пока родители были на работе, Рози всегда с большим удовольствием слушала ее восхитительные музыкальные наброски и стихи, часть которых всегда была символично посвящена ей.              В отличие от Розэ Лиса наверняка знала, чего хотела, и шла к этому напролом любой ценой, пока старшая, набивая вероломные синяки на руках и ногах, снова и снова терпела унизительное насильственное коленопреклонение во имя того, кого все меньше могла и желала называть Богом. Слабым и созависимым невозможно было выбиться в большой самостоятельный мир, ибо они были созданы для исполнения чужой воли, и больше всего на свете девушка боялась, что будет вынуждена влачить суровую, навязанную неадекватными родителями судьбу до тех пор, пока их обоих не станет и они не отправятся туда, куда слепо грезили попасть все верующие.              Ведь иначе воспитанная жестокой, властной, прежде имеющей серьезные проблемы с законом и алкоголем матерью девушка попросту не умела.              Розэ отрицательно мотает головой, ложно показывая матери, что не желает следовать по стопам сестры, и, с трудом сдерживая слезы, исправно возобновляет молитву, без запинок дочитывая ее по памяти до конца, а после склонившись вместе с Клэр в финальной хвале Деве Марии. Эта часть вечернего ритуала давалась девушке легче всего, поскольку знаменовала окончание очередной молитвенной пытки и дозволение начать наконец трапезу. Пусть и невкусную, скудную и совсем не сытную, но после голодного дня в школе, где ей было запрещено есть хоть что-то, помимо вареных бобов и чечевичного супа, домашний ужин ощущался истинной благодатью.              Тем, что Клэр с Марком благоговейно называли и заставляли называть ее саму «даром Божьим».              Как обычно, в молчании они едят полухолодную пресную гречневую кашу с рыбными консервами и запивают мутным несладким киселем. Сладкое, считающееся чревоугодной роскошью, было запрещено в любом виде, за исключением приторного изюма, инжира и кураги по большим праздникам, а если повезет, то и пары свежих имбирных пряников на Рождество, коих, впрочем, за последнюю пару лет Розанна не видела в их доме ни разу ввиду необходимости жертвовать оные нищим прихожанам в церкви. И это не считая регулярных денежных взносов якобы на покупку для них же хлеба, круп, фруктов, овощей, яиц, подсолнечного масла и даже молочных и мясных продуктов – во славу Господа Бога и обогащения Святым духом простых смертных сердец. Нищие, по законам церкви, заслуживали более сносной и богатой еды, в то время как предполагаемому среднему и высокому классу «в достатке» было предписано соблюдать бесконечный пост.              Вошедшая в кухню Лиса с неприязнью оглядывает уставленный неприглядной, дурно пахнущей едой стол и, поморщившись, без тени страха и совести заявляет:              – Как же вы достали этой убогой помойной жратвой. Такое даже скотина есть не станет.              Ужин резко прерывается, потревоженный возмутительным прямолинейным выпадом, и взоры всех присутствующих за столом тут же обращаются на нее: два – ненавидящих, один – восхищенный.              – Пошла вон отсюда, неблагодарная тварь, – угрожающе цедит Марко и швыряет на голый выскобленный деревянный стол погнутую вилку. – Это ты сдохнешь от голода и мучений, как собака, поняла меня?              Лиса скалится, демонстрируя ровный ряд белых, как снег, зубов, поскуливая, похрюкивая и нарочно дразня отца озвученным образом голодной шавки. После ответного физического удара дочери их прежде скрытая пассивная конфронтация стала носить ярко выраженный и открытый настрой, и Розэ очень сильно боялась того, что однажды нестабильный, неуравновешенный, презирающий всех, кроме самого себя и своего прихода, Марко может всерьез навредить Лили.              Ведь она собственным глазами видела, насколько он стал деградировать и ожесточаться после вступления вместе с ее матерью в некую Церковь Истинного Христа.              – Какая ирония слышать это от тебя, что вместо покупки нормальной еды семье таскает деньги жирному и лживому ублюдку в церковь, – наконец смешливо бросает Лиса и, налив в стакан простой воды, демонстративно выходит из кухни. Розэ знает, что, в отличие от нее с родителями, у Лисы в комнате есть нормальный ужин с хрустящим багетом, жареным мясом и лапшой, которые она покупала на честно заработанные в кафе деньги, чтобы хоть как-то нормально прокормиться и существовать, и голодно сглатывает, надеясь, что сестра не забудет оставить и для нее кусочек.              Со словами «Закрой свой поганый рот, дрянь!» Марко пытается бросить ей нож в спину, но прыткая и ловкая Лиса исчезает в коридоре и скрывается за дверью своей комнаты прежде, чем его толстая неповоротливая рука успевает совершить замах. Широкое, мясистое, покрытое капиллярной сеткой лицо краснеет, ноздри раздуваются, как у быка, а выпученные глаза наливаются кровью, и тучный нелицеприятный Марко, без того давно испытывающий проблемы с давлением, выглядит так, будто вот-вот взорвется.              Как бы сильно Розэ хотелось, чтобы однажды этот мерзкий, двуличный, изображающий из себя набожного христианина и семьянина тип в самом деле однажды лопнул от злости.              – Дорогой, не стоит. Не трать на эту безбожницу время, – Клэр, как всегда, показушно мудра и омерзительно спокойна, гладит супруга по плечу и всем своим видом дает понять, что до едва не пострадавшей от его ножа падчерицы ей нет совершенно никакого дела. – Господь покарает ее так, как тебе и не снилось, это неизбежная участь всех грешников. Лиса выбрала свой путь, мы же выбрали свой – праведный, чистый и светлый. А кто отвергнет его, тот сам отвержен в день Страшного суда пред ангелами Божьими будет.              Муж успокаивается и кивает, угрюмо продолжая трапезу, и сидящая с ними за столом Розэ чувствует, как ее начинает тошнить не столько от их нищенской мерзопакостной еды, сколько от этих лживых псевдорелигиозных слов и людей, что вместо пресловутой любви к ближнему своему испытывали к нему самую лютую всеобъемлющую ненависть. За все: за неправильную молитву, за независимые личные убеждения, за сомнения в слове Божьем, за желание быть собой, за потребность есть достойную пищу – за все, что так или иначе противоречило их узким, радикальным, внушенным извне взглядам и в особенности – воззваниям их горячо любимой, так называемой «христианской» церкви.              И честно боящаяся, но любящая истинного – ни разу не жестокого, не мстительного и не злого – Бога Розэ нехотя чувствовала, как с каждым днем все больше взаимно ненавидит и презирает их двоих.              Разведенная госпожа Пак познакомилась с рано овдовевшим отцом Лисы на одной из встреч в обществе анонимных алкоголиков три года назад, из которого, как она свято верила, их обоих вытащил Иисус Христос, направив на путь истинный и заставив увидеть свет в конце тоннеля. От имени же упомянутого Христа выступал некий духовный лидер со скромным, но звучным прозвищем Папа, требующий на благо истинной веры и поддержки церкви обязательную ежемесячную дань от прихожан и беспрекословного посещения ими вторничной, пятничной и воскресной мессы, на которой они совершали обряды, осуществляли песнопения и славили Сына Божьего и Его Мать. И когда прежде их поддерживающие более-менее сносный семейный быт родители стали жертвовать львиную долю своей зарплаты на некие «священные» дела, создаваемые под видом благотворительности милостивым и сердобольным Папой, а также погрязли в чтении сомнительной христианской литературы, обеим девочкам не составило никакого труда понять, что их родители угодили в самую настоящую секту, которой они с поддержкой друг друга упорно противостояли, как могли.              Жаль только, что робкая, застенчивая, слабовольная и слишком боящаяся мать с отчимом Розэ быстро сдалась, пав мнимой жертвой поклонения лжебогу, лишь бы не заканчивать каждый день в бесконечных травмах, ранах и синяках.              Ужин заканчивается в скупом молчании, как и начался, и Розэ, по обыкновению вымыв всю посуду и убрав со стола, завершает день вместе с Марко и Клэр святой благодарственной речью. Сложив руки, они стоят на коленях перед висящим на стене и залитым свечным светом распятием, что, отражаясь на противоположной стене комнаты, иронично образует тень перевернутого дьявольского креста как знака таящегося за ложной молитвой порока. Девушка всегда считала, что лучше и честнее не исповедовать никакую религию вообще, чем исповедовать ее лживо и искаженно, но, привыкшая к обязательной ежедневной религиозной рутине, заталкивает рвущуюся наружу горечь куда подальше и, тихо попросив родительского благословения, отлучается в свою комнату спать.              Под своей комнатой подразумевалась их общая спальня с Лисой, по настоянию родителей поделенная на две части как символ бесчестия и веры, и каждый раз, заходя в нее, Розэ замирала в восторге и упоении перед кричащим свободой и независимостью углом сестры. Половина Лисы была живой, яркой, индивидуальной, украшенной плакатами поп- и рок-групп на стенах, набросками картин и фрагментов песен, мягкими игрушками и всякими прикольными штучками от кей-поп-значков до беспроводной колонки, должными быть у каждой девочки-подростка. Ее же скромная контрастная полуклетушка в семь с половиной квадратных метров больше напоминала келью с вырезанным из какого-то журнала изображением Христа, простым деревянным распятием и потрепанной Библией в мягкой обложке, которую ей каждый вечер надлежало читать перед сном.              Такие разные, диаметральные, непохожие друг на друга, но сплоченные общей давней бедой, конца и края которой, казалось, никогда не будет.              О том, чем они с Лисой привыкли заниматься в их общей комнате после того, как во всем доме гас свет, стремясь сбежать от этой беды в свой собственный, спокойный и безопасный мир, Розэ стойко не позволяла себе даже мельком думать в течение дня.              Сестра валяется на кровати в наушниках, таращась в экран смартфона и посмеиваясь над мелькающими на экране кадрами, но, завидев старшую, тут же снимает их и выключает гаджет. Розэ выглядит уставшей и изможденной: под большими карими глазами залегли темные круги, бледное лицо осунулось, а руки, без того худые и длинные, сейчас больше напоминали повисшие на живой жертве абьюза плети.              В такие моменты при одном лишь взгляде на нее Лисе хотелось порвать виновных в ее слабосилии предков в клочья.              – Эй, ну как ты? – заботливо спрашивает она и жестом зовет Розанну к себе, подвигаясь и откидывая в сторону сбившееся под ней покрывало.              – Бывало и лучше, – жмет та плечами и присаживается на край кровати, даже после стольких проведенных на ней ночей по-прежнему чувствуя себя здесь чужой и лишней.              – Опять заставили расшибать лоб в молитве и есть помои?              Пак кивает и морщится, чувствуя на языке противный вкус переваренной гречки с сайрой. Желудок требовательно скручивается и урчит, когда обоняние распознает витающие по комнате аппетитные нотки ее любимой жареной фунчозы с телятиной, которые Лиса, очевидно, ела совсем недавно, и Розэ почти скулит, не в силах унять головокружение с обильным слюноотделением. Она не привыкла выпрашивать у сестры еду, особенно придя, в отличие от той, с семейного ужина, но Лиса и без того прекрасно знала, чем питается ее скромная, худенькая, грозящая унестись вместе с осенними листьями по ветру Рози.              – Забей на них, – невозмутимо парирует она. – Пусть хоть на кровь с дерьмом изойдут – ты не обязана следовать их бредовым правилам. Это все чушь для наивных, потерянных в жизни дураков, которые готовы платить за лживую веру деньги и ждать спасения. А мы с тобой лучше будем тратить все на себя.              Она улыбается, обнадеживающе поглаживая старшую по щеке, и тянется за небольшим, вкусно пахнущим пакетом, из которого достает еще теплый ланчбокс, упаковку сэндвич-ролла с курицей, сладкий коржик и банку холодного Пепси. И ведь успела когда-то сгонять в магазин, дабы закупиться для себя и нее, и Розэ чувствует наворачивающиеся на глаза слезы от осознания того, что Лиса вновь заранее подумала и побеспокоилась о ней. Единственная во всем мире и среди людей, благодаря которой девушка по имени Розанна Пак по большому счету еще оставалась жива.              Она не знает, как и когда сможет по достоинству отблагодарить Лалису за все, что она для нее делает, как и то, что бы с ней было, если бы не она, зато знает, что сегодня, прямо сейчас, без раздумий отдаст ей все, что у нее есть, с непременным обещанием большего, как только они с ней съедут из злосчастного родительского гнезда.              По факту она вообще хотела связать всю свою оставшуюся жизнь с ней.              Без того бледная и худая Розэ с поломанными ногтями и блеклыми выпадающими волосами жадно вцепляется в сэндвич с курицей, выглядя при этом так, словно не ела целый год, и Лиса запирает изнутри дверь спальни, предварительно выглянув в коридор и убедившись, что Марко с Клэр ушли в свою комнату. Издалека слышится монотонное бормотание телевизора с единственным включенным на нем религиозным каналом, и девушка с облегчением возвращается к сестре, открывая для нее картонный ланчбокс и подавая палочки, чтобы следом та могла полакомиться свежеприготовленной в местной азиатской кафешке фунчозой с говядиной и овощами.              – Не спеши, тебя никто не торопит, – приговаривает она и убирает упавшие светлые пряди с ее юного миловидного лица. – Хоть я и представляю, как ты голодна. Меня от одного запаха этой чертовой каши воротит. Я бы свиней ею кормить не стала.              Розэ смеется, бесконечно признательная сестре за понимание и заботу, пока та, тем временем развалившись на кровати, продолжает болтать:              – Жду не дождусь, когда съеду из этой проклятой дыры и забуду наших чокнутых предков, как страшный сон. Того и гляди скоро своему Папе жертвы приносить начнут. Долбаные сектанты. А ведь когда-то Марко реально нормальным был. Пока мама была жива...              Розэ слушает и молчит, мешая палочками еду в картонной коробке и грустя при воспоминании о матери Лисы, которую она знала только по фотографиям. Чудесная улыбающаяся женщина, слишком рано и несправедливо покинувшая этот мир из-за одного-единственного, фатально-необратимого слова «рак». К огромному сожалению, по-настоящему счастливого и крепкого брака у отца Лисы с ее матерью не вышло, ведь, бросив пить и распрощавшись с одной пагубной привычкой, они оба почти сразу приобрели другую, во многих смыслах еще более страшную и затягивающую, нежели алкоголь. И боящаяся теперь не только за свое, но и за их будущее Розэ сильно сомневалась в том, что из болота под названием секта им хоть когда-нибудь удастся благополучно выбраться.              – Как ты думаешь, что с нами дальше будет? – спрашивает она, доедая лапшу и промокая салфеткой капельки масла с уголков губ.              Лиса ведет плечами и теребит тоненькую красную нить с брелочком на левой руке, которую сестра завязала ей в том году на удачу и счастье. Точно такую же Лиса повязала и ей в знак безграничной преданности и обещания быть всегда рядом, и так две случайно объединенные незавидной судьбой души связали себя хоть и образной, но куда более счастливой нитью.              – Доживем как-нибудь до конца следующего года, а потом уедем. Первое время будем снимать комнату, а там и на квартиру потихоньку накопим, – она замолкает, заметив вдруг поникшее лицо Пак, и, приподнявшись и бережно дотронувшись до него, интересуется: – Эй, ну что такое?              Блондинка смотрит в ее теплые, ясные, искрящиеся надеждой и самой жизнью глаза и понимает, что хотела бы видеть их перед собой каждый божий день, каждую минуту и каждый миг, если бы не одно «но», грозящее все на свете для них разрушить.              – Я не знаю... смогу ли оставить свою маму с ним.              Лиса вздыхает и, прижав старшую к себе, принимается покачивать ее, как ребенка, в своих руках, силясь успокоить и дать понять, что вместе они смогут преодолеть все.              – Малыш, твоя мама – давным-давно взрослый человек. Ты не можешь делать за нее выбор, как и не можешь позволить ей делать его за тебя. И так уже третий год как в рабстве: живем непонятно как, едим непонятно что, молимся непонятно кому! Они с Марко и их Папой не пропадут и умрут счастливыми, а мы с тобой уедем далеко-далеко от этого ужаса и будем жить как все нормальные люди. Идет?              Она роняет мягкий поцелуй ей в висок и, дождавшись согласного кивка, полная серьезности и решительности заверяет:              – Я не брошу тебя здесь с ними, обещаю. Никогда.              Лиса заваривает ей вкусный зеленый чай с помощью кипятильника, а после того, как Рози отведывает любимый черничный коржик из Старбакса, лежит с ней в обнимку и перебирает длинные светлые пряди, думая о том, что в следующем месяце после зарплаты обязательно раскошелится на дорогой японский укрепляющий шампунь для них. У Розэ от природы были шикарные волосы, из-за недостатка витаминов и правильного питания ставшие ломкими и тонкими, и Лисе очень хотелось сделать так, чтобы ее любимая вновь могла однажды похвастать их привычной пышностью и красотой. Тайно заработанные в кафе на подработке деньги ей приходилось надежно прятать, а комнату каждый раз запирать на два замка, чтобы отец с мачехой не добрались до ее сбережений, которые Лиса специально откладывала на их с Розэ пропитание и будущую аренду жилья. Жить с ними под одной крышей было тяжело, но Лиса справлялась и, пока старшая показательно билась вместе с родителями об иконные рамы, копила деньги на их с ней побег, который, по ее расчетам, должен быть произойти максимум через полтора года.              Лишь бы эти одержимые лже-Христом фанатики окончательно не сломали и не испортили ее девочку, которую ей пока так и не удалось заставить послать их обоих куда подальше, как это сделала в сердцах совсем недавно она сама.              Время близится к полуночи, когда Лиса складывает в мусорный мешок одноразовую посуду, раздевается и ныряет под одеяло к устроившейся в ее постели Розэ, стискивая обаятельную блондинку в своих объятиях. Ни одна душа в мире не знает о том, что сводных сестер по несчастью объединяет гораздо большее, нежели общий дом со свихнувшимися на почве религии родителями, и Лиса с благоговением вспоминает, как впервые поцеловала ее не как сестра, стирая с холодной, покрытой мурашками кожи горькие крохотные слезинки; как дотронулась до нее там, где было не принято касаться друзьям и родственникам; как мгновенно отозвалось хрупкое, восприимчивое, нуждающееся в ласках и прикосновениях тело и как Розэ стонала, билась и извивалась под ней, когда Лиса делала то, что в самый первый и самый важный для нее раз старшая позволила делать лишь только ей.              Она нежно целует сначала одну, а затем другую девичью скулу, смазанно проводит губами вдоль изящной линии нижней челюсти, а после чертит кончиком носа дорожку от шеи до мочки уха, которую, захватывая в рот, принимается сладко сосать. Уши были острой эрогенной зоной старшей, и она тут же призывно откликается, чувствуя сворачивающийся в тугой комок узел внизу живота и вспыхнувшую огнем каждую клеточку истощенного, лишенного нормального пропитания и ласк тела.              Целый день мучительного ожидания и внутренних порочных терзаний перед святыми ликами едва не свел ее с ума, но сдержанная, покладистая, хорошая снаружи и плохая внутри Розэ знала, что оно миллионы раз того стоило.              Настенный выключатель щелкает, погружая комнату в безгрешную спасительную темноту и принадлежащее лишь им двоим время, ведь Лиса прекрасно помнит, что ее девушка и сестра любила делать это без света, полностью отдавшись во власть чувств и сосредоточившись на доставляемом ей удовольствии. Нависнув над ней, Манобан игриво захватывает обе руки Розэ в плен и заводит их ей за голову.              – Умф! Лиса, пожалуйста...              Младшая прекрасно знает, что означает этот голодный, болезненный, почти что слезный призыв – как новая молитва, как мантра и как псалом, адресованные Всевышнему, что после долгого и тяжелого дня скудной еды и чтения Евангелия обязан был даровать ей хоть капельку заслуженной компенсации. И плевать, что в их семье любая форма отношений до совершеннолетия была абсолютно недопустима: зараженные христианством головного мозга родители ожидаемо не приемлели никаких увлечений подрастающего поколения, кроме Бога, и обманчиво внимающая им в течение дня Розанна полностью отдавалась во власть истинных желаний, потребностей и интересов по ночам.              Иначе ради чего были все эти идиотские, бессмысленные, лишающие ее миллионов нервных клеток и слез служения?              – Ты хочешь сегодня мои пальцы или мой язык? – спрашивает одними губами, спускаясь поцелуями вниз по хрупкому дрожащему стану, что потеет и выгибается под ней так, словно был лишен секса не со вчерашнего дня, а как минимум несколько месяцев.              – Язык, Лиса... Я хочу твой язык...              Так грязно. Так пóшло. Так предосудительно. Но даже так их любовь была куда искренней, чище и добровольней, чем позиционируемая как «правильная» родительская, в которой по факту не было ничего, кроме цинизма, грубостей, пренебрежения и сплошной, бросаемой по поводу и без критики. Девочка с девочкой в одной постели – немыслимо! Если бы только гомофобные до мозга костей Марко с Клэр узнали, чем занимаются их дочери, пока они спят, избиению и остракизму подверглись бы обе, но тем занятнее и приятней было трахаться у себя в комнате без их ведома. Рози хорошо помнила, как скривилась и позеленела, как ядовитый плющ, мать и сплюнул прямо на пол Марко, стоило им как-то увидеть по зомбоящику двух целующихся парней в передаче о проблематике однополых отношений, и как Клэр презрительно заявила, что таким «ошибкам природы», ведущим человечество к повторному Содому и Гоморре, а значит, прямому уничтожению всего и вся, не место среди людей.              Забавно, что две их собственных дочери были ровным счетом такими же – грязными богомерзкими лесбиянками, готовыми навечно пропасть и сгореть в упомянутом распутном месте, лишь бы ни дня не оставаться при тех, чьи враждебные мизантропные умозаключения были не шире дырки в ухе иглы.              Лиса легонько прикусывает сосок сестры, параллельно обводя ровную темно-розовую ареолу кончиком языка, чередуя жгучие ощущения с нежными и плавно пробираясь пальчиками к самому важному и нуждающемуся в ней месту, пока Розанна закусывает губу, глухо скуля, хныча и с трудом сдерживая рвущиеся наружу стоны. Она любила заниматься сексом шумно и громко, возбуждаемая от одних лишь собственных сладострастных звуков, что вполне могли посоревноваться с актрисами в порнофильмах, и лучше всего это получалось днем, когда родители были на работе и никто не мог помешать им с Лисой любить друг друга так, как они хотели. Накануне ночью они очень лихо развлеклись с ней с новеньким лисиным страпоном, после которого у Розэ несколько часов болели попа и рот, а потому сегодня решили ограничиться классическим сексом, с минимумом инородных предметов и максимумом естественного участия.              – Не сдерживайся, моя хорошая, и забудь обо всем, – бесстыдно шепчет, как демон-искуситель, Лиса и надавливает подушечками пальцев на набухший комочек нервов внизу живота сестры. – Бог не услышит – услышу лишь я. И я хочу слышать, как тебе со мной хорошо.              Изящная шейка, выпирающие косточки ключиц и маленькая, но до крайности чувствительная грудь стимулируются губами, зубами и языком медленно, томно, дразняще, готовя измученную блондинку к самому главному искуплению этого дня, и Розэ едва не хрустит в спине, до боли выгибаясь навстречу достигшему ее промежности лицу Лисы. Терпкий дразнящий аромат возбуждения кружит голову, заставляя терять рассудок и последние крупицы стыда, и младшая трется носом и ртом о скрытый под тоненькими хлопковыми трусиками центр своей сестры, уже сейчас вынуждая ту буквально гореть и взрываться от ее касаний. Длинные тонкие пальцы зарываются в темные волосы, прижимая шальную, полную неприличных затей голову к себе, и Лиса откидывает в сторону челку, мешающую ей любоваться бесконечно прекрасной, тающей от малейших ее прикосновений Розанной. Она немного играется с клитором и вульвой сквозь намокшее, липкое, пахнущее ее телом и неистовым вожделением белье, прежде чем зубами стаскивает с сестры ненужный элемент одежды и принимается наконец делать то, за что ей было не страшно сгореть в Аду, лишь бы еще раз осчастливить свою девочку и по достоинству удовлетворить ее.              Ведь жизнь была создана для развлечений и удовольствий, без которых она становилась попросту бесполезной, а тратить ее на молитвы и всякое абстрактное раболепие ни одна из девушек ни в коей мере не собиралась.              – Ах, Боже мой, да!              Грешно было упоминать имя Господа нашего всуе, а тем более в такой порочный момент, но Розэ было уже совершенно плевать на то, смотрит на них сверху кто-то или нет. Все, что имеет для нее значение, – ритмично двигающаяся вверх-вниз между ее ног голова, поглаживающие ее бедра руки и совершенно бесподобные, уносящие ее на наивысшую ступень Рая ощущения. Губы и язык Лисы творили с ней невероятные, непередаваемые и непостижимые вещи, доводя ее почти до полного исступления и забытья, и старшая каждый раз стойко держалась, лишь бы не кончить под ненасытной семнадцатилетней любовницей раньше времени. Если она верующая, а Лиса грех, то она готова была снова и снова грешить перед Всевышним, умываясь слезами днем и задыхаясь от эйфории ночью, лишь бы иметь возможность хоть пару минут побыть вот так рядом с ней наедине. В сравнении с ожидающей ее по вечерам наградой дневные мытарства с самозабвенными родительскими причитаниями возле икон казались просто ничем, и Рози начинало становиться жарко уже по произнесении ею финального «О, Пресвятая Богородица, рассей тьму наших грехов, дабы мы удостоились приблизиться к полноте жизни вечной и свету беспредельной славы».              Ведь она знала, что настоящая тьма греха следует как раз за этим кротким и тщедушным посланием. Жаль только, что слишком запуганная, забитая, одинокая, без конца вынужденная делать под угрозами то, чего она не хотела, девушка никогда не могла произнести эти слова от всей души.              Производимые над ней оральные ласки и напор усиливаются, когда Лиса, звучно посасывая и вбирая в рот клитор и нежные лепесточки половых губ, глубже зарывается лицом между упругих бедер Розэ и потирается головой об их мягкую внутреннюю поверхность. Длинные шелковистые пряди щекочут живот и ноги, и старшая тянет их на себя, испуская громкий протяжный стон, аккомпанируемый мелодичными вздохами и хихиканьем наслаждающейся не меньше нее приватным процессом Лисы. Закончив поглаживать бедра старшей, она перекладывает обе своих ладони ей на грудь и сжимает, срывая с иссушенных, красных, распухших от поцелуев губ новое глухое стенание. Видеть ее искреннее телесное наслаждение, которое Розэ жаждала получать всегда и только лишь от нее, было для Лисы наивысшей честью, а потому она прикрывает глаза и усердно толкается язычком вглубь истекающего густой вязкой смазкой лона. Распирающий низ живота узел в ту же секунду лопается, выплескивая наружу долго удерживаемое внутри блаженство, и извивающаяся на смятых белых простынях Розэ горячо, долго и тягостно кончает, едва успев заткнуть себе рот рукой, дабы не закричать во весь голос от настигнувшего ее оргазма.              Мысль о том, что будет, зайди к ним прямо сейчас Клэр с Марко и увидь они непотребную, убийственную для их узких, пораженных религиозной коррозией умов картину, наполняет стучащее отбойным молотком сердце странным аморальным азартом, и она сильнее вжимает голову Лисы в себя, наматывая ее волосы на кулаки, вынуждая ее продолжать ублажать ее и наглядно представляя побледневшие вытянутые лица обоих предков, со смесью глубочайшего ужаса и отвращения глядящих на них.              Она, лежащая абсолютно голой на чужой – богопротивной – кровати, и Лиса, такая же голая и бесстыжая, сладко и звонко отлизывающая ей между ног так, как покажут не во всяком фильме для взрослых. Лучший вид для каждой из них и худший – для их погрязших в гнусном сектантском логове, где зачастую творились еще более мерзкие и развратные вещи, родителей. На мгновение Розэ вспоминает красное, раздутое от злости лицо Марко во время сегодняшнего ужина и как Клэр плевалась ядом и чуть ли не плавилась от омерзения при виде целующихся по телевизору парней. Девушка не могла сказать, что ненавидела их двоих, – нет, пока еще нет, – но в этот самый момент отчаянно желала, чтобы они оба в прямом смысле слова лопнули от гнева, разбрызгав по стенам всю свою гнилую, отравленную лживой религией кровь и тем самым знаменовав их с Лисой освобождение с торжеством победы греха над плотью.              Вот тогда это бы точно были Содом и Гоморра как они есть во всей красе, и никто вовек уже не смог бы вернуть их поломанному, жалкому, перевернутому вверх дном миру первозданный безгрешный вид.              Розэ устыжается собственных преступных мыслей и тяжело сглатывает. Все это было слишком для такой чинной, правильной и порядочной девочки, как она, но младшая Пак просто не могла совладать с собой и своими дикими, напрочь выходящими из-под контроля желаниями, когда дело касалось Лисы. Дерзкая, отчаянная и раскрепощенная сестра заражала ее собой, вскрывая в ней самые потаенные и превратные уголки души и наполняя их таким немыслимым наслаждением и страстью, что грехом казалось отнюдь не согласие, а как раз отказ от них. И пусть все вокруг их считают богопреступницами и падшими в адское чрево душами, не заслуживающими ничего, кроме наказания, – Розэ знала, что вдвоем они пройдут через все, одолев тысячи врагов и препятствий и устояв в огне и воде ради одной лишь святой и реальной цели:              Быть вместе.              Закончив ласкать сводную сестру, Лиса тщательно собирает губами всю скопившуюся на ее горячей пульсирующей точке влагу и, нежно поцеловав напоследок лобок, тянется обратно к ее лицу. Она вытирает пухлые влажные губы тыльной стороной ладони и, причмокнув, польщенно отмечает:              – Ты сегодня особенно ненасытна. Так сильно понравилось?              Старшая притягивает ее к себе, почти врезаясь в нее поцелуем, и, сминая и покусывая чужие губы, жалобно шепчет:              – Ты не представляешь, насколько. Я бы делала это с тобой постоянно. Чем больше молюсь, тем сильнее хочу тебя. Прям наваждение какое-то. Словно… сам Дьявол одолевает меня.              Лиса ласково очерчивает кончиками пальцев контуры юного женственного лица Розэ и, игриво ущипнув ее за нос, с улыбкой поясняет:              – Ты такая, какая есть, и не должна стыдиться своих чувств и желаний. Бог не ошибается, когда создает таких, как мы, иначе нас бы попросту не было. Тем более у нас с тобой нет кровной связи. Что же до твоего порыва... у нас вся ночь впереди. Можем попробовать еще что-нибудь новенькое и необычное. Если хочешь.              Темные, блестящие в темноте глаза азартно загораются, заинтригованные заманчивым предложением, и Розэ обхватывает коленями талию Лисы, давая понять, что с ней она готова на любые эксперименты и шалости – и даже более.              – Еще как... У тебя есть идеи?              – Целый вал. Но я лучше покажу тебе их на практике, чем буду долго и нудно рассказывать. А ты потом скажешь, что понравилось тебе больше, идет?              Они скрываются с Розанной Пак под одеялом, полностью отсекая от себя окружающее пространство и заглушая громкие любовные звуки их сладостного сакрального единения. Греховны их отношения или нет – неважно; важно то, что две одиноких души, потерянные в большой, полной глупых законов, стереотипов и правил вселенной, нашли друг в друге себя, создав свой собственный уникальный мир со своими личными правилами и законами, в который нет доступа посторонним и который они никому не позволят нарушить. И пусть хоть само Солнце погаснет и рухнет в щепки завтрашний день, они будут бороться за то, во что обе верят, чего хотят и чего по праву заслуживают.              А наблюдающий в шоке за ними двумя со своих далеких важных высот Бог пусть пока выдохнет и пойдет перекурит.