Будет писать.

Володя чуть повернул голову и зарылся носом в его волосы. Вдохнул запах. Отпустил руку, провёл пальцами по шее, за ухом. Юрка задохнулся от удовольствия. А Володя хмыкнул и прошептал: — Как же тебе ласки хочется. Ты будто наэлектризованный: только тронешь — искры летят. — Он вздохнул и признался: — Я ведь так же… Юрке тоже хотелось коснуться его. И пусть он знал, что Володя тут же начнёт сопротивляться, он всё равно решительно приподнял край его рубашки и дрожащими пальцами дотронулся до живота. Володя дёрнулся, закусил губу. — Не надо, Юр… — вяло запротестовал, но не стал убирать его руку. Кожа у Володи была гладкая и тёплая. Юрка внутренне трепетал, аккуратно поглаживая её самыми кончиками пальцев. — Ты будто меня боишься, — ухмыльнулся он. Володя покачал головой: — Я себя боюсь. Ты был неправ, когда сказал, что я не могу перебороть свой страх и измениться. На самом деле мне очень сложно сдерживать себя, чтобы не делать тех вещей, которые… о которых потом пожалею. — И почему ты так уверен, что обязательно о них пожалеешь? — Потому что они причинят тебе вред. — Снова-здорово! Опять заладил, да? — Юрка сел и возмущённо, глядя на него сверху вниз, сказал: — Нам остался час побыть вместе, а ты всё думаешь о том, что можешь сделать мне плохо. А мне и без этого плохо! Мне кажется, что ещё чуть-чуть — и я всё потеряю: тебя, себя… — Он перевёл дыхание. — Володя, хотя бы здесь, хотя бы сегодня будь таким, каким тебе хочется. Для меня. Я хочу запомнить тебя — особенного, лучшего, первого. И хочу стать для тебя таким же! Володя оторопело уставился на него, чуть приоткрыл рот. Приподнялся на локтях, тоже сел. — Юр… чка… кхм… — он прокашлялся. — Какой я испорченный, совсем не о том дум… — Да о том, чтоб тебя! О том! — перебил его Юрка. — Володя, я слишком многое оставил в «Ласточке»… — Я поним… — Но я хочу оставить здесь всё! Володя уставился в землю, но после минутного молчания перевёл на него испытующий взгляд: — Юр, это ведь навсегда. Нельзя будет ни забыть, ни отменить. — Зачем отменять? Зачем забывать? Чего бояться? Об этом ведь никто не узнает. Только ты и я будем знать: у нас было всё и по-настоящему. Чтобы и через двадцать лет быть уверенным, что всё это — настоящее. — Ещё одна общая тайна? — Не ещё одна, а единственная. Большая и важная. Володя молчал с минуту: внимательно разглядывал Юркино лицо и глаза, будто пытался найти в них сомнение. Но Юрка смотрел упрямо и решительно. — Ты точно уверен, Юра? Я… Мне… Послушай, ты в любой момент можешь сказать мне остановиться, и я перестану. — Ладно. — Не «ладно», а обещай, что, если хотя бы на секунду засомневаешься, скажешь мне. — Обещаю. — Закрой глаза. Юрка послушно закрыл. Притих в ожидании, что Володя сейчас притронется к нему, но тот, наоборот, отпрянул. Послышалась возня. Юрка, боясь подорвать Володину решимость, добытую таким трудом, замер, едва дыша. Володя приблизился, слабо сжал его руку и нежно, едва коснувшись губами, поцеловал в шею. Опять стало щекотно. — Будет больно? — вдруг вырвалось у Юрки. Володя хмыкнул. — Тебе — нет. Я же говорил, что ни за что не стану тебя унижать. — Унижать?! — рассердился Юрка. — Да как ты можешь говорить такое? Я люблю тебя, я на все готов! Да я тебя всего, с ног до головы, зацелую! Володя засмеялся. — Не хочешь? — Юрка растерялся, он всё ещё не спешил открывать глаза и лишь угадывал его реакцию. — Тогда что-нибудь другое сделаю. Всё что угодно сделаю, только… не знаю, как… Ты скажешь? — Милый мой Юрочка, — в его голосе послышалась улыбка. Володя погладил его по щеке и поцеловал в нос. — Давай таким страстным будет наш следующий раз? А пока просто сядь. И помоги мне немножко. Володя снова закопошился в рюкзаке, а закончив, вернулся к нему и прошептал: — Можно снова тебя поцеловать? — Не нужно спрашивать разрешения, Володь. — И правда… Володя аккуратно ткнулся Юре в губы. Мягко, не провокационно, через чур сдержанно, будто и не поцелуй вовсе, а просто нелепое касание. Юра не сдержался, запустил руку в темные локоны, сжал пальцы, притянул ближе. Носы столкнулись, воздух смешался, но оно того стоило — Володя уверенно разомкнул губы, плавно проходясь языком по нижней, а потом и по верхней Юриным. Стало так мокро, жарко, до невозможности головокружительно, когда его язык скользнул вперед, мягко касаясь кончика языка Конева, дразня, играя, закручиваясь и сплетаясь. Володе хотелось показать, что поцелуй, как говорил Юра «по-взрослому», особенно перед таким серьезным и важным делом, это не всегда пошлость и грязь. Это может быть нежно, аккуратно, интригующе и завораживающе. Но Юра, не имея в этом деле никакого дельного опыта, но при этом не желая оставаться в долгу перед мягкими прикосновениями Володи, все равно чуть грубо и развязно двинул языком, будто пытаясь не просто поцеловать — вылизать рот Володи целиком. Движения его губ были широкими, мокрыми, теплыми, но ужасно пошлыми. Володя догадался — так показывали в тех самых журналах, которые Юрка тайком стягивал у папы. Он чуть усмехнулся в поцелуй. Конечно, можно было остановиться, объяснить как правильно, показать, провести целую лекцию по технике поцелуя, но Володя лишь тихо хмыкнул. Зачем? Ведь это Юра. Такой, какой есть. Пусть неумелый, неловкий, слишком настойчивый и даже, возможно, грубый. Но его Юра. В этом была своя интимность, откровение, особенность момента. Он не был идеально гладким, таким, каким рисовался в мечтах и фантазиях. Зато был. Настоящий. Существующий прямо здесь и прямо сейчас. Юра плавно, будто боясь спугнуть решившегося на шалость вожатого, провел рукой по спине вниз, достигая края рубашки, нерешительно пару секунд теребя ее между пальцев, а после проникая под нее. Спина под пальцами была мягкой. Кожа, словно тонкий шелк, обтягивала точеные лопатки, позвонки. Юра с упоением водил по ней, обводя круги, выводя понятные только ему одному узоры, то плавно скользя кончиками пальцев, то чуть грубее проводя ногтями, по-мальчишески неровно подстриженными. Володя задыхался, ощущая все новые и новые прикосновения к своей коже. Они были так желанны, так долгожданны, что даже не верилось, что это не очередной сон-мокрая фантазия, а реальность. Он опустился губами к уху, мягко прикусывая мочку и улыбаясь неловкому и сдержанному судорожному выдоху Юры. Провел губами по челюсти, спустился ниже — туда, где пульсировала вена на шее мальчика. Чуть прикусил, вызвав еще один неровный выдох, снова улыбнулся. Руками скользнул под рубашку, кладя ладони на тяжело вздымающуюся грудь. Ему нравилось видеть его таким. Поддатливым, мягким, будто не тем Юркой-сорванцом, бывшим на территории лагеря с другими. Особенным. Таким, какой он есть только для него. Конечно, Володя знал, что пожалеет. Знал, что вина накроет его с головой сразу, как это закончится. Знал, что руки снова будут ощущать жгучую боль, в наказание за то, что не сдержался, поддался своим тайным желаниям. Но сейчас, когда черта уже пройдена, а под ним тяжело дышит так горячо обожаемый Юра, думать об этом не хотелось. — Володь, постой, — Юрка открыл глаза и посмотрел на него снизу вверх. Протянул руку и без разрешения снял с него очки, положил их на траву рядом с пледом. Володя забавно сощурился. — Без них ты кажешься таким беззащитным… — Нет, перед тобой. — Он снова поцеловал его и выключил фонарик. Юра вновь коснулся Володи. Но на этот раз не спины. Длинные чуть прохладные пальцы пробежались по шее, цепляя ключицу, а после судорожно принялись расстегивать пуговицы на рубашке. Одна, две, три и Юре открылась новая область, которую он, на ощупь из-за темноты, принялся исследовать. Сначала руками, а после, услышав одобрительные вздохи, спустился губами. Чуть прикусывая, зажимая между губ кожу, он ощущал головокружительную смесь Володиного вкуса кожи, смешанного с запахом травы и небольшой солоноватостью пота. Дыхание прекратилось, когда руки Володи, прежде исследующие его торс, вдруг спустились ниже, нащупывая ремень форменных брюк. Все органы чувств притупились, осталось только одно ощущение — пальцы любимого вожатого, пытающиеся справиться с неуловимыми пуговицами и ширинкой. — Дай я помогу, — шепотом, почти неслышным, проговорил Юра, направляя руки вниз к своим шортам, но встречая сопротивление. — Помоги, — хрипло ответил Володя, перехватывая его кисти и перекладывая их на свой собственный ремень. Юрка аж пискнул, ощущая под руками ранее недоступную для него область на теле Володи, а когда, в попытке быстрее стянуть с него эту ужасно мешающую сейчас ткань, случайно ткнулся в уже твердую область, услышав в ответ одобрительный шик, и вовсе чуть не сошел с ума. Освободив друг друга от лишних слоев одежды снизу, парни остановились, тяжело дыша и утыкаясь лбами друг в друга. — Подумай, еще не поздно все остановить, — прозвучал низкий голос, в котором Юра еле как узнал Володин. — Прекрати, не хочу я ничего останавливать, — с неким надрывом ответил Юра, привлекая Володю в новый поцелуй. Не останавливая поцелуя, вожатый порыскал рукой где-то слева от Юры, а после отодвинулся торсом, но не лицом. — Сядь ровнее, — прошептал Володя в губы. Юра не понял. Что значит ровнее? Выпрямить спину? Так он, вроде, не горбился… Тогда Володя сам дернул его ноги к себе, выпрямляя. После покрутил что-то в руках. Когда рука Володи, измазанная в чем-то скользком и мокром, коснулась его члена, Юра и вовсе прорычал, удивленно открыв глаза. — Что это? — не понял он, удивленно моргая глазами в темноте. — Вазелин. Знаешь такое? — чуть нервно посмеиваясь ответил Володя. — Он у тебя откуда? Или подожди… ты знал, что все будет так, но зачем-то ломал драму? — возмутился Юра. — Дурак, нет конечно. Он у меня всегда с собой. Дети вечно колени разбивают, надо же мазать чем-то, — пояснил Володя, снова утыкаясь губами в шею Юры, вызывая этим новую волну мурашек. Прикосновения становились увереннее, Конев граничил где-то между реальностью и трансом, ощущая твердую руку на своей эрекции. Когда касания прекратились, он почти был готов возмутиться, но почувствовал, что Володя перемещается, перекинув ногу через него и усаживаясь на коленях. Он не знал, что будет дальше. Даже боялся представить себе хоть что-то, но точно был уверен — Володя сделает все так, как нужно. И он сделал. С тихим стоном Володя стал опускаться на Юру, вбирая в себя. Медленно, мучительно медленно. Можно сказать, почти не двигался. Но Юра не торопил. Он мог только представлять, что сейчас ощущает его любимый вожатый и держал пари, ощущения были не то, чтобы самые приятные. Прошло достаточно времени, прежде чем Володя смог усесться. А еще больше — прежде чем двигаться. Начиная с небольших покачиваний, он ощутил всю гамму чувств. Боль ноющая, распирающая, отходила на второй план, когда он касался какой-то особой точки внутри и вновь накатывала, когда делал движение назад. Было мучительно тяжело, хотелось одновременно прекратить эту пытку и продолжить, срываясь на темп быстрее. Тихие постанывания Юры где-то под ним подстегивали не останавливаться, а свое собственное ощущение пульсации и вовсе сносило крышу. Сложно сказать, когда Володя смог двигаться с большей амплитудой. Может, прошла минута, а может — час. Время смазалось, оставляя вместо себя только невозможные ощущения близости, интимности и чувственности. Медленные скачки выбивали воздух из обоих, тихие вздохи превращались в стоны, разносящиеся в пространстве и нарушая тишину места. Юра, совсем обезумевший от происходящего, не знал, куда себя деть. Ощущение теплоты и сжатия вокруг его члена были ему не знакомы, они прилично отличались от тех, которые были наедине с собой. Они кружили голову, пьянили не хуже самого крепкого алкоголя. Руки, лежавшие на траве вдоль туловища, принялись исследовать торс Володи. Пальцы проходились по груди, животу, легко сжимали плечи и шею. Он боялся двигаться сильнее — вдруг от этого Володе станет больнее. Но Володе не было. Все еще не до конца прошедшее саднение сзади теперь казалось неважным. Тугой узел завязался в паху, требуя все больше и больше с каждым движением. Он слышал свои постанывания будто издалека. Словно чужие они сплетались с Юриными, создавая нечто подобное на музыку. Когда разрядка казалась такой близкой, он вдруг разобрал, что уже битую минуту между тихими вздохами шепчет: — Юрочка. Это осознание сработало как спусковой крючок. Осознавая, что прямо сейчас все его тайные мечтания воплотились в реальность, движения неосознанно ускорились. — Стой, стой, — прошептал Юра, видимо, до того тихо, что Володя не услышал. Юра затрясся, выкрикнул, кажется, имя. Казалось, что вся Вселенная сейчас сжалась до одного единственного ощущения. Он судорожно сжал пальцы, ухватился за плечи Володи, будто боясь упасть. Хотя куда? Володя сделал еще один толчок после того, как ощутил теплую жидкость, фонтаном бьющую из Юры внутри него. Вожатый вдруг согнулся, упираясь сильнее руками в грудь Юре, задрожал, прошептал что-то неразборчивое, а после наступило такое всепоглощающее расслабление, что ему вдруг показалось, что он уснет. Медленно соскользнув с уже чуть расслабившегося тела Юры, он лег рядом, притягивая парня ближе и утыкаясь носом в шею. Володя расслабился, а он обнял его и прижался лбом к плечу, прислушиваясь к шумному, тяжёлому дыханию. Володя хотел отпрянуть, но Юрка обнял ещё крепче: — Не уходи. Давай ещё чуточку так посидим? Володя послушался. Прижался всё ещё очень горячим телом, чмокнул в мочку уха — Юрке опять стало щекотно, но приятно. Недолго просидев так, неподвижно и молча, они начали замерзать. Володя отодвинулся и отвернулся. Хоть и было темно и толком ничего не разглядеть, Юрке всё равно стало неловко. Щёки горели, он, наверное, был весь пунцовый со стыда. Володя брезгливо одёрнул рубашку. — Всё нормально? — дрожащим голосом спросил Юрка. — Запачкался вот, — Володя обернулся. Бледный лунный свет пробился сквозь узкие ёлочки листьев и упал на его лицо. Необыкновенно милый, изнеженный и смущённый, он тёр рубашку и улыбался, на его щеках играл румянец. — Вот бы всю жизнь так, да? — спросил Володя негромко. Юрка кивнул. — Ты говорил, в следующий раз. Это когда? — Когда мы встретимся. Я приеду к тебе или ты ко мне. Надолго, на целое лето. У Юрки бухнуло сердце, наполнилось надеждой — так уверенно, без тени сомнения Володя это сказал. — Будет так здорово! — оживился Юрка. — Я стану будить тебя игрой на пианино, а ты будешь вечно терять очки. — Но я всегда их ношу и уже давно не теряю. — Володя повертел головой по сторонам, сощурился. Нашёл взглядом лежащие на траве очки, дотянулся, нацепил на нос. И с облегчением заметил: — Чуть не раздавили. — Так и я давно не играю, — продолжал Юрка. — Но ты ведь будешь? — спросил Володя и обнял его так нежно, как никогда раньше. Обвив рукой плечо, то поглаживал, то сжимал предплечье. — Ха! Тогда ты и трёх дней не выдержишь, не то что всё лето! Ты даже не догадываешься, какое это мучение — жить в одной квартире с музыкантом. Музыка постоянно, постоянно! И это тебе не красивые стройные произведения, это озвучивание, ошибки, иногда одна и та же часть или даже нота. И всё это громко, на всю квартиру. Нет, ты не представляешь, какой это ад! Володя заулыбался и вдруг снова снял очки. Положил их Юрке на колени и, зарывшись лицом в его волосы, прошептал на ухо: — Ой, кажется, я очки потерял. Ты не представляешь, какой ад — жить с тем, кто вечно теряет очки! От его дыхания опять стало жарко. — Я буду тебе их искать. — А я буду любить твою музыку. — А я буду любить тебя… Звонок будильника вырвал их из прекрасной фантазии, где они жили под одной крышей, где каждое утро просыпались, где завтракали, разговаривали, смотрели телевизор, гуляли и всё время были вместе. — Сколько времени? — Ещё есть немного, — сказал Володя и перезавёл будильник. И действительно — совсем немного. Они сидели рядом, в полной тишине, в бездействии, просто наслаждаясь последними мгновениями рядом. Как бы Юрка ни хотел, чтобы это «немного» длилось подольше, время пролетело слишком быстро. Писк часов снова резанул по ушам. И не только по ушам, по сердцу. Володе — тоже, иначе он не сказал бы со слезами в голосе: — Мы пришли сюда прощаться. И не встал бы, и не протянул Юрке руку. Юрка не хотел за неё браться, но взял. Поднялся. Они стояли босиком на холодной траве друг напротив друга. Юрка замер, обмяк, будто напрочь лишился воли, эмоций и мыслей. В ушах шумела река. Володя одной рукой погладил по щеке, второй сильнее сжал его пальцы. «Увидеть бы в темноте его глаза», — подумал Юрка, и, будто услышав это желание, из-за облака вышла луна. Но светлее не стало. Сиянием тонкого серпа она лишь очертила контуры любимого лица. Юрка напрягся — ему нужно было запомнить всё: образы, звуки и запахи лучше собственного имени. На много дней или даже лет они станут для него важнее собственного имени. Он заключил Володю в объятия, вцепился в него, вжался, приклеился, врос. Володя обнял в ответ. — До свидания, Юрочка, до свидания, — прошептал тёплыми губами. *** Последнее утро в лагере было таким серым. Солнце ярко светило на небосводе, птицы щебетали как и всегда, даже запах был тот же, но в глазах Юры изменилось все. Пространство посерело, поблекло, каждая секунда прожитого времени ощущалась смазано и больно. Он долго не хотел вставать с постели. Сегодня не было привычной зарядки, на которой Юрка мог бы увидеть своего Володю в окружении детей. Казалось, что если не вставать с кровати, а посильнее закутаться в одеяло и остаться тут, время вдруг остановится, а смена продолжится как и раньше. Пересилив себя, Юра грустно свесил ноги с кровати, натыкаясь на собранные сумки своих соседей по комнате — немые напоминания о том, что все, наступил окончательный и бесповоротный конец. Дальше время полетело, словно сорвавшаяся собака с цепи. Вот, Юра стоял около умывальников, споласкивая лицо ледяной водой. Вот, сидел в столовой, поглощая свой последний в жизни завтрак в лагере «Ласточка», бросая неловкие и полные боли взгляды туда, где сейчас сидел Володя. Из самого вожатого, казалось, высосали всю жизнь. Блеклые, словно затянутые пеленой глаза, невидяще смотрели в тарелку с кашей. Есть не хотелось. Он то и дело поглядывал на Юру. Сначала украдкой, а после, наконец встретившись с ним взглядом, неотрывно и отчаянно. На глаза наворачивалась пелена слез, хотелось прямо сейчас подойти и сжать Юрку до скрипа костей, не отпуская больше никогда и никуда. Расстояние в пару метров между их столами теперь казалось пропастью, которую не перейти и не перепрыгнуть. Мгновение — и вот Юра уже сидит в комнате, по третьему кругу проверяя, не забыл ли он что-то. Конечно, забыл. Вернее, оставил. Абсолютно все, что у него было, оставалось тут: душа, сердце, самая большая и трепетная любовь. Так хотелось сорваться, найти своего любимого вожатого и прижаться, слиться в одно целое, хоть на секунду поверить, что это не конец. Но Володя был очень занят. Автобус младших отрядов отправлялся раньше, поэтому сейчас он крайне внимательно просматривал все комнаты, помогая малышам собрать оставшиеся вещи. Но крайне внимательно не получалось. Каждую секунду в голове всплывали образы, картинки, мучительно приятные воспоминания, оставшиеся где-то на подкорке, вызывающие безумную боль и сводящие сердце в судороге. Он знал, что это конец. Понимал, что переписка, пусть даже самая нежная и трепетная, никогда не заменит касаний рук и губ, ласковых слов, сказанных на ухо. К тому же был уверен, что приедь он обратно домой, Юра тут же забудет, найдет новую «правильную» любовь и… все. И все! А Володя, оставшись совсем один, не найдет другого выхода, кроме как излечиться. И ему придется. да, именно придется пойти к психологу, от которого его так отговаривал Юрка, чтобы хотя бы часть жизни прожить в спокойствии. Ощутив, как по сердцу проходит болезненный спазм, Володя быстро вылетел из детских комнат. Качаясь, словно в бреду, добежал до столовой, а там — прямиком к умывальнику. Одно движение — и руки вновь окатила приятная болезненная истома. Из глаз покатились слезы. От боли в руках ли? Почувствовав такое желанное расслабление, он выключил воду, сел на корточки и закрыл лицо руками. Дышалось тяжело. Хотелось прямо сейчас лечь на пол, закрыть глаза и перестать жить. По пути обратно Володя прятал красные от ожогов руки в карманы. Жесткая ткань терлась об раздраженную кожу, доставляя еще одну порцию боли. До отъезда автобусов старших отрядов оставалось полчаса. Юра вместе с другими ребятами из отряда уже терся на выходе из лагеря, загружая сумки в отсек для багажа. Пространство разрезали крики, прощания и смех. Обычно привычные звуки теперь казались Коневу раздражающими, почти наравне с ультразвуком. В голове все крутилось: «где же? Неужели не придет?» — Конев, ну ты долго там стоять будешь? Все уже садятся, — крикнула Маша, заходя в автобус. Несмотря на вчерашнюю выходку, сегодня она была спокойной. Даже пару раз подошла к Юре, чтобы что-то спросить или сказать. Вероятно, Ира провела с ней хорошую беседу… Отмахиваясь от вопроса, словно от надоедливой мухи, Юра продолжил стоять, завороженно смотря куда-то вдаль лагеря. «Ну же, пожалуйста…» Из-за кустов показался смутный силуэт, махнул рукой, подзывая. Юра подозрительно огляделся, желая удостовериться, что никто не смотрит, а после тихо шагнул в тень кустарников. Сердце застучало где-то в горле, желудок неприятно свело. — Володенька, — тихо выдохнул он, видя родные глаза за очками рядом с собой. Резкое движение — и Володя уже оказался в объятиях самого родного и дорогого для него человека. Аккуратно поместив руки ему на спину, прошептал: — Увидят же, Юрочка, — ласковая форма имени сорвалась с языка, вызывая очередной сердечный спазм у обоих. — Да все равно, пусть смотрят! — Юр. — Что «Юр»? Что мы сейчас то плохого делаем? Просто прощаемся. Друзья разве не так же прощаются? Володя лишь тихо хмыкнул. Он понимал, что ничего. Но страшно было. К тому же, каждая секунда объятий ощущалась как удар ножом по и без того израненному сердцу. Но без них тоже было нельзя. Вернее, невозможно. — Володя… — тихо прошептал Юра, отстраняясь и смотря на руки вожатого. Без осуждения, ругани и нравоучений, подтянул обе ладони к себе, оставил легкие поцелуи на костяшках. — Тш, увидят! — цыкнул Володя, оглядываясь по сторонам. Вокруг сновали дети, носили тяжелые сумки, но, казалось, никому не было дела до пары парней, прямо сейчас теряющих что-то близкое и родное. — Да пусть видят! — на эмоциях рявкнул Юра. — И что дальше? Мы всю смену скрывались, чтобы сейчас увидели? — объяснял Володя, словно маленькому ребенку. — Ты же знаешь… Меня выгонят из комсомола, тебя — из пионерии, кому лучше будет? — Плевал я на ту пионерию! Плевал на ту партию и это государство! Нужно оно мне, если рядом не будет тебя?! — Юра снова прижался к Володе, утыкаясь лицом в шею. — Володя, я так не смогу. Я так не хочу, — чуть всхлипывая, но сдерживая слезы. У Володи и самого глаза были на мокром месте. Он с трепетом сжимал трясущееся тело, поглаживая, успокаивая. — Я буду писать. И ты будешь. Надо потерпеть, а потом увидимся снова, — горький привкус неверия своим словам остался на языке, заставил сморщиться. Юра, не имея возможности поцеловать Володю так, как хотелось бы сделать сейчас, оставил легкий поцелуй у него на шее. — Буду. Конечно буду. Но… — запнулся Юра. — Я понимаю, тише, — успокаивая, Володя сильнее сжал объятия. — Тебе пора. Юрочка, автобусы сейчас уедут. И Юра отстранился. Хотелось кричать, умолять продлить смену хотя бы на день, вцепиться в Володю руками и ногами, не отпуская от себя никуда, залезть к нему в чемодан и поехать вместе в эту треклятую Москву, но вместо этого: — Пообещай, что напишешь. Вот сразу, как только приедешь домой. Пообещай, пожалуйста, — мольба Юры повисла в воздухе. — Обещаю. Обещаю, мой хороший. — И обещай, что не забудешь! Что будешь писать постоянно! — Буду, буду, — словно мантра. Сидя в отъезжающем автобусе, Юра приложил руку к стеклу там, где стоял и смотрел на него Володя. Видя, как родное лицо теряет очертания, отдаляется, а после и вовсе скрывается за поворотом, Юра вдруг понял одну вещь: он оставил себя, свою душу и сердце не в «Ласточке», а в нежных и трепетных руках Володи. Навсегда. Отдал безвозвратно. И сейчас, когда автобус все дальше и дальше мчал по трассе, Конев четко ощутил, будто от него оторвали нечто важное. Слишком важное. Разве может человек жить без сердца? Наблюдая, как красные глаза Юры скрылись за поворотом, Володя тяжело вздохнул. Он еще долго смотрел вдаль. Туда, где скрылся автобус с детьми. Автобус, увозящий его все то, что он считал важным. Осознание, что теперь даже при самом большом желании, он не сможет найти Юрку, схватить за руку, посмеяться с нелепой фразы, дотронуться до непослушных волос, услышать звонкий голос, навалилось будто бетонная плита. Голова гудела, пространство вокруг словно опустело. Но Володя знал, что он обязательно сдержит обещание. Он напишет ему письмо сразу по приезде в Москву, да хоть тут же на вокзале! И будет писать. Каждую неделю. Нет, каждый день! Даже если не получит ответа, даже если не будет знать куда. Все равно будет писать.