Сквозь года

Фаенону двенадцать лет, и он впервые встречает Анаксу.

Нет. Анаксагора – это первое, что ему сообщают, когда знакомят. Его ноги дрожат. Не от страха — от осознания, что этот момент может стать чем-то значимым, слишком важным, чтобы провалиться в забвение. Фаенона приводят в Охему, ведут по залитым солнцем дорожкам среди величественных колонн, и он чувствует себя слишком маленьким, слишком легким, почти пылинкой среди камня и света. Он не смотрит в глаза сопровождающей его богине — едва ли слышит ее голос. Он и имя ее не запомнил – что-то на "Три". Все, что он видит, — высокую фигуру, что стоит среди других наставников, но выделяется среди них непоколебимой осанкой и взглядом, тяжелым, словно высеченным из мрамора. Анакса. Фаенон сглатывает. Ему не сказали, каким он будет, не описали его в красках — но он знал. Знал, что этот человек станет кем-то важным. Он впивается в него взглядом, сжав кулаки в складках простой одежды, его голубые глаза широко распахнуты, как у щенка, впервые увидевшего хозяина. И вот — его толкают вперед, в чужую тень. — Это и есть тот мальчик? — голос у Анаксы ровный, немного резкий, но не от грубости — от привычки говорить четко, ясно, будто каждое слово высечено заранее и его нельзя исказить. Фаенон вздрагивает. — Да, — отвечает девушка за него. Анакса смотрит. Оценивает? Судит? Фаенон не знает, но не может отвести взгляд. Он хочет сказать что-то, но горло перехватывает, дыхание сбивается. Почему он чувствует себя таким ничтожным? И все же, сквозь страх и глухую боль в груди, в нем зарождается что-то другое. Желание. Желание быть достойным. Он не знает, что скажет этот человек, но если он скажет: «Ты ничтожен» — Фаенон поверит. Если он скажет: «Ты можешь стать кем-то» — Фаенон ухватится за эти слова, как утопающий. Он ждет. Анакса смотрел на мальчишку перед собой. Маленький, худой, будто ветром сдует, но с сжатыми в кулаки пальцами — не из упрямства, а из-за напряжения, которое невозможно скрыть. Глаза у него голубые, слишком большие для его лица, и он смотрит ими... нет, не просто смотрит. Впивается. Так смотрят только щенки, потерявшиеся и ждущие, что их либо пнут, либо приютят. Анакса молчит, оценивает. Он не привык к таким. У него были ученики — юноши с жаждой знаний, девы с обжигающей амбициозностью, дети, что хотели гордиться собой. Но этот... Этот стоит перед ним, сжавшись, но не от страха. От чего-то другого. — Как тебя зовут? — наконец спрашивает он, и голос его звучит спокойно, даже ровно. — Фаенон, — отвечает мальчик, едва слышно, словно боится, что имя его разобьется, не долетев до ушей наставника. Анакса коротко кивает. Имя, конечно, ничего не значит. Все значат поступки. — Здесь тебя будут учить, — продолжает он, скрестив руки на груди. — Ты будешь слушать, думать, спорить, если осмелишься. Ты будешь ошибаться. Он делает паузу, видя, как мальчишка ловит каждое слово, будто от них зависит его жизнь. — Но если ты хочешь, чтобы я учил тебя, — Анакса чуть склоняет голову, прищуриваясь, — тебе придется стать сильнее, чем ты есть. Это не угроза. Не вызов. Просто факт. Фаенон не моргает. Он не говорит «да», не говорит «я постараюсь». Но он стоит, выпрямившись, и в его глазах появляется что-то другое. Анакса не знает, правильные ли слова он сказал. Он не мастер в этом — в утешениях, в поддержке. Он может только давать знания. А остальное... Остальное мальчик должен взять сам.

Фаенону тринадцать лет, и он стал головной болью Анаксы.

О, Роща! Величественная, древняя, как сама мысль, заполняющая пустоту. Здесь бродят мудрецы, звучат споры, воздух наполнен запахом старых свитков, влажной земли и свежих листьев. Здесь каждый уголок дышит философией. Но не Фаенон. Фаенон дышит только движением. Он то исчезает, то появляется вновь, он срывается с места, словно вихрь, пока кто-то с раздраженным вздохом не хватает его за ворот. И чаще всего этим кем-то оказывается Анакса. — Фаенон, — усталый голос, натянутый, как тетива. — Я велел тебе сидеть. — Но я уже сидел! — возражает Фаенон, подпрыгивая на месте. — А теперь иду! — Ты ходишь туда, куда не следует. — Я ищу знания! Анакса прикрывает глаза. В его голосе – раздражение, что уже не скрывается. — Знания не лежат под каждым кустом. — Откуда Вы знаете? — Фаенон хитро щурится. — Проверяли? Он смеется — звонко, искристо, как солнечный зайчик, выбежавший на мрамор. Но в этом смехе есть что-то другое, что-то, от чего у Анаксы закрадывается смутное подозрение: этот мальчишка делает все это не просто так. Он липнет к нему, не отлипает, словно невыносимая жара в разгар лета. Заходит следом в залы, появляется за спиной, когда Анакса читает свитки. Не слушает, когда его отсылают прочь. Анакса поднимает взгляд. Фаенон смотрит на него — как всегда, с этой пронзительной щенячьей преданностью, но теперь в ней есть что-то еще. Чувство, что если он отпустит — если его прогонят слишком далеко — он не вернется. Фаенон восхищается Анаксой так, как восхищаются только юные, в чьем сердце еще горит беспечный огонь. Для него Анакса — воплощение мудрости, силы, холодного, неизменного разума, который он сам, со всей своей бурей эмоций, никак не может постичь. А потому он делает все, чтобы этот человек обратил на него внимание. Фаенон спорит, даже когда не знает, о чем. Берет свитки, которые не понимает, и читает вслух, ломая сложные слова, как непривычную глину. Ставит подножки другим ученикам (не из злости, просто чтобы проверить их реакцию). Прыгает с колонн, чтобы показать, что не боится. Бросается с вопросами, не всегда осмысленными, но всегда с неподдельной жаждой. — Учитель, а если бы Вам пришлось выбрать между истиной и жизнью? — Учитель, а если бы звезды исчезли, что бы это значило? — Учитель, а если бы я умер, Вы бы меня вспомнили? Ему не нужен ответ — ему нужно, чтобы Анакса посмотрел. Чтобы он что-то сказал, чтобы дал то редкое, драгоценное «ты прав» или даже просто «ты, наконец, не ошибся». Но чаще всего он ошибается. Он разбивает чернильницу, проливая вязкую тьму на древние рукописи. Он забывает уроки, которые повторял вслух перед сном. Он пропадает, гоняясь за собственной фантазией, и его приходится искать среди каменных стен Рощи. Анакса устало массирует виски. Учить Фаенона? Нет. Бесполезно. Учить можно того, кто уже готов впитывать знания, а Фаенон — буря. Его нужно воспитывать, направлять, сдерживать, не давать сорваться в собственном рвении. Он смотрит на мальчишку, который стоит перед ним с опущенной головой, испачканный чернилами, с расцарапанными руками и виновато поблескивающими глазами. — Что я только с тобой сделаю, Фаенон? И Фаенон смеется — звонко, озорно, не раскаиваясь, даже зная, что завтра снова сделает что-то не так.

Фаенону четырнадцать лет, и он больше не может смотреть на Анаксу, как прежде.

Это началось незаметно. Сначала он просто стал реже заговаривать с ним. Потом перестал прятаться за колоннами, подслушивая чужие лекции, когда ему запрещали присутствовать. Потом исчезло и его постоянное «Учитель, а что если...», и даже те отчаянные попытки привлечь внимание — словом, делом, хоть чем-то. Теперь он сидит на уроках молча, слушает, но не спорит. Отводит глаза, когда Анакса смотрит на него, и каждый раз чувствует, как что-то сжимается в груди. Это неправильно. Это противно. Он не может сказать, что именно в этом мерзкого, но ощущение липнет к нему, как тень, мешая дышать. Он ловит себя на том, что смотрит слишком долго, что запоминает каждое движение Анаксы, каждую резкую линию в его лице, что улавливает в голосе интонации, которые раньше не замечал. Раньше он просто любил слушать. Теперь его бросает в жар. Фаенон ненавидит это. Он ненавидит себя за это. Он хочет быть прежним, снова смеяться, снова спорить, но каждое слово, сказанное им в присутствии Анаксы, теперь звучит неловко, будто чужое. Он чувствует себя дураком, ребенком, который не понимает, что с ним происходит. Анакса замечает. Фаенон это знает, потому что он сам бы заметил. Анакса, должно быть, думает, что с ним что-то случилось, что он болен, что его что-то тревожит. Да, тревожит. Тревожит то, что его так отчаянно тянет туда, куда нельзя. Сначала Анакса ждет — мало ли что. Подростки склонны к всплескам, к тишине, к странным эмоциям, которые не всегда имеют причину. Он думает, что это пройдет. Но дни тянутся, затем недели. Фаенон молчит, ходит ссутулившись, отводит взгляд. Раньше Анакса привык видеть его где-то на краю своего поля зрения — вечно вертящегося, подслушивающего, выдумывающего что-то. А теперь Фаенон будто сам боится занимать пространство. — Что с тобой? — наконец спрашивает он. Фаенон вздрагивает. Он не поднимает глаз, теребит рукав туники, словно спасаясь за этой тканью. — Ничего, — бормочет он. Анакса не верит. Фаенон никогда не был хорошим лжецом. Он не понимает, почему его тело стало чужим. Раньше все было просто: бегать, прыгать, смеяться, сорваться с места в любую секунду. Теперь же... Он ненавидит пробуждаться утром, когда внутри что-то ноет и пульсирует, когда кожа слишком горячая, а мысли — слишком грязные. Ему стыдно. Слишком стыдно. Он умывается холодной водой, задерживает дыхание, стискивает кулаки так сильно, что ногти вонзаются в ладони. Он не может контролировать это, не может изгнать из головы чужой голос, жесты, выражение лица. Анакса всегда был для него кем-то великим. Наставником. Умным, холодным, неподвластным ничему земному. А теперь Фаенон не может думать о нем, не ощущая жар под кожей. Он думает, что сходит с ума. Он боится, что Анакса заметит.

Фаенону шестнадцать лет, и он впервые узнает, как в Охеме воспитывают мальчиков.

Он слышит это случайно — от старших учеников, говорящих с той ленивой уверенностью, с какой говорят о вещах, что были, есть и будут всегда. — Разве ты не знал? — смеется кто-то, кидая грецкий орех вверх и ловя его ладонью. — Это традиция. Традиция. Фаенон не сразу понимает смысл, но в этом слове есть что-то, от чего перехватывает дыхание. Он слушает дальше. — Наставник не просто учит, — объясняют ему. — Он выбирает. Ты еще молод, но разве не замечал? Некоторые ученики ближе к своим учителям, чем другие. Некоторых отмечают. Фаенон чувствует, как внутри поднимается лихорадочный жар. А значит… значит, это возможно? Это не просто пылающее безумие, разрывающее его изнутри, не желание, которого надо стыдиться, а что-то большее. То, что происходило до него, задолго до его рождения, что происходило бы и без него, но теперь он знает, и он здесь, и он может… Выбираться. Выбираться ради того, чтобы выбрали его. Он изучает. Слушает шутки, в которых всегда есть доля правды. Вглядывается в старших, в то, как они держат себя, как говорят, что носят, как смотрят. Он слышит, что ценится чистая кожа, ухоженные руки, умение вести беседу. Что взгляд должен быть ясным, а ум — пытливым, но не дерзким. Он привыкает к маслу на коже, оставляющему терпкий запах смолы. Он учится закалывать волосы так, чтобы тонкие пряди не выбивались из общей гладкости. Он аккуратно подбирает украшения — не слишком вычурные, но и не скромные. И он вертится рядом с Анаксой. Случайно касается его пальцев, передавая табличку. Останавливается чуть ближе, чем раньше, задерживает взгляд на губах, запястьях, высоком черном силуэте, от которого раньше просто не мог отвести глаз, а теперь и не хочет. Ему кажется, что Анакса должен заметить. Должен понять. Фаенон ждет. Но тогда же, когда Фаенону шестнадцать лет, и он узнает правду. Это сказано в полушутку, на закате, когда усталые ученики собираются у террасы, перекидываются словами, сбрасывают с плеч дневное напряжение. — Анакса? — переспрашивает кто-то с усмешкой. — Да он вообще никого не берет. Фаенон застывает. — Как это? — Да так, — лениво пожимают плечами. — Некоторые наставники более… традиционны. А он нет. — Или не может, — бросает другой, и в голосе звучит легкое злорадство. Они смеются, и Фаенону становится холодно. Он не верит. Не хочет верить. Но в голове всплывают все те моменты, которые он не хотел замечать. Как Анакса, вместо того чтобы взглянуть на него иначе, поправляет его произношение, замечает ошибки в письме. Как хмурится, когда Фаенон отвлекается на собственное отражение, подмечает, что слишком много времени уделяет пустякам. Как безразлично скользит взглядом по нему, не задерживаясь ни на запястьях, ни на губах, ни на глазах. Анакса… просто не замечает. Фаенон злится. Он ведь так старался! Смотрел, ждал, тонко намекал. Примерял на себя жесты других учеников, надеялся, что это сделает его правильным. Но Анакса не изменился. И от этого — от невозможности изменить, от бессилия перед ним — больно до дрожи в пальцах. Фаенон пытается отрицать это. Пытается думать, что Анакса просто строг, просто не хочет показывать своего расположения на людях. Что однажды он заметит. Однажды поймет. Но дни идут. Фаенон нарочно поворачивает голову так, чтобы заколка в волосах сверкнула при свете ламп. Анакса только раздраженно говорит: — Оставь эту вещицу и сосредоточься. Фаенон выискивает его взгляд в толпе, выпрямляет спину, ждет. Анакса смотрит сквозь него, как сквозь сотню других. Он становится резче, грубее, срывается, когда Фаенон невнимателен. И Фаенон все понимает. Анакса не делает вид, что не замечает. Ему просто все равно. Это осознание оседает в груди ледяным комком. Но Фаенон не может просто взять и перестать чувствовать. Он злится. Ему хочется что-то сломать, разбить, разорвать — или заставить Анаксу посмотреть на него. Пусть ненавидит, пусть презирает, но пусть хотя бы замечает.

Фаенону восемнадцать лет, и он отчаялся.

Два года он пытался не замечать. Два года — заставить себя не думать, не ждать, не надеяться. Но каждый раз, когда он видел Анаксу — этого неприступного, этого бесстрастного, этого холодного в своей непоколебимости человека — все его попытки рушились. Фаенон устал. Он больше не мог. В тот вечер он ждет, когда ученики разойдутся, когда затихнут голоса и Рощу окутает предзакатная тишина. Он знает, где искать Анаксу — тот всегда остается в атриуме, просматривая работы учеников. Фаенон заходит без стука. Анакса поднимает на него взгляд — отрешенный, спокойный. Фаенон закрывает за собой дверь. Он больше не хочет играть в эти игры. — Почему? — голос хриплый, севший. Анакса хмурится. — "Почему" что? Опять твои бессмысленные вопросы. — Почему ты не выбираешь. Глухая тишина. Анакса смотрит на него пристально, но не отвечает. Только тяжело вздыхает, массируя переносицу. — Это из-за меня? — Фаенон делает шаг вперед. — Вы все знали? Анакса вздыхает. — Фаенон. — Отвечайте. Голос срывается на крик, а внутри — пожар, пламя, разрывающее его изнутри. — Вы всегда видели, не так ли? Знали, как я... Он не договаривает, но Анакса не торопится заполнить эту пустоту. Просто смотрит. И этого взгляда — холодного, безжалостного в своей честности — достаточно, чтобы Фаенон понял. Анакса смотрит долго. Фаенон дрожит — от злости, от отчаяния, от ненависти к себе за эту дрожь. Он уже не мальчишка. Уже не тот, кого можно просто проигнорировать. Он стоит перед Анаксой — прямой, твердый, обжигающе живой в своем гневе. И все же… Анакса не меняется. — Ты так и не научился, — говорит он наконец. Фаенон моргает. — Чему? — Тому, чему я учил тебя все эти годы. Голос Анаксы ровный. Ни капли жалости. — Контролю, — говорит он. — Разуму. Фаенон стискивает зубы. — Чушь. — Это правда. — Это просто оправдание. — Это — ответ. Фаенон делает шаг вперед, но Анакса не двигается. — Вы всегда знали. Вы видели! — Да. Голова идет кругом. — И Вы ничего не сказали. — Я не был обязан. Сердце глухо ударяется о ребра. Фаенон чувствует, что больше не может этого вынести. — Не был обязан? — повторяет он, и в голосе — глухая, отчаянная горечь. Анакса молчит. Эта тишина добивает Фаенона окончательно. — Вы… — он запинается, губы дрожат, но он не позволяет себе показать слабость. — Вы видели все это время. Видели, как я старался, как пытался… Анакса опускает глаза, убирая свитки со стола. Как будто этот разговор не имеет никакого значения. – Я был тебе учителем, а не мужем. Если ты желал искать любви – уходи. Фаенон не может этого вынести. — Посмотрите на меня, черт тебя возьми! Анакса поднимает голову. И в его взгляде нет ни сожаления, ни мягкости. Только неизменная, жестокая честность. — Я не твое спасение, Фаенон. — Я и не прошу спасти меня! — Тогда что ты хочешь? Фаенон хочет крикнуть. Разбить что-то. Разорвать пространство между ними. Но слова застревают в горле. Он сам не знает. Он хотел доказательства. Хотел, чтобы Анакса признал — что-то чувствует, что-то скрывает. Но здесь ничего нет. И Фаенон чувствует, как что-то внутри него рушится. Анакса снова опускает взгляд. — Иди, — говорит он, спокойно, как всегда. Фаенон стоит, сжав кулаки. Но больше нет смысла. Он разворачивается и уходит, закрывая за собой дверь.

Фаенону двадцать три года, и он становится Златиусом.

Он добился того, чего ждал долгие годы – признания. Хотя едва ли в том была его личная заслуга, стать героем из пророчества, написанного задолго до его рождения. Они стоят в зале, где собираются лучшие, и когда Фаенон встает перед послами их Охемы, перед Сенатом, перед Аглаей, перед Триббиос объявляют его имя. Теперь он – Златиус. Он повторяет это про себя, пробует на вкус. Оно звучит правильно. Оно звучит… не так, как его прежнее имя. Он встречает взгляд Анаксы в толпе. Тот смотрит на него, и в этом взгляде — ничего лишнего. Ни гордости, ни одобрения. Только спокойное, ровное признание факта. Фаенон ждет — секунду, две — а затем отводит глаза. Сегодня он выше всего этого. Анакса наблюдает, как Фаенон делает шаг вперед — теперь уже взрослый, высокий, уверенный в каждом своем движении. Нет прежней нескладности, нет щенячьего стремления заглядывать в глаза, выискивая одобрение. Он идет к своей судьбе с поднятой головой, и голос, провозглашающий его новым Златиусом, звучит как подтверждение тому, что было предначертано задолго до этого дня. Анакса знал, что этот момент наступит. Всегда знал. Маленький, дрожащий ребенок, которого ему когда-то привели — с растрепанными волосами, большими, полными неуверенности глазами и жадным до тепла сердцем — давно исчез. Исчез шумный подросток, что пытался привлечь его внимание любой шалостью, исчез юноша, что краснел, когда их взгляды встречались слишком долго. Остался мужчина, готовый принять свою судьбу. Анакса смотрит на него и чувствует… Ничего. Он давно научился не чувствовать того, что не следует. Фаенон встречает его взгляд. Мгновение — и он отводит глаза первым. Правильный жест. Достойный жест. Анакса кивает едва заметно. Он сделал все, что мог — он сделал все, что должен.

Фаенону двадцать пять лет, и он герой Охемы.

Он возвращается в столицу, запорошенный пылью дорог, окутанный славой. Каждый его шаг — как раскат грома, каждый его взгляд — как раскаленный меч. Он привык, что теперь его встречают с почестями, что воины склоняют головы, а юные ученики смотрят с восхищением, каким когда-то сам он смотрел на Анаксу. Он привык к тому, что Аглая поднимает кубки за него, что Сенат внимательно слушает его мнение, а Златиусы называют его Спасителем. Он привык ко всему этому, как привыкают к золоту на запястьях — сперва ощущая его вес, но со временем забывая, что оно там. Его нарекают Спасителем, Златиусом, воины поют ему гимны. Каждый, кого он встречает, ждет от него чего-то великого: новых побед, новых решений, новых грандиозных шагов. А он смеется, запрокидывая голову, и говорит правильные слова, он улыбается так, будто и правда весь этот мир принадлежит ему. Но иногда он ловит свое отражение в отполированных до блеска бронзовых зеркалах и не узнает человека, что смотрит в ответ. Порой ночью, в самые темные часы, когда даже великие города засыпают, Фаенон чувствует, как его тянет назад — туда, где для него все началось. В Рощу. Но он не идет. Он находит тысячу причин, тысячу оправданий. Впереди битва за ядро Титана — он не может тратить время. Сенат требует его присутствия — он не может оставить их без ответов. Народ нуждается в нем, враги наблюдают за ним, союзники ждут от него решимости. Не может,       не может,             не может. Но правда в том, что он боится. Он боится вернуться и увидеть, что за ним никто не ждет. Боится встретить Анаксу и понять, что тому не было дела. Боится, что эти десять лет, которые тянулись для него вечностью, для Анаксы прошли так же легко, как одно мгновение. И от этой мысли пустота в его груди становится бездонной.

Фаенону двадцать шесть лет, и он никогда не был на стороне Охемы.

Он знал это с самого начала, но осознание не резало, не жгло. Оно просто было. Как было его имя, его дыхание, его титул. Как была боль от того дня, когда пламя лизало крыши его деревни, а крики, полный ужаса гомон, заполняли улицы. Тогда в нем что-то умерло, а что-то родилось. В нем поселилась тьма. Она росла годами, питаемая ненавистью, гневом, жаждой ответов, но встреча с Анаксой, с его невозмутимой стойкостью, с его резкими словами и строгим взглядом, на время погасила этот огонь. Мятеж в его душе был загнан вглубь, смирен безмолвием учителя. Но теперь Анаксы нет. Теперь перед ним лишь руины. Амфореус в пепле, столица рушится под весом собственных грехов, и никто не знает, кто стоял у истоков этого падения. Никто, кроме него. Но его это не тревожит. Или, по крайней мере, он хочет в это верить. Он не оглядывается, когда уходит, провалив испытание, не замирает, когда слышит гулкие крики, не чувствует боли. Ему все равно. Так он говорит себе. Так он говорил себе до того мгновения, когда ступил на границу Рощи. Воздух здесь был другим. Мягким, наполненным ароматом сосен и пряных трав. Легкий ветер шевелил листья, и от этого места веяло чем-то далёким, забытым. Здесь не было войны. Не было крови. Здесь когда-то был он. Здесь был тот мальчишка, что смотрел на Анаксу снизу вверх, ловил каждое его слово, жаждал похвалы. Здесь был тот Фаенон, который еще не знал, что в нем кипит. Фаенон замирает. Что он ищет здесь? Зачем он пришел? Он не знает. Но он не может сделать шаг назад.

Фаенону двадцать шесть, и он видит тело Анаксы на земле.

Впервые за долгое время его сердце сжимается. Он застыл, как статуя, не в силах ни вдохнуть, ни двинуться. В глазах Анаксы больше не было жизни, лишь бесконечная пустота. Та самая пустота, что всегда зияла в душе Фаенона, но теперь она заполнила весь мир вокруг. Он не дышал. Не было ни привычной грации, ни величественной осанки, ни той силы, что всегда казалась несокрушимой. Только тишина. Только пыль, оседающая на неподвижное тело. Фаенон делает шаг вперед. На груди Анаксы зияли разрывы, и в их глубине мерцал космос, бесконечный и немигающий — следы от ядра Титана. Такие же трещины пролегли по левой стороне его лица, точно следы расколотого стекла, точно следы самой вечности, что больше не могла сдерживать себя в его теле. Фаенон смотрит. И ничего не понимает. Его губы дрожат, но слова не выходят. Его пальцы сжимаются, но он не тянется вперед. Все, что было, все, что есть, рушится в бездну. Ему не больно. Он не чувствует ничего. Только пустоту. Ту самую пустоту, что не заменили ни регалии, ни победы, ни титулы. Ту самую, что он пытался игнорировать. Но теперь она смотрит на него глазами Анаксы. Безжизненными. Мертвыми. Фаенон стоит над ним, бессильный. И дрогнувшей рукой поднимает его тело с земли. Его пальцы дрожат, когда он касается безжизненного тела, но он не позволяет себе задержаться. Тихо, медленно, с благоговением он берет Анаксу на руки. В нем больше нет той силы, что заставляла склоняться перед ним учеников, нет той осанки, что всегда напоминала о его несгибаемости. Но для Фаенона он все еще тот же. Все еще выше всех. Все еще достойный сидеть на троне. Фаенон поднимается по ступеням, шаг за шагом, будто несет не тело, а саму суть Амфореуса — то, что держало его в равновесии, что было его сердцем. Запах крови смешивается с запахом старых свитков и раскаленного камня. Главный зал академии был погребальным залом для Анаксы, но Фаенон не позволит ему остаться в пыли, брошенным, сломленным. Он сажает его на трон. Медленно, бережно. Так, как он видел его всегда — не просто человеком. Не просто наставником. Царем. Глаза Анаксы закрыты, и ему уже не важно, каким его видят, но Фаенон знает — это его место. Это его величие. Это его наследие. Он отступает на шаг, глядя на то, что создал. И в первый раз за долгое время его сердце разрывается.

Фаенону двадцать шесть, и он умер, и возродился вновь.

Его сердце остановилось, когда он увидел Анаксу. Не тень на троне. Не мраморный идол его памяти. Не бесплотный призрак, которым он населяло свое сознание. А живого, настоящего. Активного, пронзающего его насквозь в битве, грациозного и опасного. Их следующая встреча случилась в Охеме. Он не думает. Не позволяет ни одной мысли затормозить его движения. Он бросается вперед, цепляется в Анаксу так, как утопающий хватается за спасительный берег. Объятия крепкие, слишком сильные, отчаянные — такими не обнимают живых, только тех, кого потеряли и вернули обратно. — Ты… — его голос срывается. Он слышит собственное дыхание, прерывистое, неровное, хриплое, но ничего больше не выходит. Ни слов, ни оправданий, ни раскаяния. Никто, кроме него, не знает правды. Никто не знает, что он сделал с Титаном. Никто не знает, что он сотворил с Рощей, с Амфореусом, с миром, который был не по праву доверен его рукам. И он не позволит Анаксе узнать. Фаенон сжимает его сильнее, ощущая его теплоту, его дыхание, его реальность. И впервые за долгое время он чувствует себя живым. — Ты совсем себе глаз испортил, — выдыхает он, наконец находя голос, кивая на повязку. — Потому что читал в темноте? Такими темпами и второй завязать придется. Он смеется — легкомысленно, по-старому, так, будто ничего не случилось. Так, будто он не провалился в бездну. Так, будто этот человек в его руках — его смысл жизни — всегда был рядом.