всу́е.

Sie leben hinterm Sonnenschein

getrennt von uns unendlich weit.

Sie müssen sich an Sterne krallen

damit sie nicht vom Himmel fallen.

Им пришлось поменять квартиру, потому что рядом была церковь. Одиннадцать утра и семь вечера. Каждые четыре часа по особым дням. Как бесконечно исполняющееся проклятие, обещание которого не перестает висеть в воздухе. Еë было видно из окна и иногда Курильщик подъезжал посмотреть на неë по вечерам, то несчастно и жалостливо, то злобно, словно угрожая, что ещё один звук... Конечно, ей было всë равно. Македонский вздрагивал. Он кусал губы, застывал на месте, пялясь в одну точку, дышал так тяжело, будто его сейчас вырвет. Столько всего, заставляющего сердце обливаться кровью. Столько всего, доказывающего Эрику, что это нужно было обдумать, прежде чем тащить его к себе. Они не поговорили об этом, ни разу. Это продлилось месяц и закончилось по воле Курильщика. Когда он сказал об этом, Мак выглядел удивленным, словно даже не думал, что ему будет дозволен побег, что существует что то кроме привыкнуть, смириться и покаяться. Остались куличики на Пасху, остались песни с библейскими именами, остались подростки, носящие серьги и цепи в крестами, но ничего не было способно напугать Македонского также сильно. Ничто больше не выворачивало его наизнанку и не вытаскивало из него душу. Обтрëпанная квартирка под крышей была куда спокойнее. Каждое утро начиналось в их комнате, где потолок сползал вниз, прижимая к полу, в самом углу под ним, где Курильщик держал рабочее место, кусок чуть большего хаоса и в то же время наибольшего порядка, чем где либо для его глаз. Рисовать по утрам было легко, так, словно его голова не успела забиться чем то лишним, была пуста и свободна для фокусов его подсознательного. Руки двигались сами собой и всë, что от него требовалось - не мешать им, даже не думать о них лишний раз. Боковым зрением видит, как Македонский протирает от пыли стол. Вещи оттуда кочуют ему в руку - блокнот с рисунками, засохшая палитра, книга «Все грядущие дни» с заломанными уголками. «Но ни одна из этих адаптации не была той, которая обеспечила им успех в выживании. Проще говоря, врождённый дефект позволил им восстановить свой разум». Скучно. Почти раздражающе. Никакая антиутопия его больше не возьмёт, никакая фантастика. Так, ерунда, купил из за иллюстраций. Иногда рисовал что то свое на страницах, прямо поверх текста, будто бросая вызов, соревнуясь, у кого получится страннее и омерзительнее. Страницы мирно зашуршали в чужих руках, едва уловимо, где то рядышком, словно их уговорили вести себя потише. Эрик бы не удивился. Македонский часто смотрел его блокноты. Должно быть, это забавно: серое месиво из обрывков лиц, глаз и пальцев... Кот. Пушистый такой, щурящийся. Снова месиво, на этот раз красное, то ли цветок, то ли чьë то гниющее сердце в окружении кружева или обломков костей. Снова кот. Фонтан из городского парка. Чей то портрет углем. Кошачья морда в третьим глазом на лбу. В глазу - два зрачка и в каждом по ещё одной кошке, но известно об этом лишь Курильщику. Он подъезжает вплотную к стене, занимая его рабочий угол, вертит головой, горбится, пытаясь поймать взгляд. Со всеми уже поговорил, без толку. Не то чтобы, он мог обратиться к нему лишь от отчаяния и одиночества, но... Курильщик открывает рот, но Македонский опережает его: — Ты был котом. Медленный, растерянный кивок. Мак просто не может издеваться над ним, это не в его стиле. Курильщик хочет верить. В это так сложно, не верить, когда видишь, как он складывает в стопочки чужую одежду, которую сам же и перестирал. Македонский его удивляет. — Ты воняешь кошатиной - говорит он. И что на это ответишь? Можно было бы и возмутиться, но только это Македонский. Только это сказано так честно и мягко, что почти приятно, думать о смысле слов уже не хочется. — Спасибо? Тишина. Она даëтся Македонскому лучше всего. Если это очередная игра, Курильщик уверен, что он заведомо в проигрыше. Мак почти исчезает, словно его больше здесь нет. Никогда не было. Будто если позвать, не отзовется и поэтому, Курильщик не зовëт. Мак слишком далеко, чтобы до него можно было дотронуться и слишком близко, чтобы не думать о нем вовсе. Это похоже на стоячую воду, в которую Эрик погружается, чтобы вынырнуть на пару секунд, посмотреть, чем он занимается. Вместо шума в ушах - резкий шепот грифеля на акварельной бумаге, вместо гальки под ногами - контуры, проступающие из пустоты. Ничего особенного. Особенные картины чувствуются иначе, их ощущает даже Македонский, словно сам воздух меняется в углу вокруг Курильщика. На этот эскиз он смотрит не дольше пары секунд и едва заметно улыбается. Македонский протирает подоконник так, что на это хочется отвлечься. Лучи солнца касаются его, запутываются в его волосах, но не проходят насквозь. Он больше не стеклянный, не прозрачный. Свет отражается от него, делается ярче, множится. Словно солнце поднялась из за горизонта, чтобы увидеться с ним... Эрик в первую очередь видит, как дёргается рука, оставляя уродливую карандашную полосу там, где она совершенно ни к чему. Он вздыхает, берясь за потрëпанную клячку, бормочет раздраженное: — Да Господи... Чувствует буквально кожей чужой беспокойный взгляд. Шорох тряпки прекращается на пару секунд и возвращается вновь. Он ничего не говорит, но слова уже сказанные однажды теперь звучат в голове Курильщика. «Не упоминай всуе». Жуткие слова. Он не извиняется, но хочется, надеется, что его извинение также уже прозвучало в мыслях Македонского. Слова просачиваются из мира людей, не знающих, не задумывающихся. Курильщик впитывает их, глотает, как дорвавшийся, приносит к ним домой, к Македонскому, который словно создает вокруг себя новое пространство, за пределом которого всë можно окрестить Наружностью. Это сложно, жить обычной жизнью. Даже Эрик не может избавиться от отголосков прошлого, он пишет нечто не осязаемое и поворачивает голову на кличку. Македонский его этой кличкой зовет и иногда выглядит и говорит так, словно украдет краски и пойдет разрисовывать стены, как только отвернëшься. Иногда Курильщик думает, что хочет этого. Быть может, им было бы проще, если бы он изложил свои мысли в рисунки и текст, даже самый чудной и заковыристый. Это лучше, чем тишина, к которой он склонен, Македонский лишь только учится говорить. Говорить, смотреть, быть видимым, столько всего... Конечно, сейчас Курильщику не нужно допытываться до тайн Четвёртой и их игр, у него просто нет такого количества вопросов, как раньше. Вместо них появились ответы, утверждения. А Македонский не спрашивает. Македонский ведет себя так, словно в тишине очень много информации и время можно проводить, просто копаясь в ней, чувствуя друг друга через едва уловимые жесты и шелест дыхания. Это сводит с ума. Эрика, Курильщика сидящего внутри него. Возможно, самого Македонского, только вот он никогда не узнает об этом. Точно не скоро. Неизвестно, настолько ли тактильным оказался Мак или дело в том, что прикосновения - единственное поле, где между ними нет этого языкового барьера, но когда Курильщик подъезжает ближе, он кладет руку ему на макушку. "Кладет" громкое слово. Этот язык нов для Македонского и изъясняется он на нем с заметным акцентом, поэтому проверяет руку на наличие пыли, поэтому Эрику приходится боднуть еë, чтобы полностью прижаться к ладони. Становится хорошо, почти спокойно. — Нужно в магазин сходить - шелестит Македонский. Вот опять, говорит так, словно отдаëт себя Курильщику на суд. Они связаны. Прочно, самой сильной связью в этом вопросе - собственной никчëмностью. Наружность непригодна для Эрика, его мертвых конечностей, Мак со своей нелюдимостью непригоден для Наружности, всë просто. Пандусы и долгие дороги, взгляды и вопросы - всë это заставляет их держаться вместе, слипаться в единый организм, чтобы выйти из дома. Македонский - ноги, Курильщик - рот и более подходящая для людских взглядом мишень. Может быть, порой думал он, Мак большую часть времени любил его за это. За возможность впиться в него крючком, осесть где то в незнакомом чужом мире, не подавшись в монастырь и никогда больше не возвращаясь к роли ангела. Курильщик поступал отлично ото всех, кто случался с ним ранее - не требовал чудес, но и не запрещал их. Он надеялся, что поступает правильно. Ему было всë равно, более того, он хотел, чтобы в один прекрасный день, невзначай, выбило пробки в квартире, на кухне сгорел телевизор, разбилось окно, чтобы между ними случилось что то столь эмоциональное, что Македонского бы прорвало на магию. Но было тихо. — Сходим - наконец отвечает Курильщик. Он тянется ближе, прижимается виском к боку, чувствует виском ткань свитера. На нем сейчас похожий, у них возникло странное правило - в холодное время года оба носили вещи Мака, в теплое - Эрика. Пальцы в его волосах согласно шевелятся, по позвоночнику бегут мурашки. Солнце слепит глаза и он не может разглядеть его лицо. Их корзинка выглядит ужасно для той, которую держит на коленях парень в инвалидной коляске. Первый отдел - напитки и оттуда они уезжают с несколькими банками газировки. Они часто берут новые, разные. Это целая наука, выявлять, что именно нравится Македонскому, в том числе для Эрика - наблюдать как он морщится, пробуя розовую жвачную воду, но каждый раз берет хотя бы одну нездорово белого цвета, которая по вкусу напоминает сироп от кашля. Закончился кофе. Он в одном из дальних отделов, поэтому по дороге к заветным банкам они отправляют в корзину парочку сладких батончиков, пакетик с основой для супа, йогурты и ветчину. По пути на кассу всë таки задерживаются у овощей и фруктов. Мак уже привычным, родным жестом передает Курильщику целофановые пакеты - у самого руки слишком сухие, почему то, пальцы не цепляются. Эрику очень нравится это, что то в его голове подсказывает, что такое может происходить лишь между теми, кто живет вместе, кто любит друг друга. Это отвлекает его от некоторых торможений, которые случаются у Мака в этом отделе. Он просит Курильщика похозяйничать на кассе. Без слов, наполовину тишиной, наполовину в голове самого Курильщика, но он это делает. Словно у них одно тело на двоих и каждый по очереди становится в нем главным. Пользуясь случаем, покупает сигареты. Продукты в пакет он тоже собирает сам, чтобы Мак лишний раз не показывал рук. Приходя-приезжая домой они вновь разъединяются. Чувство одновременно правильное и нет. Будь у него здоровые ноги, думает Курильщик, ходил бы он по квартире вместе с ним, суетно перебирая вещи, пакеты, заварки? Он представляет себя рядом с ним, стоящим у холодильника, раскладывающим продукты по полочкам. Представляет каждый раз по разному, потому что даже не может точно сказать, какова их разница в росте. В любом случае, появись у него возможность он бы никогда больше не видел его так - снизу, фигурой, сгорбившейся надо всеми тяготами мира, показывающей спину чаще, чем лицо. Ещё в Доме насмотрелся. Фоновый шум - какая то многосерийная мелодрама. Он играет почти всегда, Курильщик ничего не может с собой поделать. Полная тишина кажется пластиковой и жуткой, в ней хочется закричать, чтобы убедиться в том, что ты не умер. — Сделай тише - Мак бормочет себе под нос. — Что? Он слышал. Он очень хорошо расслышал, но какое то мерзкое упрямство не дает ему просто ответить. — Сделай тише - повторяет Македонский. Громче, только вот конец фразы срывается на то, что из его уст считается почти криком. По экрану телевизора проходит рябь, которая сменяется чернотой. Мак вздрагивает и замирает, слово пародируя его. Тишине звенит между ними металлом долгие две секунды. — Я... Но Эрик не собирается его слушать. Курильщик, может, послушал бы, но Эрик Циммерман не хочет. Что то тепло зудит и ëрзает у него в легких, он так любит его в этот момент, как казалось никогда не любил, хотя это конечно не правда. Он подъезжает к нему, обнимает поперек туловища, утыкается носом в его тощий живот, чувствуя порошковый, скрипящий запах его свитера. Должно быть, он сходит с ума в этой новой реальности, созданной вокруг них лично Македонским. Но это не важно, пока Мак опускается перед ним на колени, дает лишь секунду, чтобы увидеть своë несчастное, обеспокоенное лицо, вжимается лицом в его плечо. Это даже выглядит неудобно, Курильщик видит свои костлявые колени, которые упираются ему в грудь, но ничего не говорит, лишь наклоняется ниже и ниже, чтобы вышло полноценное объятие. Больше всего от их любви страдают их позвоночники. Но ничего не имеет значения, когда Македонский шепчет: — Может, просто выключился... Попробуй включить... Может, кабель вылетел... — Может быть. Несколько часов проходят в пластике, потому что Курильщик так и не попробовал. Наверное, от него стоит избавиться. Хотя бы перейти на радио? Он пытался сосредоточиться на эскизе, в то время как Македонский пытался читать одну из его книг. У обоих получалось тяжко и пусть они находились в одной комнате - сбегать некуда, сбегать страшно - они существовали порознь. Мак не разучился исчезать, Эрик чувствовал это. Пальцы скользят вдоль рукава, ногти мелко цепляются за ворсинки, ткань почти царапается от напряжения. Рука замирает, добираясь до грани, которую не решается преодолеть. Рукав, туда, обратно. Грань рушится, когда рука еë обладателя находит его сама. Глаза расширяются от удивления, зрачки - от удовольствия. Пальцы переплетаются между собой. — Параптома - выдыхает вдруг Македонский. Обречëнно. Выдыхает и тут же вздрагивает от себя же самого. Дыхание вместо с незнакомым, странным словом касается Курильщика, обвивается вокруг шеи, затекает в уши и ноздри. Он изо всех сил старается не заразиться этой дрожью, хотя чувствует еë в пальцах Македонского. Лишь бы только не отпустить, не дать ему пропасть. Его нос вжимается плечо, пропахшее дымом, который Курильщик не чувствует - потому что привык, потому что легкие заняты загадочным дыханием Македонского. Воссоединяются они лишь вечером, возвращаются в общий мир, центром которого является их кровать. Македонский помогает ему переместиться и в его глазах нет чувства долга. Он не в обиде и когда Эрик берет его за руку, тень улыбки пробегает по его обветренным губам. Мак кивает, словно его о чем то спросили. Македонский ложится рядом и вгрызается взглядом в потолок. Наверняка, он думал о телевизоре... — Да забудь. Всë хорошо - попытался Эрик. Тишина. Тогда он поднялся на локтях, чтобы заглянуть в его лицо. Македонский не шевелился и не моргал. Абсанс, вот как это называется, Курильщик вычитал это слово сам. Какой то моральный долг перед Македонским закрывался от того, что он читал про эпилептиков - это было справедливо, Мак понимал, что с ним делать от и до, а Эрик только недавно разузнал про эпилепсию и постоянно забывал, путая еë с обычными проявлениями тревоги и задумчивости. На тот момент он снова стал глупым. Снова стал Курильщиком до мозга костей. — А ты уверен, что тебе можно в ванную одному? Растерянный и невинный взгляд, брошенный Македонским заставил его пожалеть об этом вопросе. Он стоял над ним, держа нелепое сиреневое полотенце в руках. — Что? — Твой диагноз - Курильщик отвел взгляд, чувствуя, как теплеют щеки. — Я читал... Ну... — Я не падаю в обмороки - он неожиданно ласково прервал его. Если у кого то тут и случались припадки, явно не у Мака. Не дождавшись ответа, он спросил — Ты хочешь со мной? Ребра Курильщика стали чуточку острее, царапая грудь изнутри. В его голове возникла эта привычная, но потрясающая картина - Македонский, над ним и перед ним, веснушки на его голых плечах, его пальцы скользящие в чужих волосах, мыльный контур его костей под руками Курильщика... Он хмурится. — Нет. То есть... Я не напрашиваюсь. Я не для этого спросил. — Я знаю. — Я хочу. До жути странно, каким здоровым казался Македонский в Четвертой на фоне остальных. Конечно, он не выглядел как тот, кто здоров в привычном человеческом понимании, но он ходил прямо и не задыхался. Этого было достаточно. Тогда, но сейчас Эрик смотрел в стекло глаз и считал секунды. Двадцать одна. Двадцать две. На двадцать пятой он лëг, наклоняясь ухом к его сердцу. На тридцатой Мак очнулся и дёрнулся, обнаружив себя в его объятиях. Для него не прошло и секунды. — Опять? - прошелестел он, медленно опуская руки на спину Эрика. — Опять. - примерно сотое по счëту. Разговор о телевизоре, ожидаемо, не заходит. Они вновь собираются в единое существо, Македонский трогает его конечности, двигает, как нужно, окружает это жалкое тряпичное нечто своими ногами, живыми, настоящими. Курильщик отстраняется, чтобы поцеловать его, погладить по щекам, пересчитать точки на лице. Он меняется так, как менялся в Доме. Словно тиски, держащие его весь день слабеют, дают ему вдохнуть полной грудью, позволяют ему быть честнее и проще. Возможно, это лучшее, на что он способен для Эрика. Они тихонечко разговаривают, хотя в комнате уже нет никого, кто может им помешать и нет стен, которые могут подслушать. — Надо сходить в канцелярский. — Что закончилось? — Разбавитель. Ещё холст хочу купить... Курильщик вслух прикидывает сумму, которую придется оставить в магазине. — Это много? — Нормально. Он пытается. Правда пытается не превозносить его, не обожествлять, не думать, что он слишком неземной и совершенный, чтобы его, Курильщика, руки, писали с него простой портрет, а не икону. Тем более, он запрещает себе говорить об этом. Скажет, когда сможет отучить себя. Скажет, если только его губы смогут произнести «ты такой красивый. я нарисую тебя завтра» и это будет чистой правдой. Что то подсказывало ему, что Мак учует вранье. — Скажи, ложь это грех? - вырывается раньше, чем он успел подумать. Македонский замирает — Прости пожалуйста... Рассеянный кивок. На его месте Курильщик бы расстроился, разозлился, не понял, к чему вообще этот вопрос. Но для Македонского, казалось, всë устраивало. Он не видит несправедливости. Мак произносит на одном дыхании: — Ложь - это сущность всякого греха, всякого зла. Внутренности у Эрика леденеют. Слова эти такие бездушные и звенящие от пустоты, словно Македонский просто слишком хорошо выдрессирован, чтобы не откликнуться на любое «голос». Он начинает точить когти - сравнение самое близкое по виду, но не по смыслу. Македонский лезет себе под кожу, пытается выковырять оттуда нечто, быть может, какую то новую сущность греха. Вернее, Эрик видит, как эта процедура зарождается, видит и останавливает, подсовывает ему свои ладони, потом снимает кольцо с указательного пальца, чтобы Мак повертел его. На коже остаëтся зеленый опоясывающий след. Эти следы нравятся Курильщику больше, чем сами кольца. Это неплохое завершение, возможно, лучшее из возможных сейчас. Курильщик поднимается на руках, ложится выше, в единственное положение, в котором он может рассмотреть пробор в волосах Мака. Настала его очередь воспроизводить сердцебиение, которое будут слушать. Македонский дёргается всего единожды, хочет встать но передумывает. Хочет что то сказать, но выбирает тишину. Прижимается ближе и смотрит вверх, почти беспомощно, почти безумно. — Что? - Эрик пытается вложить в этот вопрос всë. «Чем я могу помочь?», «о чëм ты думаешь?», «что я сделал не так?», «что ты, по твоему, сделал не так?» — Ничего - шепчет Македонский. Но Курильщику кажется, что в это «ничего» он вложил все жестокие глупости, о которых успел подумать. Они засыпают вместе, единым клубком из страхов, образов и собственных ипостасей. — Что такое параптома? Почему? Македонский прячет лицо за волосами, но сидит рядом, на бортике ванны, горбится, сжимается, словно пытаясь стать ближе. Острый подбородок упирается в собственное колено. Тишина. Но он не уходит, не пропадает. Он всë ещë здесь, с ним, можно дотронуться, если не побоишься. Курильщик ждëт. Это проверка, которую он обязан пройти. Дом копошится, нить между ними колышется от его стенаний и далекого дыхания спящих состайников. Она толщиной с канат и хрупкая, как стеклышко. Македонский смотрит на него сквозь через челку, так искренне, что становится неуютно. Загадок не будет. Что бы сейчас не произошло, Курильщик должен понять. Слова льются на него чистейшей, прозрачной кислотой. — Знаешь, когда я был ребëнком...