Как оседлать ветер

Пока что нежные, золотистые лучи испепеляющего летнего солнца только показались над водной гладью, когда Кавех, наконец, последний раз опустил руку с молотом на тонкую пластинку металла, что вскоре должна стать надёжным щитом, и откинул раскалённые инструменты в стоящее рядом ведро мутной воды. Выносить его посреди ночи и набирать новое, шарясь по деревне до колодца в кромешной темноте, не было ни малейшего желания, но теперь-то у него приличных отговорок не было, а Вождь племени и так грозился голову ему открутить, если покупать новые инструменты понадобится раньше следующего года. Кавех на это обычно только фыркал: в свои семнадцать никакого пиетета к Вождю и Совету племени он не испытывал от слов "нахуй пошли" и на угрозы в свой адрес только молча крутил пальцем у виска. На всю деревню он единственный "кое-что" смыслил в кузнечном деле и официально, по праву наследника, владел единственной же на острове кузницей – при таком раскладе, попробовали бы они его хоть пальцем тронуть. С усталым вздохом Кавех откинулся спиной на стену кузни. Натруженные за ночь мышцы ног и спины гудели, а огнестойкие перчатки до локтей натёрли нежную кожу. В глаза словно песка насыпали, так что восходящее над морем светило только резануло по зрачкам, но Кавех всё равно поднял взгляд и уставился прямо на солнечный диск. Через минуту, когда глаза привыкли к естественному свету, он пригляделся и вскочил с места, чтобы вывалить на широкий подоконник груду мечей, топоров, булав и луков с полными колчанами, и захлопнуть деревянные створки на тяжёлый засов. Ровно в тот же миг на дозорных башнях поднялся тревожный крик и стальной перезвон щитов, поднимая весь Сумеру по тревоге. Несмотря на адское пекло в помещении, Кавех всё равно подкинул в печь дров и стал раскочегаривать огонь: как бы он не ненавидел кровь и смерть, десятки раненных людей и огромные туши убитых тварей, если он просто закроет глаза и заткнёт уши, отсиживаясь за тяжёлым замком, драконьи налёты на остров не прекратятся. Как бы Кавех это не ненавидел, как бы не старался закрыться и откреститься от происходящего, как бы не ругался до хрипа с Вождём, суть оставалась одна. Сумеру подвергался этим налётам уже не одно столетие, и не одно столетие его племя искало способ истребить всех драконов подчистую, чтобы избавиться от этой напасти, но всё было тщетно. И от Кавеха ожидали, что он продолжит "добрую" традицию собственноручно выкованным оружием убивать пришельцев, разоряющих его дом и его племя. Даже пытались запихнуть его на обучение к драконоборцам, что почти каждый день собирались на выдолбленной в скале арене, закрытой тяжёлой железной решёткой, и учились: как отсечь крылья, как не попасть под удар хвоста, как уйти из-под когтистой лапы. Однажды совсем маленький, ему ещё и восьми зим не было, Кавех пролез в тайне от родителей посмотреть на тренировки "героев"... И застал момент, как огромное огненное чудовище насмерть загрызло погонщика и едва не покалечило учеников, что стояли на арене. Один уже довольно немолодой викинг успел отрубить животному голову, до того, как оно бросилось на людей, но всё, что запомнил с того момента маленький Кавех: ярко-жёлтые, звериные глаза с узким зрачком, наполненные такой наимоверной болью и страхом, что у него самого замерло крохотное, детское сердечко. Вот только его потом всё же продолжило биться. А дракон так и остался лежать, безвольно распластавшись по земле, пока из шейного обрубка выплёскивалась чёрная, как смоль, кровь, расползаясь уродливыми лужами по камню. На следующий день хоронили сына Вождя: народ скорбел и плакал, проклиная поганую тварь, а Кавех, улучив момент, пошатывающейся после бессонной, кошмарной ночи походкой добрел до пустой арены, где в узких, так похожих на гробы, тёмных стойлах печально пели драконы. Он сам до сих пор не верит, что это и правда когда-то было, но тогда, в детстве, он ни секунды не сомневался, приложив все свои крохотные усилия, чтобы убрать тяжёлый засов. Благо, на это требовалось не так уж много физической силы, благодаря системе рычагов, поднимающей бревно из металлических креплений. На следующее утро Кавех бы решил, что это был мутный, дурманный сон, какие иногда приходили к нему, если он накануне слишком сильно волновался или боялся, но на острове до сих пор иногда нет-нет, да проскакивали обсуждения события, которое назвали вражеской диверсией. Все драконы вырвались из стойла и улетели, напоследок опалив своим огнём отплывающую от причала лодку с телом погибшего погонщика. Кавех до сих пор ни о чём не жалел, даже если всё ещё не понимал, почему сам он, оставшись один на один с дюжиной разъярённых животных, остался жив. Те события он помнил слишком смутно, чтобы быть в чём-то уверенным. Точно было только одно: после того, как отпустил драконов, с арены он сумел незамеченным вернуться домой и забраться на чердак, где, зарывшись в гору старого тряпья, проспал почти сутки, пока его не разбудил взволнованный голос матери. Крики ужаса, громоподобный рокот и звук первого удара стали о сталь оповестили его, что тяжёлый день у него не задался ещё со вчерашнего, и он снова взвесил остывший молот в ладони: кожу пекло, мозоли горели, а сам он, с засаленными волосами и покрасневшими, слезящимися глазами, выглядел как чёрт, вылезший из сто лет нечищеной печной трубы. Но деваться было некуда, потому что единственный он кузнец или нет, сирота там или кто ещё, а бездействие во время налёта даже ему бы не простили, поэтому пришлось браться за инструменты снова. В распахнувшуюся от пинка дверь как раз влетела перебитая пополам секира. За ней, конечно, сразу попыталась сунуться ещё и огромная, чешуйчатая драконья морда, но её Кавех ловким движением молота вышиб обратно за дверь, подперев для надёжности плечом: спасал он там в детстве драконов или нет, они отчего-то не склонны были обходить стороной его кузницу, наровя влезть внутрь то хвостом с острыми шипами, то огромной когтистой лапищей, то и вовсе оскаленной мордой. Впрочем, по завершении этого суматошного дня, едва справившись с тушением загоревшегося сарая совсем рядом с собственным домом, Кавех пришёл к выводу, что за сегодня от него примерно одинаково огребли как викинги, так и драконы. Потому что он терпеть не мог, когда вместо того чтобы в разгар боя просто закинуть ему оружие и схватить новое, они норовили ещё и влезть поболтать. Уже улетая, драконы последним залпом чуть не сожгли саму кузню, но, благо, ещё отец Кавеха сообразил покрыть огромные брёвная огнестойкой глиной – избавил потомков разом от половины головной боли – чего не скажешь о хозяевах близлежащих домов, смётаных из таких же вековых деревьев. Ещё полдня Кавех помогал тушить пожары (первым, что он вылил на занявшийся сарай, было то самое ведро с мутной жижей вместо воды), и ещё пару часов вместе со всеми оценивал ущерб, не смея отказаться, когда его просили то подержать, то поднести, то приподнять и ещё миллион мелких дел, которые найдутся у такой толпы народа, когда вокруг разруха и хаос. Два дома всё равно выгорели до тла и их жильцов – две семейных пары, где обе женщины на сносях – устроили в Большом Зале до поры, до времени, пока строители не сложат новые; ужин обещал быть из общего котла в том же Зале, чем уже занялась старейшина: бойкая, молодая на вид женщина, но все на острове знали, что ей уже давно перевалило за шестой десяток зим и видела она в своей жизни достаточно, чтобы относиться к ней с надлежащим почтением. Кавеху, впрочем, ужин не грозил ни в каком виде: едва заслышав первые восторженные речи, он, плюнув на сгущающиеся сумерки, засобирался из дома прочь. Пересидит день или два в лесу, пока эйфория очередной "победы" не уляжется, и все герои этого дня не перескажут свои подвиги по десятому кругу, с каждым разом увеличивая количество побеждённых тварей. Ему уже не повезло услышать, как малолетний выскочка, который постоянно треплет ему нервы, сегодня зарубил мечом Ужасное Чудовище и отрубил хвост Змеевику. Какой-то уже подпьяневший мужик у дверей Большого Зала даже горланил на всю деревню, дескать, Аль-Хайтам даже сбил сегодня Вечернюю Звезду – вид дракона несуществующий, а от того – легендарный. Собственно, вполне объяснимо, потому что Аль-Хайтам в свои пятнадцать был просто героем для острова Сумеру. Как говорили, ухмыляясь, старики, такого таланта драконоборца они не видели со времён смерти в каком-то мохнатом году Аль-Ахмара - мудрого и яростного (что для Кавеха ни в каком виде не сочеталось) Вождя. Убийца, по мнению Кавеха, в принципе не мог быть мудрым, но кто бы его, в самом деле, спрашивал? Уж точно не сам Аль-Хайтам, как по часам, после каждого налёта, оказывающийся привалившимся к стене его кузни с этим своим то ли излишним гонором, то ли молчаливым осуждением, то ли таким же молчаливым презрением к старшему товарищу. Обычно он стоял так, пока усиленно его игнорирующий Кавех не начинал тихо закипать, что отражалось в том, как тонко начинала звенеть от ударов сталь под его руками, после чего открывал рот и неизменно выливал на Кавеха сжатые до хронологического пересказа собственные свершённые за день подвиги. Сухой монолог обычно не предполагал какого-либо ответа, и Кавех не знал, кого должен за это благодарить, иначе бы он давно пришиб надежду всея Сумеру, забив того собственным молотом. Но пока блондину удавалось сдержаться, особенно, если свести контакты к вынужденному минимуму. Именно это, по большей части, и сыграло роль в его решении сбежать на пару дней от взволнованного общества соплеменников. Стремительно покидав в заплечный мешок свежую рубашку вместо той, что на нём - пропахшая металлом, гарью и задубевшая прямо на нём от высохшего пота - мыльный корень, вытяжку из корней лопуха - для волос - и половину зачерствевшей буханки белого хлеба, выскочил на улицу через окно - прямо на соседнюю крышу, и тихой тенью в сумерках проскользнул до самой окраины мерно гудевшей деревни. Уже скатываясь по тихо гремящей черепице дома ближе концу улицы, Кавех расслышал негромкие переговоры людей у кузницы, и готов был руку дать на отсечение, что это его добродушный толстяк-сосед, изумительный, между прочим, повар, которого Кавех частенько обслуживает вне очереди за небольшие взятки. Кто был вторым, не нужно было и думать: Кавех только довольно выдохнул, поняв, что вовремя успел сбежать. По лесу он даже в сгущающихся сумерках скользил тихим, уверенным шагом, прислушиваясь к лёгкому шуму лесной жизни и держась чуть вдали от протоптанных троп, по которым охотники обычно возвращались после проверки капканов и сетей. Лес был спокоен и тих, насколько вообще может быть тих наполненный жизнью практически бесконечный лесной массив, где редким ветром колышет огромный кроны деревьев, с тихим шелестом осыпаются старые иголки у вековых сосен, пищат над головой первые летучие мыши, а под ногами то тут, то там встречаются глубокие кроличьи норы. Скрип толстых стволов, уходящих в небо, иногда прерывается тихим плачем лисицы где-то в чаще или далёким одиноким воем. Кавех на несколько секунд замирает, прислушиваясь, откуда идёт звук - не хотелось бы наткнуться на последнюю на острове волчью стаю - и сворачивает, совсем теряя из виду охотничьи метки. Его путь лежит к разрывающим небо горам, возвышающимся по правую руку от него, скалистой громадой нависая над деревней и отбрасывая на неё тень на закате, из-за чего тревожная, мутная дымка сумерек накрывала дома гораздо раньше, чем наступала ночь. Вершины гор, покрытые белыми снежными шапками, розовели в лучах закатного солнца, сверкая острыми гранями вечных ледников. Путь викинга лежал в скрытую ото всех огромным валуном пещеру, пролезть в которую можно было только по узкому лазу в нескольких метрах над землёй, что обезопасило это место от диких зверей или раненых драконов, но не от одного излишне любопытного Кавеха. Сухой, впитавший за день тепло солнца, камень почти обжигал ладони, пока Кавех карабкался вверх, потуже затянув крепления заплечного мешка, чтобы ничего не соскользнуло: спускаться за чем-либо, а затем лезть обратно, но уже в полной темноте, было бы форменным самоубийством. Внутри пещера сначала вытягивалась в длинный, локтей сорок, лаз, достаточно высокий, чтобы Кавеху не приходилось в нём нагибаться при ходьбе. После чего каменные стены расширялись, образовывая тупиковую пещеру овальной формы с несколькими трещинами-разломами на потолке, слишком тонкими, чтобы через них могло проникнуть что-то, кроме слабого лунного света и редко заносимых ветром сухих листьев. В одном из двух расходящихся в стороны углублений собиралась стекающаяся с ледников вода, образовывая в небольшой нерукотворной чаше что-то вроде озера. Днём вода и воздух в пещере оставались приятно тёплыми, как и ночью, когда камень медленно отдавал накопленное за длинный летний день тепло, так что Кавех со временем даже перетащил сюда несколько свечей с кресалом и два кувшин с отбитыми ручками, чтобы была возможность набрать питьевой воды. Вода в озере медленно, какими-то подземными ключами уходила ниже по склону, заменяясь чистой, но этот процесс занимал сутки или двое даже в летнее время. Поэтому Кавех предпочитал набрать чистой воды, а затем с толком и расстановкой промыть неделями засаленные волосы, из которых иногда приходилось вычёсывать металлическую стружку или опилки, и, конечно, попытаться отстирать стоящую колом рубашку... Что, он должен был признать, даже с мыльным корнем было занятием бесперспективным, но он смог, по крайней мере, размочить её достаточно, чтобы снять без лишних травм. К этому моменту в пещере достаточно стемнело, чтобы зажечь одну из длинных толстых свечей, которые он сюда перетащил, даже если свет ему нужен был только чтобы переодеться и не начать грызть по ошибке мыльный корень вместо куска хлеба. – Впрочем... – вздыхает Кавех, с сомнением глядя на принесённый с собой весьма не аппетитный ужин, – Не то чтобы разница будет большой. Уже засыпая, он решил, что не помешало бы найти хотя бы немного ягод, которые должны были уже достаточно созреть, чтобы он не отравился и насытился хоть чем-то, кроме позавчерашнего хлеба. Хотелось бы, конечно, чего-то сытного и горячего, и в его голову даже забрела идея проверить ближайшие охотничьи силки на предмет добычи, но по здравому размышлению он от этой идеи отказался. Не то чтобы он не умел разделывать дичь, для этого у него даже всегда был с собой остро заточенный охотничий нож на бедре, но возиться с этим в пещере без возможности сварить бульон из обрезков или даже банально подсолить мясо совершенно не хотелось. Тем не менее, именно ночные мысли привели к тому, что на рассвете Кавех, чертыхаясь, медленно пробирался сквозь бурелом, следя за тем, чтобы не подскользнуться на траве, мокрой от выпавшей за ночь росы, что ещё стояла зыбким туманом ближе к горным расселинам и вниз по склону, у самого морского берега. Там молочная дымка была до того густой, что скрадывала даже тихий плеск волн, а подсвеченная восходящим солнцем, и вовсе представляла собой зрелище берегов самого Нифльхейма, и Кавех был безмерно благодарен судьбе и родителям, что он не был рыбаком: выходить в море, когда оно выглядит как дорога на тот, крайне негостеприимный, свет? Избави Один. Викинг надеялся набрести на поляну черники или мелкой лесной земляники, которые щедро были разбросаны в этой части острова, но то ли утренний туман скрывал все дары леса, то ли Кавех ещё недостаточно разлепил глаза, всё-таки побрезговав с утра промыть их водой из озера. Вероятно, именно поэтому он не заметил прямо перед носом огромную, раскидистую ветку с облетевшими листьями и вошёл в неё прямо лицом, едва не выколов себе глаза. – О, блядский лес! – ругнулся Кавех, когда его нога подкосилась, и он с громким матом рухнул во внезапно оказавшийся перед ним... Кавех вскинул голову, проверяя все ли ноги и руки на месте и согнуты в правильных местах и направлениях, и только после этого оглядел склон, словно вспаханных одинокой глубокой бороздой, по которой он и прокатился, порвав рубашку и разодрав до крови левый бок, который теперь саднило. Но любопытство было сильнее, так что Кавех осторожно поднялся, проверяя, точно ли он ничего не переломал - потому что он был свидетелем очень неприятных травм, которые случались после таких вот тривиальных, на первый взгляд, падений - и медленно побрёл вниз по борозде, держа одну руку на рукояти охотничьего ножа. Только по счастливой случайности тот при падении не раскроил ему бедро, но думать о неслучившемся Кавеху представиться возможность и попозже. Он брёл по лесу несколько минут, пока борозда в итоге не упёрлась в широкую поляну с несколькими поваленными по бокам деревьями, создающими небольшие естественные барьеры. Солнце было уже достаточно высоко, чтобы разогнать утреннюю туманную дымку и осветить толстые стволы, лежащие друг на друге на манер брёвен, тронутую местами огнём траву и лежащего связанного дракона... Когда солнце отражается от небесно-сизой чешуи у Кавеха перехватывает дыхание на несколько бесконечно долгих секунд, и он сам не может решит: от скрутившего внутренности узлом ужаса или от восторга, затмевающего бьющий во все колокола инстинкт самосохранения. – Вот ты какой... Вечерний Свет... Последняя Звезда... – с придыханием прошептал он, едва справляясь с тем, чтобы сделать очередной вдох. Дракон был в длину как два Кавеха, если не больше, размах сложенных, прижатых к телу крыльев было невозможно даже вообразить, толстые, короткие лапы можно было бы назвать коренастыми, с острыми тёмными когтями на коротких пальцах. Искрящаяся в лучах солнца чешуя отливала одновременно серебром и металлом, и, Кавех не сомневался, была прочнее всего, что он мог представить. Тем удивительнее было видеть это существо... Связанным. Стальные тросы в хаотичном порядке оплетали мускулистое тело. Было видно, что кое-где тонкие нити металла порвались, торча в разные стороны острыми, покорёженными спицами - в некоторых местах на светлой чешуе даже выступили капли тёмной крови... Своё изделие Кавех узнавал из тысячи: подобные сети он давно не плёл, слишком сложно и затратно по времени для него одного, а больше никто не горел желанием постичь премудрость кузнечного дела, но на складах ещё оставались небольшие запасы. Катапульты для этих сетей были слишком сложны в использовании, долго перезаряжались и нуждались в крайне метком стрелке - их конструкцию когда-то придумал сам Кавех, стремясь не убивать драконов, но в итоге сам же и признал их несостоятельность. Их уже потихоньку начали разбирать, переплавляя ещё пригодную для использования сталь на топоры или булавы, но кое-где ещё стояли парочку действующих. Просто потому что не придумали ещё, что поставить на замену. – Видимо, с одной из последних тебя сбили, красавец... – тихо выдохнул Кавех, возвращая взгляд на чуть приплюснутую сверху голову и вздрагивая от неожиданности. Увлёкшись изучением находки, он не заметил, что находка тоже изучала его взглядом огромных ярко-золотистых глаз с тонким, как игла зрачком. Мелькнуло один раз белёсое прозрачное веко, какое Кавех видел у некоторых змей, и исчезло, оставляя взгляд существа ясным и яростным, но эта ярость была какой-то... Обречённой. Последним актом отчаяния. Едва ли за ночь произошёл ещё один налёт, и кто-то второй раз за сутки отличился настолько, чтобы сбить дракона, которого считали несуществующей легендой. Значит, прикинул блондин, он пролежал здесь чуть меньше суток, без еды и воды под палящим летним сумерским солнцем. Кавех вздохнул, делая небольшой шаг вперёд под угрожающее рычание с противоположной стороны. Колени слегка подгибались, но он не позволил себе слабости, даже когда подобрался вплотную и, не сдержавшись, провёл самыми кончиками пальцев по случайно подставленному боку. Подушечки обожгло ощущением тепла, пыли и земли, тонким слоем покрывающей плотные чешуйки, которые ложились под прикосновение гладкой волной. Во второй руке Кавех зажал рукоять охотничьего кинжала: недостаточно острый, но здесь нет его любимых кусачек из кузни, так что придётся не пилить тросы, а методично расковыривать сочленения. Было ли это решение спонтанным? В некотором роде разумеется, потому что Кавех не склонен был планировать встречи с нуждающимися в спасении драконами на четверги и пятницы, чтобы в выходной похвалить себя за продуктивную седьмицу. Было ли это эгоистичным желанием подпортить настроение Аль-Хайтаму, который, несомненно, пойдёт искать сбитую им тварь, даже если сам с трудом верит в её существование? Если хоть одна живая душа узнает об этой ситуации, Кавех будет утверждать именно так, даже если ему прижгут руки калёным железом. В конце концов: он из племени викингов, которые вот уже не меньше пяти столетий воюют с драконами за право жить на этой земле и на этом свете, а викингам почему-то проще понять и принять желание плюнуть в тарелку ближнего своего, чем нежелание убивать заклятого врага. Кавех заносит нож и с размаху разбивает первое, самое слабое сочленение, игнорируя заходящееся дробью от страха в груди сердце.