Ревность

— Я тебя еще раз спрашиваю, coûteux, что этот иуда от тебя хотел? — Николай Павлович с нажимом смотрел на главу жандармов .Вид Романова не предвещал ничего хорошего. —Aimé, о чем ты? Какой иуда? Я не понимаю.—Бенкендорф сжимался под напористым взглядом Романова. Александр Христофорович и впрямь не понимал сие высказывание. Да, они были в какого-то рода отношениях, и, безусловно, граф знал, что молодой император был ревнив до мозга костей. Это безумно льстило Бенкендорфу, он помнил каждую их ночь и никогда бы не променял своего мальчика на мимолётные связи. *** Каждая их ночь оставалась ярким воспоминанием в памяти. Бенкендорф хоть и был человеком, которого можно было гордо назвать олицетворением "стали", но он трепетно хранил в своей памяти каждый миг с Романовым. Каждый сладострастный стон молодого юноши, как он смущался собственной наготы и прикрывался, и много прекрасных моментов. Император и верный слуга. Они давно утратили отношения "Властелин и подданный", сейчас это нечто другое... Нечто, что придает силы, что дает душевное счастье.. *** Вот только в такие моменты, когда Романов выходил из себя, никакого счастья и спокойствия не было. Николай Павлович собственник, если что-то или кто-то ему нравится, то это принадлежит ему. Бенкендорф не был исключением, а наоборот. Самодержец был готов лично стереть в порошок любого, кто, как покажется самому Романову, позволил себе слишком долго смотреть на его Бенкендорфа. Хоть и в их отношениях он занимал нижнюю позицию, но на людях это был жёсткий и доминирующий император. Нежная и податливая сторона была доступна только одному человеку, только Бенкендорфу. Но ревность иногда превращала его в совсем другого человека, даже с Бенкендорфом. Романов не выдерживает, последние капли терпения помахали ему белым платочком. Николай Павлович рывком срывается с своего места, в миг оказавшись у кресла Бенкендорфа. Свирепый взгляд и стальная хватка на подбородке графа не давали никуда не сбежать или хотя бы на мгновение отвести взгляд —Сашенька,я не люблю повторять дважды. Кто этот малоумный, что строил тебе пока еще имеющееся у него глаза? — Бенкендорф шикнул от чрезмерно сильной хватки, нервно сглатывая накопившуюся слюну—Aimé я...я кажется, понял. Ты имеешь ввиду того гвардейца? Он просто посмотрел на меня во время награждения, не более. Насколько мне известно, у него есть невеста. —Романов иронично усмехнулся, несвойственно холодно отстраняясь от его лица, но не отпуская его из рук — Невеста? Я погляжу, ты уже разузнал о этом бессмертном, он тебя так заинтересовал? — Бенкендорф отрицательно покачал головой, изумлённо вглядываясь вглубь потемневших от злобы янтарных глаз— Нет-нет, что ты такое говоришь? — Николай Павлович тихо ругнулся, каждое слово он выплевывал подобно яду, — Ты что, девка трактирная и тебе внимания не хватает? Или тебе одной задницы мало, Бенкендорф? — Не смей так обо мне думать, Коля! Николай Павлович усмехнулся, не ведая что творит, он сильно ударил графа по щеке—Неужели правда глаза режет? —Александр Христофорович поражённо ахнул, никак не ожидая такого от обычно тихого и нежного партнёра, инстинктивно прикладывая ладонь к горящей от удара щеке. Не так страшна физическая боль, когда слышишь такие слова от любимого человека, в котором нуждаешься, как в воздухе. От таких слов сердце едва ли не остановилось, а из шоколадных глаз предательски потекли слезы—Коля...ты,что творишь...? — Романова будто током пронзило. Самодержец кинулся к ногам графа, опускаясь перед ним на колени. Николай Павлович взял холодные от нервов и шершавые от вечной работы с бумагами ладони Бенкендорфа, покрывая каждый миллиметр кожи мягкими поцелуями- Прости, mon amour, ma vie et mon âme прости ,ради Господа. Я дурак, совершенный глупец. Я не должен был в тебе сомневаться, но...но я слишком тебя люблю и боюсь, потерять...— в перерывах между поцелуями шептал император. — Бенкендорф старался успокоиться, но удавалось лишь шмыгать носом. В сердце буйствовала стихия из самых разных чувств, Александр Христофорович не знал, как реагировать на сие безумство Романова. Разум кричал уйти, но сердце тянется к нему. С началом их отношений Александр обрел для себя много нового, и самое главное, чему он научился, это любить. Любить, радоваться, улыбаться. Открыл для себя большое разнообразие эмоций, о которых раньше и не подозревал— Коля...прекрати встань, пожалуйста. Не унижайся... — Романов изумлённо поднял взгляд на него, теперь уже не было той злобы, лишь нежность и раскаяние за грубость—Ma vie, я не унижаюсь предстать пред тобой, это высшая награда для меня. Понимание, что у меня такой прекрасный мужчина- все, что мне нужно. И я тебя прошу..прости ревнивого дурака... — Бенкендорф слабо улыбнулся уголками губ, запуская ладонь в рыжеватые волосы, аккуратно пропуская пряди сквозь пальцы, — Ты ведь знаешь, что я не могу на тебя обижаться, уж слишком я тебя люблю. — Александр Христофорович аккуратно потянул самодержавца на себя, заставляя подняться с колен. Теперь их лица были примерно на одном уровне—И нужен мне только ты и хочу исключительно тебя.. Александр Христофорович притянул самодержавца ближе, его лицо было совсем рядом с лицом Романова. Он почувствовал, как его сердце бьется быстрее и его тело горит от желания. Он взял юного императора за подбородок и повернул его голову, чтобы их губы соприкоснулись. Николай Павлович ответил на поцелуй Бенкендорфа, его губы двигались в такт с губами Бенкендорфа. Он чувствовал, как его сердце бьется быстрее, и он не мог остановиться. В комнате стояла тишина, нарушаемая только звуками их дыхания и стука сердца. Они были полностью погружены в этот момент, в этот поцелуй, в эту близость. Они забыли обо всем остальном, и единственное, что было важно, это они и этот момент. —Внезапно Бенкендорф отстранился от Николая и посмотрел на него с серьезным взглядом—Коленька, что же ты со мной творишь.. —Романов хрипло посмеялся, ехидно улыбаясь—Взаимно ,cher, взаимно. Они друг другу улыбнулись. Александр Христофорович ведёт Романова к кровати. Аккуратно укладывая Николая на царское ложе. Он наклонился к младшему и поцеловал его в шею, оставляя по ощущениям пылающие отметины, которые придётся долго скрывать под каким-нибудь шелковым платком, привезенным прямиком из Европы. Бенкендорф дрожащими пальцами стягивал одежду с младшего, парадный мундир полетел в неизвестном направлении, впрочем, им не до одежды. Александру наоборот, хотелось поскорее избавиться от неё. Его губы двигались вниз к плечам, чуть покусывая острые ключицы. Романов прикрыл глаза и откинулся назад, его голова упала на подушку. Он охотно подставлял молодое тело под умелые ласки Бенкендорфа. Александр Христофорович довольно улыбнулся, вслушиваясь в томные вздохи самодержавца. Бенкендорф не пропускал и миллиметра кожи своего мальчика, покрывая поцелуями грудную клетку младшего. Накрывая губами горошину соска, слегка оттягивая зубами, за что услышал неприлично громкий стон и почувствовал ладони в своих волосах. —Романов уже дрожал от возбуждения, каждое прикосновение Бенкендорфа оставалось горячим клеймом на молодом теле. Из уст, не переставая, доносились сладострастные стоны —Сашенька, умоляю тебя, будь чуточку быстрее.. — Бенкендорф самодовольно усмехнулся, переводя взгляд на до безумия желающего и раскрепощённого Романова. Граф провёл рукой по плоскому животику, опасно приближаясь к интимному месту— Быстрее? Kätzchen,ты действительно хочешь поскорее закончить? Обычно ты просишь быть медленнее, ну это когда удается что-то сказать между твоими прекрасными стонами... —Романов стыдливо уткнулся лицом в подушку, не желая смотреть в глаза Бенкендорфу. Каждый раз, когда граф говорил на немецком, Николай Павлович был готов расплыться в лужицу — Иди к дьяволу, Бенкендорф. Ты ведь прекрасно понимаешь, что я имею ввиду... — смущённо шепчет Романов, не поднимая взгляд на старшего. Хотя самодержец и так чувствует явную довольную ухмылку главы жандармов. —Ich habe meinen Teufel bereits gefunden. Und gab ihm seine sündige dusche— Бекендорф мягко улыбнулся, ведя подушечками пальцев по острой скуле. Поворачивая голову младшего так, чтобы видеть его лицо, —Und du musst dich nicht abwenden, ich möchte dein schönes gesicht sehen Брюки Романова познали ту же участь, что и парадный мундир, Бенкендорф небрежно кинул их в неизвестное направление. Александр Христофорович довольно улыбнулся, оставляя лёгкий поцелуй на щеке младшего, смахивая прилипшие пряди светлых волос. Романов ощущает горячие пальцы на сокровенном месте, из-за чего с губ срывается протяжный стон. Родные пальцы чуть надавливали на колечко мышц. В один миг надавливание сменилось небольшим проникновением, хоть такая процедура была для Романова привычной, но в последнее время они не заходили дальше оральных ласк, и сейчас все ощущается как в первый раз. И, если честно, было не весьма неприятно, лицо Николая Павловича чуть сморщилось, когда первый палец, наконец, полностью протиснулся в него. Это настолько долгожданное чувство легкой наполненности и едва ощутимого жжение заставили его чуть прогнуться в пояснице, все больше откидывая голову в подушки. Бенкендорф все это время шептал какие-то немецкие фразы, но Романов не мог понять его, он слышал лишь стук собственного сердца. Вот в него протиснулся уже второй палец, жжение осталось, а это чувство полноты очевидно усилилось. Александр Христофорович начал раздвигать пальцы то на манер ножниц, то просто тыкаясь в поисках чувствительной точки. В одно мгновение Романов выгибается неприлично сильно, у него завтра явно будет болеть поясница. Родные пальцы резко ударяют в заветную точку, и от этого у него появились звёздочки перед глазами. Жжение в это мгновение просто исчезает, оставляя место лишь давно не ощутимому удовольствию. Всё это вызвало у императора до чёртиков громкий стон. Пускай всё это и произошло за пару секунд после этого, Романов всё никак не мог отойти. Александр издал какой-то утвердительный звук, он добился того, чего так хотел. И родные пальцы продолжили надавливать на чувствительную точку, будто вдавливая её ещё глубже в горячие стеночки. Николай Павлович только и успевал на каждое надавливание отвечать стоном всё более и более жалобным. Романов невольно сжал свои ноги, даже не заметив, как крепко схватил чужую руку ногами. Вдруг пальцы его покидают, чувствительная точка ноет, а задница теперь ощущается странно, без постороннего тела внутри себя. Романов жалобно стонет или даже скорее скулит, прося, чтобы в него вернули эти замечательные пальцы. Александр Христофорович едва ли не рывками стягивает с себя одежду, не жалея пуговиц и дорогих тканей. Ничего, любимый оплатит новую. — Выбирай kätzchen, нежно и медленно или быстро и грубо? —Быстро и груб..—Романов не успевает закончить, как он опять чувствует давление на свой задний проход. Только теперь оно сильнее и больше. Бенкендорф резко входит в него по самое основание. Жжение возвращается с новой силой, от чего младший не сдерживает шипения, поняв, что он явно переоценил свои силы, Романов шепчет что-то на подобии "Подожди, я переоценил себя. Дай мне минутку" Когда жжение утихло и появилось какое-то новое чувство, будто чего-то не хватает, император кивнул, как бы говоря, что он готов. Бенкендорф, не отрываясь от чужого лица, начал быстро двигаться. Сначала он полностью вышел, а потом также резко вошёл обратно. Он опять задел ту самую зону в его теле, из-за чего Романов тихо застонал, откидывая голову назад, зарываясь ещё глубже в подушки. После этого Бенкендорф начал двигаться быстрее с каждым толчком. Он всё время задевал эту волшебную зону, теперь громкие стоны раздавались с каждым новым толчком, а меж этим вырываются какие-то неразборчивые просьбы. Николай Павлович просто таял, таял от переизбытка прикосновений, таял от стимуляции всего, даже того, о чём он не знал, таял от всех этих немецких пошлостей на ухо, таял, отдаваясь ощущениям полностью и без остатка. И если честно, уже ничего не соображал, кроме самого удовольствия, это всего, что он понимал, кажется, будто он был пьян, он не мог уже трезво соображать. Он даже не замечает, когда, наконец, кончает, лишь потом, когда он почувствует неприятную липкость на животе, он это понимает. Движения Бенкендорфа становятся еще более резкими и быстрыми, шлепки голой кожи друг о друга уже становятся обычным фоновым шумом. Николай уже, наверное, сорвал себе голос, так как стоны оставались такими же яркими, однако чуть охрипли. —Я..я почти всё...—сам между тяжёлыми вздохами предупреждает императора Бенкендорф. Его последние толчки сбиваются с хоть какого-то темпа, они становятся такими глубокими, будто это их последний секс в жизни. Последний глубокий толчок, и Романов чувствует, как внутри растекается вязкая жидкость. Тяжёлая отдышка, и Бенкендорф опускается на кровать, буквально кидая свое ватное тело на простыни— Прости, kätzchenr не успел среагировать.. — Романов, что старался привести себя в чувства, лишь посмеялся, переводя помутневший взгляд на графа, — Старость не радость? —Бенкендорф недовольно фыркнул, наигранно обижается, отворачиваясь от этого ехидного дьявола, —Ой, да иди ты, Коленька.. — Романов посмеялся, прильнув к мужчине сзади. Обвивая его руками, проводя ладонями по торсу Бенкендорфа, — Я тебя и таким люблю, geliebtet... —Бенкендорф фыркнул, но руки Романова не убрал, наоборот, прижал к себе— Fick dich, Kohl. —Николай Павлович усмехнулся, ехидно улыбаясь. — Только что ушел оттуда, признаться честно, мне там понравилось, teuer. Бенкендорф лишь посмеялся. Эту ночь они еще долго не могли уснуть.